Узлы не морские, морская только рыба

Глаза, заплывшие кровью, красные, шерсть на загривке вздыбилась — не человек, массивное чёрное нечто. — Пап? — под ногами с грохотом валятся бутылки, оставшиеся после вчерашнего застолья, если так вообще можно выражаться в отношении поминок на сороковой день. — Я растил солдата, а не девчонку! — голос хрипит, срывается на рык, так что Олег, следуя инстинкту, подаётся назад, наступая на одну из бутылок, поскальзываясь и теряя равновесие. Чёрные когти впиваются в кожу на руке, раздирают до крови, так что слезы сами собой брызжут из глаз: отец его хватает, не ловит. Лёгкие будто каменеют от приступа страха, никак не выходит выпустить воздух, только ещё больше вдохнуть, так и норовят лопнуть от переизбытка воздуха, как воздушный шарик. «Этого нет ничего. Этого нет ничего», — непрекращающейся мантрой в голове, зажмурив глаза, пока от локтя до запястья растекается теплое и красное, пачкая обычную человеческую кожу, без какого-либо следа звериного нутра. Но нос уже чувствует, как зашкаливает тестостерон в чужой крови, отдавая горечью в рецепторы. Пальцы вцепляются в чёрную шерсть в ответ, в попытке хоть сколько-нибудь ослабить хватку, и тут же соскальзывают, после громкого и командного: «Смотри на меня!» Олег распахивает глаза, чувствуя, как сердце в грудной клетке заходится в предынфарктном состоянии. Закатное солнце падает яркими рыжими пятнами на постель. Этого ничего нет. Уже. Это всё давно закончилось, и не случится уже никогда. Опирается на локти, приподнимаясь. Только теперь развязывает фартук на шее — не собирался он засыпать, но последнее время почему-то так и клонило в сон. Наверное, если бы не кошмары, Волков бы круглые сутки спал. Но его спасение от всех кошмаров, как всегда, задерживалось на работе. Наверное, когда-то давно он и повëлся на это всё не от глубокой и всепоглощающей любви, а просто потому, что хотелось высыпаться хоть иногда, но было это так давно, что теперь быть в этом уверенным наверняка уже не получалось. Волков идёт на кухню, чтобы повесить цветастый фартук на специально выделенный для него гвоздик в стене и найти на кухонном столе телефон. За несколько минут этих шатаний и гудков солнце успевает спрятаться за высотки почти до конца, только рыжий ободок остаётся торчать, грея последними лучами. Олег смотрит на него, на своё отражение в новеньком стеклопакете, пересчитывает несколько шрамов от пуль, два из которых чуть ниже пупка приходятся, и отсеченный когда-то очень давно кончик хвоста — отец солдата растил, вот он солдатом и вырос, приняв в первые двадцать лет жизни столько неверных решений, что не сумел от последствий избавиться и к тридцати. — Ты в обезьяннике решил на ночь остаться? — это даже не было шуткой, Игорь правда мог. — Предупредил бы, я бы хотя бы ужин завёз. Голос звучит почти обиженно, первое время Волков себе таких собственнических замашек не позволял, но теперь, спустя почти четыре года, в открытую ненавидел все внеурочные часы и даже иногда говорил Фёдору Ивановичу на застольях, что «Это уже слишком». — Две минуты и буду, — Олег только теперь слышит топот и то, как со скрипом открывается дверь подъезда. Сам на себя злится — немного недотерпел. Игорь пахнет улицей, потом и всеми распустившимися в клумбах по весне цветами разом. Олег смотрит на него недоумевающе, будто пытается решить задачку из учебника по математике за четвёртый класс, и ведь справляется, находя зажеванные в замок мелкие лепестки: — Взрослый уже, если хотел порадовать, мог бы и в цветочный зайти, а не клумбы грабить, — гогочет, силясь подцепить лепестки короткими ногтями, чтобы наконец рвануть вниз собачку замка. — Да я не… Там, короче, воришка один побежал через парк, я ему подножку поставил и… — начинается каждодневный