Все пропало

— Что ж вы себя так не бережете?! «Убойные каникулы» Раньше здесь был мат. Kuplinov Play

I. Грязь

— Ты же не думал, что все будет так просто? Алан смотрел прямо на Санни. Он был один. Это успокоило, но он тут же заметил, что вокруг в принципе никого не было. Вообще. И Сан ясно увидел, как Алан прочел это у него на лице. «Знаешь… На секунду. Да. Так и думал.» «Муни…» По этой тихой объездной дороге и обычно-то мало кто ходил пешком, а сейчас, в середине рабочего дня, нечасто проезжали даже машины. По обочинам — высокие деревья. Тихое место. Алан поигрывал ножом. Скрытно и ловко, наверное, за несколько шагов лезвие не бросится в глаза. — Ты серьезно подумал, что все вот так закончилось? Машина! Они едут не очень быстро. Супружеская пара. Посмотрели прямо на него! Как раз полоса напротив! Они должны увидеть нож! И… проехать мимо, видимо. Женщина обернулась, но неторопливо, из брезгивого любопытства, как на пьяного бездомного. Если дернуть обратно… — Даже не думай, Сан-Сан. Не рассчитывай на свои маленькие ножки. Видимо, колени дрогнули в ту сторону сами, а он не заметил. Алан говорил спокойно, не глумясь, и уже смотрел на свой нож. Санни решился взглянуть ему в лицо. В нем не было ярости. Там было решение. Во рту словно растаяла таблетка с анестезией. А руки по плечи обмазало горячей кашей. Тяжелой. Налипшей. Не поднять, ничего не сделать. Уже не успеть. На уши надавило, но вокруг была тишина. И тут же голова стала противно легкой, как когда захватывает дух на карусели. Все. Он нажил врага. Врага, который его сейчас просто убьет. Как можно было быть такими наивными детьми? Все же было понятно с самого начала. Алану все равно, что станет с ним самим. Он из таких. Он просто убьет их. По одному. Или сделает что-нибудь, что наравне со смертью. А потом тоже убьет. Что ему помешает? Что ему помешает?.. Звон в голове сполз вниз, заставил дрожать изнутри и шею, потом грудь. Слился с горячей кашей, сковавшей руки. — Ну, что стоишь? Пойдем. Нож смотрел на него, конечно. Скорее всего, очень острым концом. Этим можно отпилить и руки, и ноги, при желании. Особенно, с силой Алана. Машин больше не попалось. — А куда? — получилось тихо, но, слава звездам, спокойно (спокойно же?..). — Не задавай лишних вопросов. Подойди сюда. — Ему указали на место рядом, развернувшись почти спиной. Алан может даже отвернуться. Санни все равно уже никуда не денется. Он это понял. Санни собирался сделать, как сказано, но ноги просто встали за шаг до Алана и не шли дальше. На что тот, заведя за спину нож, подвел к нему лезвие сбоку, почти дотронувшись кончиком до футболки, и только это заставило звезду приблизиться. Алан положил ему руку на плечо. Тяжелую руку, с холодным рукавом куртки. Санни казалось, что из каждой складки на этой куртке через секунду тоже выскочат лезвия ножей. И изрежут его прямо здесь… «А умно. Со стороны — просто двое друзей вышли на прогулку…» «Мун, меня никто не спасет, кроме тебя. На самом деле никто.» «Прости, Солнышко… я с трудом даже разговариваю с тобой.» «Не оставляй меня!» «Я засыпаю…» Они сошли прочь с объездной дороги. Через перелесок. Перелески. Другое шоссе. Эту дорогу он знал хотя бы урывками, они проезжали здесь раз или два. Но знакомые места закончились. Первое время он пытался думать, как побежит, если развернется и махнет назад. Но после начал понимать, что уже несколько раз бы запутался и Алан просто его настингет. Ноги похолодели и ослабли при этой мысли. Когда он утром шел в школу, в одной из подворотен стояли взрослые ребята. Выглядели они по-особенному плохо, как «те, кто выбрал в жизни падение». Он никогда их раньше здесь не видел, и судя по всему, они были не местные. Многие, в том числе, наверное, Алан, считают таких крутыми. Огромный корень!.. Тело окатило холодной водой, он чуть не упал. Где нож?!.. Вроде бы, у Алана его в руках нет… Комета ничего не сказал, молча ждал. И они просто пошли дальше. Один из очень худых взрослых в подворотне с жаром и почти зло (но потом Санни понял, что просто с чувством) говорил другому: «И вот поэтому они меня тогда не замели, бл. Всех замели, а меня нет.». Другой спросил, как ему это удается. И тот ответил: «Потому что, взявшись за дело, считай себя трупом.». Это был вроде главный вывод. Он почему-то это запомнил… Они шли уже в