Узлы не морские, морская только рыба

Когда кладбище перестало быть таким грустным местом, Олег понял не до конца. Раньше себя приходилось пересиливать и заставлять, чтобы доехать до туда, а потом непременно испытывать чувство вины за то, как заросли могилы за год — плохой сын, про родителей совсем забыл. А потом вспомнил, и стало как-то иначе. — Я же две пары перчаток клал! — Олег ругается, нервничает, хлопает себя по карманам и ещё раз заглядывает в багажник, когда со стороны могилы за два ряда доносится крик: — Мы договорились проведать, а не что ты прополку будешь устраивать! — и, обернувшись, Волков понимает, что сам-то Игорь собрал уже хорошую охапку крапивы и тащит её в сторону обочины. — Так и знал, что это ты! — наверное, бегать по бороздкам между могил некультурно, и ещё более некультурно на глазах у сотен поблекших портретов на крестах задорно шлёпать Игоря по заднице, прежде чем стащить у него из кармана вторую пару перчаток. Благо никого вокруг уже не было — будний день, да ещё и вечер, не самое распространённое время, чтобы устраивать родительский день. — Эй! — Игорь прикрывает задницу оскорбленно, — Меня даже отец почти не порол, а ты! Нет, Грому правда нужно было очень хорошо постараться в детстве, чтобы ремня заслужить, но, благо ребёнком он был целеустремленным и талантливым, так что нарывался с заветной регулярностью. Так и теперь нарывается — люди с возрастом не меняются. Олег, впрочем, уже через полчаса обнаруживает что устал, что не так уж ему и нужны были эти перчатки — всё равно Игорь, пока он отвлекся на поиски, почти всё выдрал. Поэтому он их снимает, надевая на острый стержень ограды как пугало от птиц, и беспардонно прямо меж двух могилок садится на низенькую траву: — Цветы посадим и к твоим, — резюмирует. Пластиковые Олег не носил никогда, раньше раз в год живые таскал, а потом, когда стало проще здесь дольше десяти минут находиться, они уже вместе начали каждый год живые высаживать. Такие, за которыми ухода много не надо — никогда ведь не знаешь, когда в следующий раз придёшь. — Может, в следующий раз? — Игорь спрашивает, потому что солнце уже садится, и потому что у Олега явно одышка после этих догонялок и прочей связанной с уборкой возни, а посидеть в стороне, пока Гром сам всё закончит, тот согласится с копеечной вероятностью. — Не-а, я должен показать твоей маме, что нормально тебя кормлю, вон, даже щёк немного появилось! — упирается Волков, начиная неловко ржать, когда Игорь проверяет своё лицо на наличие щёк и грязью пачкается. — Ах ты! — Игорь вертит негодуя головой, а после делает пальцами козу и, на колени упав, грязнючей рукой угрожает Олегу таким же полосатым его сделать — Идёт коза рогатая за малыми ребятами… — приговаривает, удивляясь тому, насколько сильно, сидя на месте, Олег может назад наклониться не падая и вместе с тем беспрепятственно ругаясь, что он вот прямо сейчас, если Гром не прекратит, упадёт: сильнее, чем грязи, Олег боялся только щекотки. Наверное, поэтому после заветного «забодает» Игорь не тычет пальцами в бок, а просто сверху валится и целует, не испытывая никаких мук совести, что делает это прямо здесь — столько лет приходит сюда, что давно уже все свои. -Ай! — тихое и шипящие, Игорь мигом понимает, что нужно руками в траву упереться, чтобы так сильно на живот не давить, и точно так же мигом вспоминает, что там вообще-то щенок, а не плотный ужин, так что хвост из стороны в сторону начинает ходить. Олег, рукой рот зажав, хохочет до слез в уголках глаз, ей-богу, а другой рукой за ухом чешет, честно признаваясь после: — Если бы отец был живой, он бы нас обоих убил за то, что щенка заделали. — Мы просто как узнали, сразу бы обратились в полицию, тогда мой бы нас защитил, — родители в воспоминаниях у ребёнка вообще всегда чем-то на всесильных