Узлы не морские, морская только рыба

Всё происходит как в сценарии низкобюджетного ситкома, думаешь: «Только бы не…» и это самое «не» в ту же секунду случается наяву. Олег тянет молнию на джинсах вниз, потом тянет вниз и сами джинсы, предлагая вслух: — Так давай тебе не вредных щенят заделаем, — в шутку, играя бровями, но звучит это почему-то так, что мурашки по коже ползут. Игорь думает, что, будь у него возможность, ни за что не отказался бы, а потом Олег больно кусает его за бедро, там, где уже успел оголить. — И заодно чистоплотных, — вздыхает, добавляя следом осуждающее: — Игорь! Олега можно понять, он из чулана сделал уютную квартиру. Не один, конечно, но вся инициатива непременно исходила от него. Волков говорил: «Надо паркет постелить», а после они оба корячились в коленно-локтевой все выходные, пытаясь сделать ровную укладку. Волков быстро расшнуровывает ботинки, даже умудряется поставить на пол так, что больше ни грамма уличной грязи не отваливается, вытягивает ремень из болтающихся на щиколотках штанов и заявляет строго: — Будем тебя наказывать. Говорить так, чтобы у Игоря от страха и предвкушения желудок сводило, вообще только Олег и умел. Наверное, если бы он повышал голос, звучало бы это не в такой степени убедительно, к крикам и ругательствам Гром на работе привык. И привык их полностью игнорировать, а теперь вот поворачивается на живот со спины под тяжелым взглядом. — Ты серьёзно? — спрашивает. Игорю вдруг и хочется, и колется, и даже стыдно немного, не за ботинки грязные, а за мысли в собственной голове. — Ну, ты же хочешь? — Волков и сам видит прекрасно, но на всякий случай переспрашивает и, сложив вдвое ремень, ласково водит по ягодицам поверх белья. Сам бы он точно не отказался попробовать, тем более что повод такой подвернулся, и всё можно списать на воспитательный момент. — Только со счётом давай, — предлагает Гром и сам без команды и просьбы поднимает бёдра, привстав на коленях и прогнувшись в спине. — По рукам, — слышно, как Олег улыбается. Когда столько с человеком живёшь, то научаешься без зрительного контакта эмоции на лице различать. Он цепляет пальцами резинку трусов, стягивает их до коленей и слово нарочно оставляет и джинсы, и нижнее бельё как путы на теле. С минуту гладит и мнёт ягодицы, чтобы разогреть — по холодному всегда выходит больнее. Потом старательно отгибает хвост вверх и прижимает его к пояснице ладонью, чтобы не представлялось возможным прикрыться. Целует коротко куда-то в ягодицу, прежде чем объявить: — Давай до десяти, — и тут же оставляет первый пробный удар ремнём, объявляя: — Раз. По правде говоря, Олег и на следующих не особо прикладывает силу, стараясь не перегнуть. Такими же «пробными» становятся аж четыре, прежде чем Волков устраивается достаточно удобно, и наматывает хвост на ладонь в пол-оборота, чтобы не выскальзывал. А вот на пятом шлепке он получает разом и первый стон, и красивый алеющий след от ремня, который зализывает, чувствуя какую-то внутреннюю необходимость. Фокус внимания Олег теряет катастрофически быстро, даже ремень из руки выпускает, чтобы развести ягодицы в стороны руками и протяженно мазнуть языком между ними. Игорь скулит в подушку от того, как приятно, и от того, как на контрасте болью горит место, где пришёлся последний удар. — Ещё пять, — Олег толком не понимает, он Грому напоминает или себе, но предупреждает: — Я ладонью, ладно? Ноги только расставь. Удар у Олега тяжёлый, Игорь не думал, что хоть когда-нибудь по собственной воле согласится под него попадать, а теперь кивает головой, послушно выполняя команды — тоже ведь дрессированный. Только бить Олег не спешит, просовывает руку меж ног, неудобно вывернув запястье, чтобы обхватить пальцами член, и ему сразу становится понятно — Игоря он мучает не за зря, Игорю нравится. Тот даже назад слегка подаётся, хотя по покрасневшим плечам и шее видно, что до сих пор смущается. -Хор-о-оший, — тянет Волков, гладит свободной рукой по спине, надавливая чуть сильнее в районе сгиба, а потом бьёт наотмашь так, что ему и самому обжигает ладонь. Игорь рычит в подушку, но член в ладони только твёрже становится. Волков старательно наглаживает ушибленное место, чтобы расслабить мышцы, когда слышит хриплое напоминание: — Шесть. — Это словно окончательно опускает вниз рычажок самоконтроля. Гром напоминает, что Олег ему должен ещё. Остаётся