рассказ о порче городского имущества, пока Игорь где-то внутри черепной коробки не переключает передачу с рабочей на их, семейную, вскидывая брови в неприкрытом удивлении: — А тебе надо? — не то чтобы это могло стать проблемой, просто ему действительно ни разу не приходило в голову дарить Олегу цветы, а теперь вот стоит и виновато пол подметает хвостом. — Можем сойтись на охапке петрушки и лука перьями, — тут же предлагает Олег, и это в голове у Грома, как ни странно, укладывается лучше, чем букет из сто одной розы. Он снимает ботинки, поддевая пятку носком, кепку вешает на отдельный крючок, обнажив слипшиеся от пота короткие кудряшки и дав наконец-то примятым ушам встать торчком. А после, раздевшись, коротко целует в уголок губ, царапаясь о щетину: — Для тебя — хоть целый салат! — счастливо жмурится, чувствуя, как чёрный пушистый хвост обвивает спину, не давая сделать теперь и полшага назад. Игорю вообще нравилось то, что дома его ждут. Наверное, потому что это так сильно перекликалось с детской привычкой — когда он возвращался из школы, дома всегда кто-то был. Может, поэтому, когда счастливое детство закончилось, он уходил в работу настолько, что, если и приходил в родную квартиру, то только чтобы вырубиться без памяти, а с утра снова как можно быстрее сбежать. Будто бы эта квартира сама по себе была какой-то незаживающей раной, от родительских вещей до наклеенных ещё до распада Союза обоев. Обои эти всё ещё были на прежнем месте, пожелтевшие и прокуренные, но рана теперь затянулась и зажила. Удивительно, как один человек со всеми своими ритуалами и привычками может вернуть четырём стенам статус дома. Ещё более удивительно, что, сколько бы Гром ни пытался до этого сделать то же самое сам, выходило из рук вон плохо. Хотя, казалось бы, ничего сверхъестественного, но даже если бы он поставил пепельницу на окне, та бы не наполнялась окурками сама собой, а так Игорь, даже когда приходил только на ночь, всё равно видел, что здесь, в квартире, весь день кипела жизнь. На окне оживал с приходом весны фикус, окурки складывались горкой в пепельнице, пахло свежей едой, и в последних лучах закатного солнца в воздухе летала шерсть. — Сегодня не рыбные? — у Грома лицо сияет счастьем от осознания, что купленная на той неделе на рынке скумбрия наконец-то кончилась. На деле же Олег просто сунул её в морозилку, решив, что пытать Грома ещё дольше, это уже нездоровый садизм. Он соскабливает слегка пригоревшие куски мяса со сковородки, обжаренные только сверху, а внутри — сочные и кровавые, обычные люди такое жалуют не всегда. Вместо стандартных гарниров — овощи, и те занимают на тарелке меньше половины места — они-то мясо в основном едят. Гром уминает тарелку со скоростью света, так быстро, что Олег даже не успевает докурить, когда упирающуюся в стол руку благодарно лижут — надо же, после рыбных котлет Игорь так не делал, видимо, бунтовал. — Добавки хочешь? — Волков улыбается совсем слегка, играет бровями, чешет за ушком когтями, вылезшими непроизвольно и неконтролируемо: он вообще отвратительно плохо управлял степенью обращения. — Шеф-повара хочу, — слышит в ответ. Удивляется даже, что Игорь настолько бодрый к среде, что ещё не храпит на кровати без задних ног. — Фирменное блюдо, в смысле? — переспрашивает, делая вид, что не понял, хотя сам уже дёргает петельку на собственных серых спортивных штанах — единственном элементе одежды и, потушив сигарету, ягодицами упирается в стол. — Ну, типа. Фирменный соус и вот это всё, — Игорь смотрит на него, как на только что поданное к столу блюдо, придвигается, так и не встав со стула, смотрит снизу вверх таким голодным взглядом, будто только что тарелку мяса с горкой не проглотил, и носом в пах упирается. Волков видит, как у того под одеждой отрастает шерсть