супергероев походят, и в голове с трудом укладывается, что сами они были сейчас такими же взрослыми людьми, как их родители в тех далёких воспоминаниях, только никаким всемогуществом и не пахло. — Не, он бы точно продул, — Олег абсолютно нарочно заедается, чтобы потом, упираясь ботинками в землю, пытаться со скулежом и воплями из-под Игоря выползти, когда он снова угрожающе сложит пальцы козой. А потом ворчливо обещает Грома тут жить оставить, рядом с его «крутым отцом», прежде чем разблокировать дверь машины. — Жаль, что они умерли раньше, чем мы познакомились. Ты бы им точно понравился, — выдыхает в открытое окошко Игорь и смотрит на свежевысаженные цветы. Идея выкопать уже проросшие на даче и просто подсадить их сюда, чтобы не нужно было ждать, пока взойдут, кажется ему почти гениальной — а так сразу пестрят, красивые, жёлтые, видно издалека. -Если бы было иначе, мы бы не познакомились вовсе, — Олег пожимает плечами и думает, что, если ради того, чтобы сейчас возвращаться домой с Игорем под мелкий моросящий дождь, нужно было весь предыдущий ад пережить, то оно того, несомненно, стоило. По радиостанции сквозь помехи играет что-то до беспредела романтичное, и он даже не пытается сдержаться, просто подпевает — рядом с Игорем можно. Рядом с ним вообще удивительно хочется жить. — Олег! Олег, тормози! — педаль тормоза в пол влетает так быстро, будто они на встречку выехали, Волков даже оглядывается по сторонам, пытаясь понять, в чем беда, и почему Игорь вынудил его прижаться к обочине. Запоздало пытается, тело-то слушается, не задавая лишних вопросов. — Я засыпал или что? — вопрос с опаской, вроде как нет, но если теперь положение его до такого доводит, то явно пора пересаживаться с ровера на общественный транспорт или такси. — А-а-а, не, — Игорь тянет, приглушив резкий всплеск энтузиазма, а прямо по левому борту машины красуется огромный баннер «Обручальные кольца для вас!» И, что самое главное, сколько бы Волков мимо этого баннера за окно ни пялился, ни он, ни вывеска магазина не исчезают, что значит, вовсе не обязательно было так громко вопить. А Игорь ведь привыкший, что, если автобус уедет дальше твоей остановки, то разворачиваться уже не будет, поэтому и вопил. — Мы же выбрать хотели вроде? — поясняет, кивая за окно, а у самого вся морда грязная, и в хвосте прошлогодняя засохшая листва — вид самый подходящий для посещения ювелирного магазина. Это Олег догадался морду оттереть и, пусть выглядел всё ещё весьма по-дачному, но хотя бы в глине золотые украшения измазать своим существованием не угрожал. — Ты хочешь сейчас? Ну, пошли, — соглашается, потому что, во-первых, от таких предложений никто залетевший ни разу за всю историю не отказывался, а, во-вторых, потому что Волкову до беспредела нравилось смотреть, как Игорь уверенно себя ощущает где бы то ни было, абсолютно не обращая внимания на внешний вид. Он даже немного завидовал такому отношению к жизни, по крайней мере, до тех пор, пока Гром на вопрос симпатичной девушки за стойкой: «Откуда они такие грязные», честно не ответил, что с кладбища. Нужно было видеть её озабоченное лицо, до того момента, как Волков не догадался добавить: — Родительский день, — и протянуть всё же Игорю пачку влажных салфеток. В целом, произведя неизгладимое впечатление на продавщицу, Игорь основную свою функцию выполнил, теперь ему оставалось только по мере необходимости примерять кольца, пока не подойдёт размер: — Обручальные, не широкие, без камней, чтобы не мешало и не цеплялось. — То есть, обычные обручальные кольца? — переспрашивает девушка, ещё не зная, что следующие полчаса будет стоять со скучающим видом, пока Волков будет сравнивать их все по ширине и толщине, вплоть до того момента, пока не найдёт идеальное, а потом ещё вдвое дольше будет ворчать оттого, что размер