пригороде. Вместо асфальтированных дорог стали все больше попадаться грунтовые. Лес давно был без троп, они уже шли через поросль, что было медленно и непросто. Где-то шумит дамба, и рядом с ней, говорили, должны быть очистные сооружения. Под городом в прошлом (или позапрошлом, он невнимательно слушал) веке шли бои, и вроде как осталось много неразорвавшихся бомб под землей, хотя для построек все должны были разминировать. Но все все равно привыкли держаться подальше на всякий случай. Поэтому сюда не ходили с тех пор, и никто никогда и… …не придет, понял Санни. Деревья делали темноту между собой гуще. Он даже через джинсы чувствовал холод от непрогретой с начала лета земли. Высокие, вытянутые, деревья нависали над большим оврагом. Спуск вниз был почти почти пологим, но сам овраг — глубокий, на два-три этажа точно. И тоже заросший. Он впервые поднял голову и посмотрел на Алана. Через подлесок продираться сложно стало даже ему. — Ты убьешь меня здесь? — вырвалось у Санни. — Что? — переспросил тот, но тут же сменил выражение на презрительное. — Посмотрим. — и подтолкнул его в плечо, одновременно сделав шаг к наименее заросшему спуску. — Спуска… Санни показалось, что он шагнул в воду. Но через секунду, уже падая вместе со своим убийцей, понял, что это был воздух. Целая большая лужа темного воздуха, прикрытая кустами. Земля ободрала руки со всех сторон… — БЛЯТЬ!.. Темный воздух, замшелый, как все вокруг, подло спрятанный этим нелюдимым лесом, вьющимися побегами, которые процарапали по руке. Они оба не скатились ко дну оврага. Увы, они просто падали вниз, дальше от света. …и падать на кого-то, а не на землю — это тоже оглушающе больно. Кто знает, это смягчает вообще хоть что-то? Жив ли вообще Алан? Санни застонал вслух, Алан вскочил и этим скинул солнце с себя. Недалеко, потому что тут же его тронула с другой стороны земляная стена. В темноте не было ни единого пятнышка, светлой точки. — БЛЯДСКИЕ ЕБАНЫЕ ПЕЩЕРЫ! Санни даже подумал, что ослеп, закрыл глаза, — вдруг это как-то их защитит? — но когда приоткрыл снова, рваные своды вокруг очень тускло отсвечивали багровым. Алан, весь в земле, явно до этого цепляясь за нее руками (они светились меньше) с ненавистью смотрел вверх. И тут он понял, что Алан Хейл видит это место впервые. Комета встал в полный рост и попытался подтянуться на руках в неширокий сыпучий ход, единственный выход наверх. Когда он соскользнул, а земля посыпалась сверху, Санни не выдержал и закричал. Все. Их замурует, как в могиле. — Сраная… Слава звездам, комья земли остановились. А еще у Алана изменился голос. И от растерянности в этом голосе у звезды лучи на затылке встали дыбом. — Если даже один вылезет, второго тут же засыпет нахер. — и он посмотрел на Санни. Несколько секунд от него явно чего-то ждали. «Хорош ему уже все вокруг поливать», — устало донеслось далеко-далеко изнутри, с самого дна грудной клетки. — Не ругайся, — ответил он неожиданно для себя. — Все равно уже… Сейчас Алан подойдет и его ударит. Но вместо этого парень угрюмо осел вниз и сел на корточки, будто просто устал стоять, и опустил голову. Как будто они приятели, которые слишком задержались вечером на улице и теперь побаивались идти домой. Лучше бы он дрался. *** Он достал из кармана мобильный, зажегся экран, но, конечно, сети не было. Звездочка подошла к дыре, которую они проделали в почве, и оценила ее сама. В его желтоватом свете полусырые рваные земляные края стало видно лучше. И снова этот взгляд. Будто Алан знает, что делать, и из-за этого его даже можно послушаться. (А он не знал? До этого ебучего момента, конечно). Тоска блядская. И еще какое-то гадское чувство, о котором думать не хотелось. Когда Сан протянул к земляному краю руку, сразу представилось, как вот сейчас он ловко выпрыгивает и оставляет Алана жевать землю. (А почему нет? Он же сам ему сказал, один может и выбраться. И по заслугам. Проебал. Не справился. Сука.) Может же? Один раз уже показал, что может. Что ему помешает? Алан раньше почти побеждал. А теперь проебался. — Воздух не движется… — он не дал солнцу договорить. — Не факт, что вылезет даже один. — так твердо, как это возможно. (Хуево получилось? Хуево.) Но тут на него обернулись, и он понял, почему свет стал как-то тусклее. — Мы здесь задохнемся… И погаснем. Что бы ты ни хотел