только самому себе кивнуть, разрешая, и отвесить пару хлестких, следующих сразу друг за другом, напоминая с улыбкой Игорю: — Ты же решил сам считать. Оказывается, голос Грома, когда тот получает по заднице, звучит просто умопомрачительно: Олег едва сам, заслышав рычащие нотки в счёте, не начинает стонать. Делает ещё удар, чувствуя, как пульсирует член в руке, и сам же давится воздухом от желания вылизать Игоря целиком и расцеловать. Он себе в желании этом не отказывает, сразу после десятого удара вжимаясь мордой между ягодиц и разлизывая плотно сжатое колечко мышц: — Ты бы только видел, какой ты красивый тут! — заявляет восторженно, оттягивая свободной рукой в сторону ягодицу, чтобы посмотреть на проделанную работу. С Громом намного сложнее, даже если хорошо вылизать, он так не раскрывается, только прямо как сейчас вокруг всё немного набухает, и само колечко будто не кругом начинает смыкаться, а вытянутым вертикально овальчиком. Игорь думает, что, если Волков продолжить просто на него смотреть, то он, как глупая-птица-феникс, в пепел рассыплется, наверное, поэтому он сам назад бёдрами подаётся, а после в кулак толкается: — Олег, я сфоткаю тебе, и можешь потом хоть целый день смотреть… — «А сейчас делом займись», — договорить он не успевает. Видимо, предложенные условия Волкова более чем устраивают, потому что он обратно наклоняется и толкается языком внутрь, вынуждая стоном оборвать фразу на середине. Кончает Игорь практически позорно быстро. Наверное, потому что от этих ударов все нервные клетки вдруг проснулись и начали слать в мозг свои SOS-сигналы от каждого прикосновения к чувствительным местам. Пытается отдышаться, слегка стыдливо оглядываясь на Волкова из-за плеча, пока тот облизывает испачканную спермой руку: — И здесь за тобой убирать приходится, — довольно так улыбается. И Игорь думает, что ему с Олегом до ужаса повезло. Тем же вечером коллегиально принимается решение ехать на дачу. Решающим аргументом, помимо природы и свежего воздуха, становится то, что там на много километров вокруг нет ни одного магазина, в котором можно было бы купить сигареты, а смотреть на Олега, который, стоя на кассе, весь изводится, чтобы пару пачек у продавца не попросить, сил никаких уже не оставалось. Да и заначки дома, Игорь носом чуял, в буквальном смысле, тот всё равно выдал не все, хотя ни пепла на балконе, ни новых окурков в пепельнице больше не появлялось, да и на вкус за эти пару дней Волков стал абсолютно другой — Игорь и не знал, что его можно целовать, не чувствуя на языке этой горечи. И, если уж быть предельно честным, привыкший к ней и пристрастившийся, как всякий пассивный курильщик, тоже немного страдал. Тур этот деревенский они планируют аж на три недели устроить, как раз до следующей плановой встречи с врачом. Грузят полный багажник волчьего внедорожника продуктами, теми, которых там не достать, а на задние сиденья большую сумку со сменными вещами ставят. Только пачка собачьего корма, самого дешёвого и химозного пестрит своей упаковкой, лёжа в бардачке, потому что Олег во время этой их контрольной закупки безапелляционно сунул её в тележку, заявив: «Хочу». Игорь бы возможно поспорил с ним, несмотря на усиление, если бы сам пятилеткой такой у тети Лены не таскал — у Прокопенок тогда ещё собака была. А раз уж сам он тогда не умер и даже с отравлением никуда не загремел, значит, и Олегу теперь вряд ли что-то сделается. Тот, впрочем, схрумкав лишь пару сухариков уже вечером сообщил: — На запах лучше, чем на вкус, — Игорь не удивился даже, только с собой всё равно взял, потому что, если вдруг припрет, на даче корм уже точно негде будет достать. В общем, чтобы на сорок километров за город поехать, собирались они так, будто куда-то на юг стартовали. Вся эта суматоха Игорю нравилась, было хоть чем себя в отпуске занимать, а то за те два дня, что они дома на кровати провалялись, он едва не начал сходить с ума. — Ещё расписаться надо, — напоминает он абсолютно буднично, развалившись на пассажирском сидении и открыв окно на полную. Жара в июне стояла уже невозможная. — Только без великих застолий, а то, если твой отдел напьётся и дружно пойдёт на перекур, я стащу твои погоны, чтобы за своего сойти и стрельнуть сигарету, — хохочет Олег, и это именно та шутка, в которой есть доля правды. — Не, просто купим кольца, я спрячу их в собачий корм, а