и дыбом встаёт на загривке. Запускает пальцы за шиворот — не то разминает, не то просто чешет, прежде чем потянуть футболку наверх, заставляя избавиться от пропахшей потом одежды и получая умиротворенное урчание в ответ. Клыки впиваются в живот, аккуратно под шрамом, будто запуская ответную реакцию организма — следов от укуса даже мало-мальски не видно, потому что поверх тут же нарастает густая тёмная шерсть, а кожа становится по-собачьи грубой и толстой, будто бы Гром всерьёз напал и хотел прокусить. — Я тоже соскучился, — в ответ на спущенные до колен спортивки. Дальше Олег их стягивает сам, помогая себе когтистыми задними лапами и отпинывая куда-то под стол. Игорь, видимо, только этого и дожидался, потому что, едва Волков перестаёт возиться, проходится языком по привставшему члену и, неловко кольнув клыком, берёт до самого основания, пока это ещё можно сделать без раздражения нëба. — Вот прям так сильно? — сверху срывается стоном. Во рту хорошо, мокро и тепло. Олег, на самом деле, любил то, как Гром к нему относился. Не столько даже сам секс, сколько это урчание в покрывшийся шерстью лобок и руки, обнимающие спину. Олегу нравилось то, что его любили — это принять было сложнее всего, отказаться от своей самодостаточности и независимости. — Мы же не сломаем стол? — Игорь говорит это на полном серьёзе, нехотя выпустив член изо рта, потому что он стал некомфортно большим. У них стеклопакет-то был новеньким, пластиковым, только оттого, что прошлый они абсолютно случайно выдавили наружу во время подобных занятий — столько треска было, когда стекло выпало с четвёртого этажа. Олег ерзает на столе в попытке заранее проверить на прочность, тот слегка скрипит и шатается, но не трещит по швам. Сглатывает, глядя в помутневшие серо-голубые глаза: — Если сломаем, то завтрак будет в постель, — предлагает, сжимая пальцами давно зажившую рассечину на стоячем ухе и, кажется, их обоих в полной мере устраивает этот вариант. Игорь втягивает когти, Волков сам так бы не смог, поэтому смотрит, как зачарованный, хотя видел эту магию не раз и не два. Нет, у Грома тоже были ситуации, когда, чтобы привести его во вменяемое человеческое состояние, нужно было оттаскать за загривок и прикусить за бок, но пока никого не убивали и не жгли его родной Питер, контролировал он себя, кажется, на все сто процентов. У Олега было как раз наоборот, обычно он даже пальцы в неположенные места не совал, зная, что в любой момент может выскочить коготь. Предпочитал лезть языком — тот-то уж точно слишком колючим не станет и не нанесёт никаких травм, зато, когда палец стоял на прицел, и обстановка была вокруг нервной, его как будто отпускало — привык жить на пороховой бочке, привык, что иногда нужно отбросить эмоции и поступать, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Пальцы тот даже не смачивает, знает, негодяй, что немного по сухому потрёт, толкнется внутрь двумя, раздвинет, и в слюне не будет уже совершенно никакой необходимости — само потечёт. Олег уверен, что этот диалог они из слова в слово повторяют не в первый раз: — Меня не нужно тянуть, — физиология, мать её, хватает малейшего возбуждения. С Громом вот всё иначе, там нужны эти танцы с бубнами, смазка с полки на тумбочке и осторожность. А ему не надо, точнее, вовсе необязательно, потому что боль, если и будет, то коротким уколом, и уже через секунду приятное ощущение полностью затмит её. — Мне так нравится, — Игорь пожимает плечами, как и всегда, не врёт. Смотрит так пристально, что рефлекторно хочется отвернуться и переждать этот неловкий момент, прикинувшись декоративной вазой на столе. — Вгонять меня в краску? — Олег знает наизусть, что это его последняя вменяемая реплика, всё, что будет дальше, можно будет на утро списать на состояние