пальцев у них с Игорем окажется одинаковым, а кольцо такое всего одно, соглашаясь на второе точно такой же ширины, но чуть тяжелее и толще ровно за пять минут до закрытия магазина, когда присевший на подоконник ещё часом ранее Игорь уже начинает не только умиляться, но и зевать. — Выбирай, — на крыльце под моросящим дождём нетерпеливо затребует Волков. Им бы до машины дойти. Игорь знает, что просто попросить неудобное, у него не выйдет. Игорь понимает, что после таскания ведер с водой для полива, на ощупь он разницу в 0,3 грамма никак не отличит, поэтому, насколько хватает сил, напрягает зрение в сумерках, стараясь понять, какое из колец у Олега в ладони толще. Это очень важно, если тому выпадет «неудобное», он вряд ли когда-нибудь перестанет по этому поводу сокрушаться и ворчать, даже когда привыкнет, и оно больше не будет чувствоваться на пальце. — Это, — тычет пальцем Гром, и без всяких поцелуев и речей получает обручальное кольцо на пальце, а после долгий и внимательный взгляд чёрных глаз и пытливый вопрос: — Ну как? — Игорь сгибает пару раз руку на пробу, не чувствуя разницы, и широко улыбается, угадал ведь. Они еще минут десять будут стоять под этим навесом, прежде чем морось утихнет и позволит, не промокнув, до машины дойти. А потом всю оставшуюся дорогу Олег будет смотреть на абсолютно обычное кольцо на безымянном пальце и думать, что давно уже было пора. Наверное, еще в самую первую встречу. Кольцо и правда сидит как влитое на пальце. Даже готовить на удивление не мешает. Олег вращает его задумчиво по кругу в перерывах между перемешиванием картошки. Обед делает, стараясь лишний раз не отвлекаться на Игоря, получившего в отпуске «домашнее задание» в виде кипы незаполненных за предыдущие годы бумаг. Он, вон, даже мозоль на пальце натёр, Волков полвечера вчера смеялся, что, казалось бы, времена дрочки прошли, и вот тебе незадача. — Волч, а помнишь я в том октябре… — откуда-то со спины слышится. Не то чтобы у Олега была феноменальная память, просто все Громовские передряги у него от зубов отскакивали. Как-то на удивление просто было связанную с Игорем хоть каким-то боком информацию запоминать. Впрочем, наводки точнее, чем месяц, Игорь так и не выдаёт, обрывая фразу так резко, что Волков моментально на него оборачивается, отвлекаясь от созерцания шкварчащей на сковороде картошки. Тот будто призрака увидел, ей-богу, молчит и пялится, уши колом стоят. — В октябре… — Олег помогает, решив, что случилось какое-то короткое замыкание. Он и сам от таких время от времени страдал. Но Игорю, кажется, это вовсе не помогает. — У тебя кровь, — голос едва ли не шёпотом звучит, будто, если чуть повысить, то хлестать начнёт, как из перерезанной глотки. Теперь Олег понимает, откуда такое выражение лица. Зачем-то показания честного человека перепроверяет сам, заводя руку за спину и проводя по бедру. Липкая. — Скорую? — Игорь спрашивает. Волков головой из стороны в сторону вертит. Не хочет для всех жителей дома устраивать спектакль. Плиту выключает, заявляя коротко: — Ты поведёшь, я пойду переоденусь. Я в норме, да и быстрее будет, — последний аргумент, видимо, действительно дельным выходит, потому что Гром головой кивает в ответ. Олег впервые радуется тому, что пристегнулся, находясь с Громом в машине. Тот разве что светофоры и стороны дороги не игнорирует, вопреки правилам пересекая сплошную, когда кажется, что чуть быстрее движется одна из колонн. И, самое обидное, просто взять и сказать, что всё нормально не получается. Кровь оттуда течь не должна. Машина тормозит прямо у входа в больницу. — Идти можешь? — почти глупый вопрос. У Волкова разве что кожа на полтона бледнее обычного и то, скорее от волнения, чем от потери крови. Хочется сказать, что всё не настолько критично, но в голове крутится мысль, что дело не только