Опаленные души

      Сны изменились, теперь Гермиона и Гарри не так часто воевали, больше учились. Суровые преподаватели разных «школ» и «курсов» учили молодых людей правильно воевать. Тактическая подготовка малых групп читалась очень серьезно. Приводились примеры, даже экзамены были, которых девушка привычно очень боялась.       — Сегодня экзамен, мне страшно, — проговорила девушка, которой была Гермиона, но молодой парень с такой знакомой улыбкой обнял ее. После того самого сна откуда-то вернулись чувства и эмоции, порадовав родителей, кстати.       — Не бойся, ты все знаешь, — уверенно проговорил юноша, в руках которого становилось тепло и уютно даже во сне. — Не фрицам экзамен сдаем.       — Все равно страшно, — Гермиона прикрыла глаза, наслаждаясь отдыхом и покоем. Всего только неделю назад они перешли линию фронта, успешно выполнив задание командования, и вот опять курсы. Все дальше от линии фронта уходила разведка, все больше знаний требовалось диверсантам, все строже становились наставники.       — Ватутина и Варанов! — это вызвали их держать ответ перед внушительной комиссией. Подтолкнув девушку, Гарри смело шагнул вперед.       Разумеется, Гермиона все отлично знала, как и юноша. Спокойно, обстоятельно они рассказывали, дополняя друг друга, чем вызывали удивленные переглядывания комиссии. Наконец из-за стола встал совсем незнакомый старик в каком-то белом балахоне. Он внимательно посмотрел в глаза молодым людям и заговорил:       — Вы воины. Воины русской земли, где бы ни родились и на каком языке бы ни говорили, — произнес он, отчего исчезла комната с комиссией, остались только они и этот странный старик. — Я не вижу, где вы и что с вами, но вы всегда должны помнить — вас ждут дома. Возвращайтесь.       Проснувшись, девушка некоторое время не могла прийти в себя, ошарашенно молчал и Гарри. После того сна… с гестапо… В общем, они спали в одной кровати, даже у родителей Гермионы не хватило душевных сил разлучить молодых людей.       — Что это было? — по-русски спросил Гарри. С каждым днем они все чаще говорили именно по-русски, не очень понимая, с чем именно это связано.       — Не знаю, милый, — девушке очень нравилось называть юношу именно «милым», демонстрируя ему тем самым, что он — единственный. — Наверное, это что-то значит…       — Мы узнаем, — пообещал он, надев штаны. Сидя на их общей кровати, Гарри очень нежно провел рукой по ноге Гермионы, ощущая ее бархатистую кожу.       — Сейчас замурлыкаю, — пообещала улыбающаяся девушка. — И мы никуда не пойдем.       — С днем рождения, родная, — вдруг произнес Гарри, заставив Гермиону замереть. — Сегодня у нас праздник в твою честь.       — Ой… Спасибо! — разумеется, сразу же молодые люди никуда не пошли, будучи занятыми друг другом. — Забыла, представляешь?       — Главное, что я помню, — хмыкнул какой-то очень красивый сегодня по мнению девушки юноша. — Ты очень красивая, просто чудо какое-то.       Праздник, организованный этим молодым человеком, удался. Отметя фейерверк, Гарри учел все остальное, даже торт, но самое вкусное юноше удалось достать с большим трудом, потому что настоящий бородинский хлеб в Великобритании найти было не очень просто. Продававшийся только в русских магазинах, он был настоящей редкостью. Впрочем, командование базы пошло навстречу молодому человеку, честно поделившемуся с начальством всеми знаниями о Магическом Мире.       После торта, после застолья с песнопениями, Гарри взял где-то добытую гитару и удалился с Гермионой в комнату. Уставшая Эмма пошла отдыхать, а вот Марк присоединился к ребятам. Понимая, что празднество продолжается, тем не менее он не хотел «засветить» ни себя, ни дочь с «зятем» перед руководством базы. Проверив, отключено ли прослушивание комнаты, мистер Грейнджер увидел, что делают дети, почувствовав себя снова зеленым пацаном. Три жестяные, бог весть откуда взятые, кружки. И спирт на донышке. Невозможная, невероятная сцена… Откуда Гарри смог достать все это, даже Марк не представлял себе.       — Ну… За Победу! — вставая, по-русски произнес юноша, в глазах которого не было детства, рядом поднялась и девушка, опрокидывая в себя обжигающую жидкость. — Закусывай.       — Да, Гарри, — улыбнулась Гермиона, сунув в рот кружок сухой колбасы, краем глаза проследив за тем, как выпил ее папа. Девушка переглянулась с Гарри, едва заметно кивнув.       — А теперь сладкое, — Марк замер, увидев выражение лица дочери. Она так даже на шоколад не реагировала — с таким предвкушением, со счастливой улыбкой глядя на то, как ее жених отрезает внушительный кусок черного хлеба, мажет его слоем масла в палец, наверное, толщиной и посыпает сахаром. Много-много вредного для зубов сахара, но с какой счастливой улыбкой Гермиона взяла в руки этот десерт, пришедший из очень давних времен. Это невозможно сыграть, это просто нужно чувствовать, и мистер Грейнджер, расширив глаза, смотрел на то, как дочка наслаждается своим самым лучшим десертом. Сколько у нее счастья в глазах. Этот хлеб — он был не просто десертом, он был символом. Символом, понятным только им — прошедшим через войну.       — Бьется в тесной печурке огонь… — слегка подстроив гитару, по-русски запел Гарри, и вскоре уже два голоса выводили фронтовые песни той далекой войны. Марк, не выдержав, начал вполголоса подпевать, заставив Гермиону заулыбаться еще счастливее. А когда она запела, глядя в глаза юноше: «Иди любимый мой, родной», столько силы и любви было в каждом ее слове, в каждой строфе песни, что слезы вытирал уже мистер Грейнджер.       — Это самый лучший день рождения, — призналась девушка перед тем, как ложиться спать. — Спасибо, любимый.