ты доешь до дна и сделаешь вид, что до безумия удивлен, — почти как с кольцом на дне бокала, только без вредного для здоровья шампанского. — То есть, придётся его доедать до конца? — Олег вздыхает картинно, выруливая на объездную. — Могу золотую рыбку поймать, почистить и в ней спрятать! — золотых в речке, конечно, не водилось, но в целом, какие-нибудь караси тоже смотрелись красиво. — Но выбирать вместе пойдём? — торгуется Волков. Его нелюбовь к сюрпризам могла убить любую романтику, благо спустя столько лет они оба опытом были научены и даже подарки на Новый год вместе ходили покупать, часто меняясь пакетами сразу после выхода с кассы. — Можно будет сразу после приëма в больнице тогда, — Игорь знает, что предложение это будет ручкой внесено в расписание сразу после того, как они наконец доберутся до дачи. Строить планы и графики Олег любил точно так же, как любил им следовать в точности до последней буковки. У них даже список продуктов перед этой закупкой был, написанный вручную и с ошибками. — Тогда в золотую рыбку не выйдет, придётся снова скумбрию покупать, — с постоянным запахом жареной рыбы в квартире Гром смирился так же быстро, как когда-то привык к требованию Олега протирать посуду полотенцем, прежде чем в шкаф её сунуть. Благо, жрать её Волков больше не заставлял и даже торжественно обещал по приезду замариновать мясо на шашлык. От одной мысли о мясе на углях у Игоря начинала выделяться слюна. А на даче их уже ждала вся семья, пусть и не очень большая. Лена сидела по локоть в земле, высаживая цветы в палисаднике, а дядя Федя был ею отправлен в недра гаража, искать убранный на зиму мангал. Олегу нравилось то, что, даже припарковав за забором машину, он со спокойной душой оставлял ее открытой, зная, что вокруг все так или иначе знакомые были, и его полный багажник продуктов за пять минут не растащат. — Мы вас только к вечеру ждали! — женщина встаëт, оттряхивая руки, и улыбка на пол-лица. Волков едва рот раскрывает, чтобы в ответ поздороваться, когда Игорь, со спины налетев, задирает ему футболку по грудь: — Лен, смотри, он ведь больше стал?! — когда по факту меньше недели прошло и никакой очевидной разницы точно не видно. Олег уверен, что за секунду краснеет от ушей до кончиков пальцев на ногах, даже хвостом пушистым с опозданием прикрывается. Лена хохочет, но уверенно кивает головой, так что даже злость отступает: может, правда Олег так часто смотрел, что разницы день от дня вовсе не замечал? — Радость отцовства не даёт тебе права меня раздевать при людях! — ворчит шутливо, а потом сам же долго смотрит на отражение в трюмо, пытаясь понять, есть ли разница, пусть даже не с первым осмотром, а хотя бы с тем, как было всегда. Игорь копну одеял приносит и на составленную из двух односпалок кровать бухает: — Правда не видишь? — спрашивает и сзади подходит, кладя заросший за начало отпуска подбородок на плечо. Ладонью от груди до паха проводит медленно. — Он раньше был плоский прям, а с утра до завтрака и вовсе впадал, — и обратно вверх по дуге ведёт, так что Олег, всё ещё никакой разницы визуально не видя, наощупь чувствует, как слегка меняется наклон туда и сюда. И от этого чувства у него абсолютно непроизвольно вверх ползут уголки у рта. К огороду Олега не допустили практически с лаем и криками, так что, повозмущавшись в рамках разумного, он к речке пошёл, на четырёх лапах, разумеется. Та чуть ли не через сам участок текла, растолкав собой кусты малины так, что по одну сторону малина считалась домашней, а по другую дикой уже, по крайней мере, дядя Федя всегда так говорил. Игорю в детстве представлялось, что тот едва ли не на другой конец света за дикой ходил, а потом он подрос, стал участником ежегодной огородной эпопеи и понял, что дикая малина та только на словах, а на вкус точно такая же, как домашняя. Впрочем, малина Олега мало чем интересовала, он теперь рыбу ловил, зайдя лапами в реку. Смотрел долго в воду, не двигаясь, а потом резко голову окунал, клацая зубами так, что из дальнего угла огорода было слышно. Лена смотрела на это завороженно и с любопытством — её-то муж только удочкой рыбу ловил. Первые несколько попыток вышли не до конца удачными, а вот после Олег вынырнул с хорошей такой трехсотграммовой рыбехой в зубах. Вынырнул, и тут же давай жевать, только хвост и плавники отплевывая. Тут уж женщина не выдержала, обернулась