аффекта. — Пальцы в тебя вгонять, — поклон. Занавес. Олег чувствует, как пальцы входят до самых костяшек, плавно по дуге, давят на стенки внутри. Смазка вытекает, густая и слегка белесая, почти до кистевого сустава — Игорь знает, что, если постараться, то дотечет до локтя. Борется между желанием наконец стянуть брюки и проникнуть в пульсирующее и горячее и дразнить, пока Волков не начнёт угрожать ему расправой. — Я бы не стал издеваться над человеком, у которого за спиной лежит ножик, — он даже не смотрит в сторону холодного оружия, просто, раскрыв рот, пялится в потолок. Игорь почти физически чувствует, как от частого дыхания повышается температура в помещении и излишне быстро начинает сгорать кислород. Крупная и густая капля сантиметров пятнадцать не дотекает до локтевого сустава. — Так лучше? — переспрашивает Игорь, легко добавляя третий палец и вгоняя их резче и порядком грубее, ровно в той степени, чтобы Волков, охнув, захлопнул рот — стены здесь тонкие, а косые взгляды соседей ему никогда не нравились. Олег хочет сказать, что так только хуже. А ещё хочет попросить, чтобы Игорь сделал ему «совсем отвратительно», но вместо этого просто ерзает на столе, силясь вывернуться так, чтобы пальцы касались, где надо. После, чувствуя, как теплым дыханием опаляет головку члена, и вовсе с силой сжимает кучерявую голову бёдрами, так что только уши и остаются торчать. — Блядь, Игорь, — ругается, хотя голос звучит позорно довольным, и откидывается назад, цепляясь когтями за противоположный конец стола, втыкая их внутрь деревяшки. — Если я кончу раньше, то мы оба потом пойдём в душ и спать, — эта угроза работает значительно лучше, чем упавший с края стола тяжёлый мясной топорик. Игорь достаёт пальцы, даже выпускает когти, скребёт по заросшим шерстью бёдрам, просит его отпустить, пока Олег мысленно считает ещё до пяти или трёх, не давая сделать и вдоха. Даже потом ноги расслабляет нехотя, затаив дыхание, наблюдает за тем, как Игорь торопливо выплёвывает член, чтобы вдохнуть, а слюна ниточкой так и тянется к покрасневшим тонким губам. Красиво. Красиво ровно в такой степени, что сравнивать уже не с чем. В глазах Волкова Игорь давно переплюнул белые ночи, алые паруса и зелёные баксы, несмотря на отсутствие какого-нибудь сверхъестественного окраса или длинных, висячих, кудрявых ушей. Гром был хорош, как яичница с утра на завтрак — прекрасен именно в своей простоте. Олег, пользуясь секундным замешательством, картинно ставит ногу на пах, давит до звучного скулежа, трет и снова давит, пока у самого слюна едва ли не начинает стекать по подбородку: — Снимай быстрее, — не просит, командует, освобождая и умещая кончик ступни на стуле, аккурат между ног, а другую ногу и вовсе перекидывает через плечо, чтобы кожей ощущать сбившееся дыхание, вздрагивая, когда клыки едва ли не протыкают человеческую кожу, пока хвост жгутом обвивает щиколотку раза на полтора и едва ли не ползёт змеей вверх. И вот Олег уже сам скулит, нарочно пододвигается ближе к краю стола, чуть ли не на половину свесив зад. Теперь уже очень надо, просто катастрофически, так, что от желания сводит челюсть, и она сама собой начинает ходить, выталкивая из глотки слова: — Пиздец как зудит, пожалуйста, — Олег, как школьник, которому только что в руки попал иностранный словарь, сколько ни пытался лучше изъясняться — не смог, но всё равно ведь поняли, или просто желания у них у обоих совпадали, как карты в новенькой колоде — Игорь даже не удосуживается до конца снять брюки, только спускает примерно до середины бёдер. Хватает под колени и с тихим рыком прижимается ближе, так что Олег ощущает щекой, как вибрирует гортань, а голос, кажется, вовсе где-то в голове звучит, не над ухом. Он прямо туда, где вибрирует, втыкает клыки, чувствуя, как начинает