в нём. — Могу. — Насколько опрометчиво была сказана эта фраза, Олег только после осмотра выяснит, когда хамоватый врач в отделении экстренной помощи со всеми вытекающими объяснит, что началась отслойка плодного яйца, порекомендует постельный режим и на рецепте напишет название каких-то таблеток, вручая его даже не ему самому, сразу Игорю с фразой: — А что вы после аборта хотели? Волнение за секунду сменяется злостью, по Игорю видно: вена на лбу набухает и взгляд становится холодным таким, рассудительным. Он точно должен был узнать об этом не так, хотя бы, чтобы сейчас не думал совершенно не то. Чтобы челюсть старательно не сжимал, стараясь удержать в лёгких ворох всплывших вопросов. С Громом такое бывает редко, но сейчас даже у него отрастают когти, втыкаясь в несчастный листок. — Когда это было? До того, как мы съехались? Ты мог бы хотя бы сказать, — вопросы очень логичные, учитывая степень их близости. Игорь их задаёт, уже сидя в машине, дотерпел же, не начал всё выносить на публику. Но допрос профессионально ведёт, всё же потомственный мент. Олег сам виноват в том, что Игорю даже в голову не приходит, что это было до их знакомства и секса. Сам же как-то сказал, что, думал, что он волк-одиночка, пока не встретились. Так ведь и было: никого не хотел, никого не любил, никогда. А молчал бы тогда, сейчас бы сказал, что по молодости, да по глупости. Не нужно бы было причины ночных кошмаров вслух восстанавливать: — До того, как познакомились. Я не хотел, отец настоял. Машина скорость сбавляет резко. Игорь ищет, где её совсем остановить — он не из тех людей, кто до последнего будет жать на педаль, даже когда внутри каша из эмоций и чувств, дикая, противная и с комочками. Показания со здравым смыслом абсолютно не сходятся — Олегу шестнадцати не было, когда умер отец. — Просто так получилось, — отвратительное пояснение. — Мы можем закрыть вопрос? — На том, что это был не наш щенок? Олег? — Игорь требует, потом трет переносицу, будто там где-то спрятан переключатель с собаки-ищейки на что-то более человечное и живое. И срабатывает же, щёлкает, ледышки во взгляде плавятся, растекаются в привычный полупрозрачного цвета океан. — Ладно, прости. Ты как? — Восемь из десяти. Просто тоже волнуюсь. Курить хочу отвратительно, — улыбается сдавленно, крутит на пальце кольцо. Волков думает, что будет обидно, если так всё и кончится, когда только стал немного заметен живот. А ещё думает, что у него столько лет было, чтобы всё рассказать, но нет же, дурак, тянул до последнего, до неизбежности. — Меня тогда прямо перед экзаменом стошнило. Отвели в медпункт, тест сделали и, ну, отца вызвали. Мне же пятнадцать было. А он, ну, ты знаешь. Я так и понял в этот раз, когда тебя за тестом попросил зайти. Тоже ведь полквартиры уделал. Игорю есть, что спросить, хоть в столбик вопросы записывай и двери машины блокируй, чтобы из допросной не убежал. Но он не на работе сейчас, и на соседнем сидении далеко не преступник — любимый человек. Он поэтому весь список откладывает на потом, видит же, что разговор непростой, и мучить не хочет. — В аптеку и домой? — спрашивает, повернув ключ зажигания, только хвост на чужие колени кладёт, обнимая бедро. — В аптеку и домой, — Олег кивает в ответ. Конца света не случилось. Апокалипсис по обоюдному сговору был отложен на потом. — Теть Лен, а че делать то? — надежда на какую-нибудь чудодейственную таблетку отказывается отступать. Телефон с включенной громкой связью лежит на столешнице, пока Игорь переворачивает солонку над сковородкой. Картошку, крути не крути, надо доделывать. — Пусть пьёт то, что выписали, лежит и постарается не переживать, — легко сказать. Хотя, Лене тоже может быть нелегко: внук, как-никак. Показания всё те же, никаких стопроцентных вероятностей. Гром руку, видимо, слишком сильно