к Грому, а у самой глаза нараспашку: — Игорь, он её прям так сожрал! Ему ничего не будет? — говорит. Гром даже не сразу понял, кого, только когда волк его опять головой нырнул и с новым уловом выскочил, протянул преспокойное «А-а-а…» глядя, как работает волчья челюсть: — Не, нормально, только пока не переварится, в человека обращаться нельзя, — поясняет он. Знает — пробовал, не с рыбой, правда, но вот мясо, бывало, сырым поджирал. Там, пока желудок собачий, всё за милую душу переварится, а вот если сразу человеком стать, то можно хоть разом упаковку жрать чего-нибудь для улучшения пищеварения, всё равно измучаешься весь. А потом его волк зевает картинно и отряхивается так, что брызги во все стороны летят — видно, закончил с ужином. Игорь тут же из кармана телефон тянет, чтобы посмотреть на часы — две минуты пятого, словно по расписанию. Сам Гром графики не особо любил, зато хорошо выявлял закономерности — что уж поделать, работа предполагала. И он за первые дни своего отпуска одну интересную выявил, вот и теперь толкает аккуратно Лену плечом, делится наблюдением: -Смотри-смотри, — говорит, пока Олег подходит к домашним кустам малины и начинает кружить, приминая траву. — Он вот сейчас ляжет только, почти сразу уснёт, а к шести проснётся и ворчать будет, что опять полночи не сможет спать. Каждый день так! — правда, ночью в итоге Волков тоже за милую душу спал, но ворчать ему это абсолютно никак не мешало. — Щеночек требует тихий час? — Лена, рот прикрыв рукой, посмеивается, когда Олег отгоняет назойливую муху хвостом и, не выдержав, ловит пастью, тут же зевая и ненароком выпуская её обратно летать. А потом весь вытягивается, ложась на спину, и живот подставляет под солнце, чтобы шерсть чёрную грело, и лучше еда переваривалась. Больше Волков не дёргается, только минут через пять со спины перекатывается на бок. — И правда уснул, — уже про себя улыбается женщина, потому что Игорька затребовали разбирать от завалов сарайку, пока на улице ещё достаточно было светло. Сама она теперь сидела и перебирала оставшуюся с того года картошку, силясь найти хоть бы пару непрогнивших ведер, чтобы до нового урожая хватило. Место это удачным оказалось для наблюдения, только вот до пробуждения заветных двух часов не прошло. Волк вначале скалиться начал, потом дёргать лапой, а после и вовсе шерсть всю терять, вскакивая уже не на четыре лапы, а лишь вставая на колени, чтобы выдохнуть, опасливо оглянувшись по сторонам, и, содрав спортивки с ветки, начать одеваться. — Сон плохой? — спрашивает Лена. Олег пожимает плечами, но садится рядом, решив, что ему нужно хоть какое-то дело, а уж от перебора картошки вряд ли его отстранят. — А Игорь где? — спрашивает и почти сразу слышит, как что-то грохочет в сарайке, а потом Гром матом ругается на пару с дядей Федей, отборным таким, будто не полицейские, а арестанты. — Не далеко убежал, — подтверждают его догадку. — Ты вообще ничего ему не сказал? — Лена знала Игоря слишком хорошо, чтобы поверить, что он, зная о возможных рисках, с головы до ног её вопросами не закидал. — Я не смог, вы же видите, какой он счастливый, — чистосердечное даëт. Привык, что, как бы ни увиливал, эти родственники и жёны полицейских всё равно выжмут всё до последней капельки, так что лучше уж сам. — У меня ж ничего не болит, и с анализами нормально всё, — оправдывается, отрывая от картофелины проросшие глазки, прежде чем кинуть в кучу к хорошим. — А заболит, ты хочешь время на панику терять? Вот сейчас вы за городом, знаешь, до больницы сколько ехать по времени, если что? Олег, менее счастливым он точно не станет. — Лена вздыхает, и Волкову почему-то становится совестно и за то, что Игорю ничего не сказал, и за то, что так переживать заставляет, а сделать с этим не может уже ничего. — Я снимки вам привезла, — смягчается женщина, — на трюмо в конверте лежат. Чуть не забыла выложить из машины, так бы вечером обратно и увезла! — теперь сама на себя ругается, что память девичья, пока Олег её не перебивает неловко: — Спасибо, теть Лен. Обещаю, сегодня же расскажу! Волков соврал не сильно, он лишь минут на двадцать вышел из оговоренного срока, собираясь с мыслями дольше положенного. Стрелки часов ждать его отказались и, как и положено любому отлаженному механизму, перевалили за двенадцать в срок. На улице было темно, даже угли в мангале уже остыли и потеряли