сипеть гортань. Игорь не загнанный в ловушку зверь — он не вырывается, и только поэтому, наверное, сохраняет глотку не продранной, целой, хотя на языке и чувствуется солоноватый вкус крови и пота. Когда член начинает входить внутрь, Олег и вовсе с трудом контролирует хватку, стараясь размеренно вдыхать носом и случайно не прикусить слишком сильно. У Грома есть средство обороны, но кожа под зубами всё ещё нежная, человеческая, с красивым красноватым подтоном, на котором легко расцветают синеватые следы. А потом становится слишком хорошо и много, и вкус становится ярче, вместе с хрипом на ухо, так что Олег соображает разжать челюсть и все отмыть языком: — Игорь, — ругается, — я ведь могу и убить! — Но не стал же? — до основания узла плавным движением. Игорь убирает руку из-под колена, чтобы обвить её вокруг талии. Олег быстро соображает сцепить их за спиной крест-накрест, когда пресс устаёт просто на весу держать, чтобы было слегка удобнее. Хвост, как крюк, цепляет за шею, щекочет тщательно вычищенной шерстью: — Пока не придумал, за что. Волков думает, что, если Игорь его разлюбит, то он непременно похоронит его рядом с могилой отца. Думает в шутку, потому что, если начнёт всерьёз об этом думать, то что-то непременно кольнëт в груди. — Давай, значит, вместе, любовь моя, думать будем, — так, что даже понять не выходит, от толчка или от слов по позвоночнику простреливает электричество. Уши, было упавшие, встают торчком, как от сигнала тревоги. — На твою шкуру и без меня очередь, — Волков сдаётся позорно быстро, тянется, чтобы получить в морду укус-поцелуй, скулит и стонет, не отрываясь, слюняво вылизывая щеки, подбородок, и рот: — Знаешь, я уж точно торопиться не буду, — шепчет куда-то на ухо, обрываясь на середине, чтобы ухватить пастью чуть больше воздуха, — слишком с тобой хорошо. Игорь почти хохочет — защитная реакция, — а кто сказал, что бравым полицейским псам легко принимать такие комплименты в свой адрес? Потом уже, отсмеявшись, меняется в лице — явно что-то замыслил. — Просто хорошо? — вскидывает брови, выскользнув почти полностью, так что по кухне разносится недовольный вздох. И тут же обратно толкается, так же резко, как резко привык замахиваться, чтобы поставить фингал. — Очень, — Волков закусывает губу, втыкает когти в наконец-то заросший загривок без страха теперь навредить, но говорить старается спокойно, даже безэмоционально, мол: «Не дождешься, большего не скажу» Знает же, что не просто, так хули спрашивать? Наверное, если бы перед Волковым положили листок и заставили писать сочинение на тему «Как я провëл тридцать лет жизни», он бы с лёгкостью уместил все, что было до, в пару простых предложений, будто бы жизнь до Грома была фальстартом. Игорь улыбается. Толкается снова и утыкается лбом в плечо, чтобы спрятать слепящие искры в глазах. Наматывает хвост на кулак, ускоряется, потому что до безумия хочется вытрахать эту дурь, хоть и не получалось ещё никогда. Лижет прямо по шерсти, игнорируя неприятное чувство на языке и, наклонившись к уху, заявляет: — А мне не просто хорошо. Мне охуительно, — даже не привирает, нет необходимости. Внутри так горячо, что, будь Гром железякой, непременно б расплавился. Но он не железяка — у него низкая теплопроводность, хотя кровь и закипает от жара и громко стучит по барабанным перепонкам так, что за собственным сердцебиением вокруг ничего толком не слышно. — Если я раньше кончу, мы тоже в душ и спать? — спрашивает, чувствуя, как кончик хвоста недовольно стучит по запястью, и ноги усиливают хватку, заставляя бёдрами до боли вжиматься в стол. — Только попробуй, — Олег воспринимает угрозу как-то слишком всерьёз, больно кусает за щеку на всякий случай, чтобы предотвратить возможность эякуляции, но все равно не может втянуть когти и