сжимает, так, что пластиковая крышка с мелкими дырочками отлетает, и горсть соли падает в самый центр сковородки. — Понял, ага. Держим в курсе. Отключишься? — а сам уже ложкой по сковороде скребет в попытке избавиться от излишков соли, в итоге просто собирая из центра дольки и промывая в раковине. Совсем уже готовить отвык, хотя раньше, в институте ещё, очень даже хорошо выходило. — Игорь, тебе помочь? — Олег как будто весь процесс настолько хорошо понимает, что без труда промашку определил по звуку включившейся в неположенный момент воды. Хотя на деле тому просто невмоготу «на шконке чалиться», даже по рекомендации врача. Безделье вообще вещь сложная и порой нестерпимая. — Уже почти всё. Лежи. — Картошка в итоге, конечно, получается пересоленной, настолько, что впору пару кусков хлеба отрезать, чтобы было, чем заедать. Зато на вид с красивой корочкой и просто идеально ровная — ещё бы, сам Волков резал. — Ужин в постель? — в руках, помимо тарелки с едой, таблетки и вода в бокале. — Всегда знал, что ты романтик. — Хорошие отношения, это когда жареную картошку несут, а не кофе с маленьким круассаном, которого едва на один зубок хватит. Олег в кровати двигается вплотную, до стенки, гармошкой смяв одеяло. Пробует, смотрит с улыбкой и ещё пару картофелин без раздумий на вилку нанизывает. — Что, даже не будешь ругать? — сам Игорь поступает с картошкой иначе: сверху томатной пасты слоем выкладывает на хлеб. Та ещё незадача — испортить блюдо в единственный на неделе день, когда они едят что-то человеческое. Чаще с возрастом перестало получаться, пищеварительная система уже не та, и избыток углеводов грозит несварением. — За то, что ты влюблён? — старая как мир примета, Олег не суеверный, но эту помнил и знал. Кажется, от Лены когда-то услышал, за новогодним столом, когда её муж ответственно взял на себя готовку гарнира. — Сделай мне так же, а? Хлеб с томатами и картошкой — это почти что пицца. Это почти что вкусно. Олег не почти что счастлив оттого, что есть кто-то рядом, и в такой ситуации не приходится выбирать между соблюдением предписаний врача и желанием не умереть с голоду. Он запивает водой таблетки, когда Гром, составив на тумбу тарелки, и, видимо, решив, что нет смысла торопиться их сейчас убирать, к нему на колени валится. Вроде спокойно лежит, но никак не может перестать стучать ногой по полу. Это нервное. И это неудивительно, Волков и сам бы пачку разом пошёл и выкурил, но ему вроде как ни сигареты теперь, ни ходить лишний раз нельзя. Поэтому Олег просто чешет Грома за ухом, перебирая короткие завитки тёмных волос, в попытке чем-то занять руки. — У нас щенок будет, — Игорь заявляет тихо, но без «наверное» и «может», хотя, по-хорошему, из них двоих один Волков дурак в достаточной степени, чтобы оптимистичного настроя не терять. А потом щекой к животу прижимается, такой горячей, что Олегу целиком и полностью становится жарко, хоть форточку иди открывай. То, что происходит дальше, для них для обоих, как для древних людей — гроза, событие необъяснимое. Такое, что дыхание невольно перехватывает и резко пересыхает во рту. Щенок, будто бы в подтверждение того, что он действительно «будет», переворачивается с бока на бок впервые так явно и ощутимо, что даже Игорь, так вовремя прижавшись, чувствует это щекой. Нарочно не отодвигается, наоборот, чуть плотнее жмётся, затаив дыхание. — Ты чувствуешь? — спрашивает, хотя всё давно уже кончилось, и больше вертеться тот, видимо, не собирался пока. Олег отвечает: — Ага, — а у самого, кажется, сердце удар пропустило. Если бы Игорь не спросил, он, наверное, списал бы это на психосоматику, а теперь смотрит, уши поджав, на чужое счастливое лицо и на то, как хвост, радостно виляя, неконтролируемо бьёт по пустой тарелке, и не верит. Не верит, что в жизни правда бывает вот так.