свой красный цвет. — Лена снимки привезла, — конверт незапечатанный вручает, садясь рядом на широкую скамейку. Они её в том году привезли, когда на окраине города закрывалась какая-то сауна, и знакомые бесплатно раздавали остатки пожитков за самовывоз. «Бесплатно» вообще слово такое, что, не будь дачи, они наверняка бы этим скамейкам дома место нашли. Впрочем, здесь они, отменно залаченные, как влитые встали. Прошлым летом вокруг этих скамеек вообще развернулось целое строительство — навес от дома до бани протянули, установив эдакую летнюю веранду-столовую, так что теперь от парилки до застолья буквально был один шаг. Игорь мнёт конверт, содержимое выколупывает, боясь заляпать слишком сильно, стараясь только за края держаться. Думает, что его познаний в биологии явно недостаточно, чтобы с уверенностью заявить, где здесь его щенок-оливочка, но наугад тычет пальцем в засвет в центре — было бы логично там расположить самую важную часть снимка. Олег головой кивает в подтверждение и только открыть рот собирается, чтобы сказать: «А вот там с краешку одна из причин, по которым быть его не должно было», как сразу закрывает обратно. Игорь улыбается. Олег не хочет портить момент и не может, поэтому просто наваливается, голову кладет на плечо. — А прикинь, девчонка получится. Придётся учиться косички плести, а нам даже тренироваться не на ком, — Лена и та давно волосы отрезала, решив, что длина после пятидесяти её старить начала. Гром что-то ещё говорит, строит предположения и планы на будущее так, будто на свежем воздухе, здесь, за городом, ему не только дышать, но и разговаривать проще становится. Впрочем, как бы Олег ни старался, мысль чужую он теряет где-то на середине, вскоре и вовсе скатываясь, чтобы лечь головой на колени и вытянуть ноги вдоль скамейки. Мысль о том, что когда-то его собственные родители точно так же строили планы на будущее, не выходит из головы. Наверняка же, так и было, хотя сам Волков моменты эти и не застал от слова совсем — только старые фотографии, пока те в очередном алкогольном бреду не отправились в урну. Что планы имеют свойство рушиться, он ещё при рождении, видимо, выучил, потому и не удивлялся, когда на службе штурм оборачивался отступлением, или когда глухую оборону противник прорывал на раз-два. В бою всегда было слишком много переменных — слишком много людей. А теперь их и здесь слишком много стало — ладонь тёплая под одежду забирается тихим напоминанием о новом параметре в их уравнении. Олег не того ума человек, чтобы уметь такие решать. — Давай к родителям съездим? — спрашивает. Идея похода на кладбище в ожидании новой жизни звучит иррациональнее всего, так что Гром, удивившись, ненадолго замирает. Но понимает, в чем дело, пожалуй, даже быстрее, чем Олег формулирует причинно-следственную связь в одно предложение. — Тебе страшно? — высказывает предположение и с первого раза попадает в яблочко. Страшно как никогда: — Давай сходим на какие-нибудь обследования дополнительные? Можно в частную клинику или… — Стандартных было достаточно, чтобы определить, что там всё не особенно хорошо. Патология генетическая и ранения, ну, короче… — мысль обрывается где-то на середине, ни: «Щенок может умереть», ни «У тебя есть шанс стать отцом одиночкой», вслух не выходит сказать. Игорь понимает это по-своему, решив, что, раз Олег стал говорить о матери, то вопрос стоит под таким углом. Через силу из себя вопрос этот выдавливает, абсолютно не понимая, почему Волков говорит об этих камнях подводных только сейчас: — Аборт? — Никогда. — Олег так и не добавляет «Больше», только улыбается неловко и сдавленно. — Я удачливый, ты же помнишь? Может, и тут пронесёт. Просто хочу к родителям съездить, к моим и к твоим. Наверное, в этом есть доля трагедии, но они ведь даже познакомились там. Просто неожиданно начался ливень, а автобусы с кладбища в город так редко ходили, что Волков сжалился и притормозил перед голосующим на дороге мужиком. Тот спросил: «Подбросишь?» Олег дверь открыл, подумав, что, если бы его таким голосом ноги попросили раздвинуть, то он бы, наверное, послушался сразу. Правда, Игорь был слишком хорошим, чтобы сразу просить, поэтому пришлось ходить пить кофе, плеваться от шаурмы с майонезом, душу выворачивать наизнанку и влюбляться до такой степени, чтобы колени подгибаться от желания начинали, а уж потом раздвигать ноги.