вернуть руки в более человеческое состояние, чтобы обхватить член. — Гром! — ругается, отбирая хвост, и угрожающе накидывает его на шею, будто бы тот настолько длинный, что может не только кадык щекотать, но и свить петлю. — Так? — шутливо спрашивает Игорь, поддевая пальцем уздечку, играет на ней, как на струне, пока его инструмент не начинает звучать как надо в ответ. Потом уже, поняв, что его сейчас либо за лицо куснут так, что за ночь не заживёт, либо повыдирают клочками шерсть, опускает руку ниже, проводя рядом с растянутым отверстием, собирая смазку на пальцы и плотно обхватывая. Волков ничего одобрительного не говорит, только кивает с едва слышным рыком и жмурит глаза — значит, хорошо, значит, надо делать еще лучше. И Гром ускоряется, уверенный, что после таких физических упражнений заслужил ещё один ужин, он — псина, как-никак, его мёдом не корми — дай чего-нибудь заслужить. Например, ответное «охуительно», когда Олег окончательно сдаётся, отпускает Игореву шею и валится на стол на лопатки. Только судьи нет, чтобы начать обратный отсчёт, оглашая вслух заветные «Три-два-один». — Хочу узел, — своеобразное «Сейчас или никогда, Игорь». Волков, как наркоман, выпрашивающий дорогу, хотя и без того стоит на грани передоза. Вообще, без течки ему такие радости жизни не полагаются — получится больно оттого, что слишком глубоко. Он, когда впервые говорил это Игорю, сам себе не верил, а потом оказалось, что научные книжки и предостерегающая реклама по телику врут. Тело будто прошибает током, разряды бегут от самого копчика до черепной коробки и без разбора рикошетят в разные отделы мозга так, что и сперма пачкает живот, и ноги сводит до невозможности. А потом, через пару секунд, чувство эйфории и боли тухнут, уступая место ощущению пульсации. Такому, будто всё тело, все мышцы разом сокращаются, а не только где-то там. — Живой? — спрашивает Игорь. Олег утвердительно качает головой, только теперь чувствуя на языке привкус крови. Прикусил. Хочет приподнять я на локтях и сплюнуть куда-нибудь, но стоит только немного дернуться, как живот так ноет, будто там не член, а воткнутый прямо в задницу нож. Все же без течки получается слишком глубоко. — Блядь, — Олег падает обратно, ругается, поняв, как сглупил, решив устроить эту мизансцену в такой неудобной позе на жёстком столе. До душа им теперь далеко. — Я больше на такие уловки не поведусь, — обещает Игорь. Волков уверен, что это он тоже уже слышал, потому и улыбается нагло и широко, радуясь статусу «тех же грабель» и стараясь дышать размеренно и глубоко, чтобы хоть немного нивелировать ощущение того, что скоро лопнет, как воздушный шарик. — Щекотно, — выдыхает хрипло, чувствуя, как пушистый хвост обвивает бедро по спирали. А после стонет лениво и расслабленно, когда Игорь размазывает сперму по животу подушечками пальцев, огибая следы от пуль и надавливая чуть сильнее там, где, если верить его «рентгеновскому зрению», кончается член. И улыбка у него такая тёплая, что Олегу становится дурно. — Не смотри так, будто через полгода мы пойдём за ручку покупать распашонки, — начинает первым, будто в попытке пресечь мысль, которая может зародиться в кучерявой голове, несмотря на то, что они на берегу всё уже обсудили. — Я думал, мы сексом ради удовольствия занимаемся? — Игорь вскидывает брови, потому что больше ничего не может. Нельзя ему сейчас наклоняться, чтобы поцеловать и обнять, потому что непременно поменяется угол, и насколько в этот раз будет больно по шкале от одного до десяти, одному богу известно. — Так и есть. Большего и не выйдет, — нота вины в голосе становится преобладающей. Олег трётся щекой о протянутую ему руку и прикрывает глаза, спрашивая: — Как думаешь, сегодня мы надолго тут? Спина на жёстком столе ощутимо быстро затекает.