***

      Вероника Ивановна Камышина перебирала старые фотографии. Тридцать лет прошло с тех пор, как бесследно исчезла доченька, смотревшая на мир своими яркими зелеными глазами. Тридцать лет Камышины, милиция и КГБ искали девочку, пропавшую из советского постоянного представительства в Великобритании. Казалось, они перерыли всю страну, но так и не нашли пятилетнее солнышко… Вглядываясь в старые фотографии, Вероника Ивановна, растратившая все свои слезы, с грустью смотрела на поблекшее цветное изображение ее Мариночки. До сих пор не верившая в то, что ребенок просто погиб, женщина не теряла надежды.       Звонок в дверь прозвучал внезапно. Товарищ Камышина встрепенулась, поднялась, отправляясь к дверям. Муж был на работе, дети разъехались… Маша вышла замуж, подарив внуков, таких же зеленоглазых, как и она сама. Витенька тоже обзавелся семьей, служит где-то во Владивостоке на жутко секретном корабле. Некому было в это пятничное утро звонить в дверь, но тем не менее Вероника Ивановна подошла и с затаенной радостью распахнула дверь, за которой обнаружился генерал Субботин — старый друг семьи.       — Здравствуй, Вероника, — поздоровался он, принося с собой подсознательное ощущение какой-то сказочной радости. — Пустишь ли?       — Заходи, Саша, — улыбнулась женщина, вопрошая взглядом, с чем пришел в рабочий день такой занятой генерал. Сама Вероника Ивановна работала в больнице и сегодня отдыхала. — С чем пришел?       — Ничего от тебя не скроешь, — улыбка генерала погрустнела. — Пойдем, расскажу, что удалось узнать.       — Рассказывай, — нетерпеливо потребовала женщина, усадив гостя за стол и сервировав чай с баранками, принесенными только вчера мужем из булочной.       — Вот смотри, — Субботин достал из внутреннего кармана пачку фотографий. Он выложил их перед женщиной. На всех них улыбался или хмурился, а на одной и вовсе — шел в бой один и тот же мальчуган. Что-то в нем было знакомое, такое, что заставляло сердце замирать. — Это твой внук. Зовут Гарри, и он… сирота.       Не сразу поняв, что это значит, Вероника сначала вгляделась в лицо мальчишки, с которого на нее смотрели такие знакомые глаза, а потом, осознав, тихо заплакала. Она переживала гибель дочери с такой болью, будто не было этих тридцати лет, будто и не устали уже искать малышку…       — Как же так, Сашенька? — сквозь слезы спросила женщина. — Почему?       — Марина оказалась волшебницей, потому и найти не могли, — вздохнул принесший эту весть генерал. — Очень хорошо ее спрятали, мы еще узнаем, кто и зачем.       — Понятно — зачем, кровь волховская… — прошептала Вероника, досадуя на себя, что не подумала об этом за все тридцать лет. — А внук?       — Он Воин, Вероника. Стихийная инициация, если бы не девочка его, не выжил бы, — вздохнул Субботин.       — Я хочу его увидеть, Саша! — потребовала товарищ Камышина, становясь той самой несгибаемой женщиной, которой боялось даже Четвертое Управление. Вероника работала в больнице, относившейся именно к этому загадочному для обывателя управлению. — Надо — до Генерального дойду!       — Мы работаем, Вероника, — твердо взглянул в глаза женщине генерал Субботин. — Мы работаем и делаем все возможное, это не так просто.       — Внучек… — улыбнулась женщина, знавшая смысл слов «стихийная инициация». — Оставишь фотографии?       — Все оставлю, Вероника, не зверь же я, — Александр понимал, что пацана примут, что было очень важно. — Они там вдвоем половину магов настрогали…       — Воины… Полвека не было воинов, а они просто так не появляются, Саша, что-то там страшное готовится, — серьезно глядя в глаза генералу, проговорила Вероника Ивановна, заставляя подобраться Субботина. Вероника могла «видеть», это знали многие, поэтому ее слова стоило принимать всерьез, а агенту «звезда» готовиться даже не к эксфильтрации, а к эвакуации.       Две очень серьезные организации Страны Советов начали готовиться. А где-то вдали спала счастливая девушка, даже во сне продолжая радоваться своему юноше. Гермионе снились минуты тишины… Когда боя нет, и солдаты могут отдохнуть…       Девушка, которой была Гермиона, сидела в блиндаже. Работы для санинструктора не было совсем. Ее Гарри лежал на узкой скамейке, уложив голову ей на колени. Гермиона гладила волосы офицера, на минуту всего прилегшего отдохнуть, пока фрицы опять чего-то замышляют. Может быть, через минуту с неба упадут бомбы или же начнется артобстрел, но сейчас можно было просто посидеть, наслаждаясь упавшей с неба тишиной. Можно было помечтать… Вот закончится война…