делать… Теперь… Теперь звезда перестает что-либо освещать. Только что это делала (и делала то, что он, Алан, скажет). Теперь как лампочку прикрутили. Живот дернуло вниз, будто он проглотил ведро льда. Гаснет… он что-то слышал о таком. (Предчувствие гибели и прочая поебень.) — Что за херня, никто не задохнется, ветра просто нет. Ты че, не слышал? Сейчас поднимется, сюда тоже дойдет. Тот даже глаз на него не поднял. Так и сел возле стенки, под дырой. Что-то вытянули у Алана из-под ног. Пока вытягивали, душная темнота начала медленно, издевательски кружиться. Только что все же было нормально, сука. Все на своих местах. (Почему он смотрит в землю, а не на меня, что он, блять, там рассматривает?) Увидеть смерть мириада впервые, можно себя поздравить. (И какого. Солнца. Какая, нахуй, разница?) Какого, какого — мелкого. Желтенького такого… — Так. Его удостоили взгляда. Парк. Кусты. «Давай сюда камеру». Невероятно нежный живот того, кто не разрешал его лапать. (Ну че, придется что-нибудь сказать, раз уж начал.) — Иди. Давай. Сюда. Тот опустил глаза, будто на (сраной…) земле было написано, что отвечать. — Иначе ты мне что-нибудь сделаешь? — Нет, иначе ты нахуй сюда просто идешь и все, понял? — больше ему усталость сдерживать не удалось, она поднялась, просто полилась через голос. Никакой реакции. «Если хочешь, доставай свой нож», скорее всего, правильно додумал Алан. Пальцы у Санни, которыми он держался за стенку, стали еще тусклее, а свой, чистый желтый цвет только выглядывал из-под рукавов футболки. Он сидит, как креветка, потому что мельче Алана, а ничего, кроме футболки, на нем сверху и нет, пришло осознание. Сердце сжало вниз и потянуло туда вместе с желудком еще сильнее, вся их нора целиком омерзительно, еле заметно закачалась, как на волнах. Интересно, каково было бы остаться здесь в темноте одному. (С мертвой звездой. Угасшей… А ведь, если солнце здесь сдохнет, повесят на него. И, в общем-то, угадают). Вот именно. Он ухватился за эту мысль и даже слегка вскипел, как этот пиздюк саботирует собственную жизнь. Можно сказать, ему, Алану, назло. А потом Сан содрогнулся. Неконтролируемо, не так, когда кто-то видит червя и выставляет это напоказ, а наоборот — этот сжал кулаки и так старался скрыть дрожь, что размылся по краям, как картинка. (Вот, и что с ним? Где у него что сломано? В каком месте болит? Какая часть этой звездной тушки незаметно теряет кровь?) — Ну и зачем выпендриваться?! Подошел! И этот комок праведного гнева ответил. — Спасибо, но я лучше умру здесь. (Он что, пытается его оскорбить? Или это такой способ тупой показательной смерти в честь «вот тебе, Алан»?) — И почему? Ты цену набиваешь себе, что ли? (О. Желтое уже ниже локтя, смотри-ка.) — Что?.. А почему ты делаешь все это? Почему ты сделал все это в тот раз? — Я же тебе объяснил, Сан… Потому что нечего разгуливать по этому району такими беспечными. Чтобы жизнь медом не казалась. Он, вроде как, действительно его слушал. (Блять, блять. Он ни разу не был в этом сраном лесу, кореша даже не знают, где он. Воздух-то здесь есть, но кроме него — ничего.) — Почему. — Да потому что она и не мед! — Алан кивнул в сторону. Приходится объяснять очевидные вещи. — Не я, так кто-нибудь другой вам объяснит, что нельзя просто так в этой жизни… Гулять и ни о чем, нахуй, не думать! И быть сладкой парочкой. Понятно? Судя по лицу звезды, что-то он понял. А потом посмотрел вниз, снова бегло на него, и, видимо, понял еще что-то. И тут на него взглянули с жалостью, как на имбецила, ловящего кузнечиков на заднем дворе дома и жрущего их вместо занятий в школе, которые ему не осилить. (Это че за взгляд?) Санни поспешил голову опустить и смотреть в землю. (Правильно. Правильно, блять.) Что лучше, — он снова начал становиться своего, звездного, приличного цвета. Но только Алан выпрямился и солидно оперся о земляную стену… — И ты объясняешь это всем, кого встретишь? Всем подряд?.. — Слабакам и тряпкам, Санни. Приходится объяснять. Он решил взглянуть на ногти, но руки дрожали. Алан спешно уперся ими в пол и почувствовал себя почему-то заранее проигравшим. — А если они окажутся не слабаками? Если каждый из них ответит тебе? — Значит, научились! Не зря урок прошел! — Уже почти наорал комета. На него опять посмотрели. На этот раз точно, как на дурака. — Но зачем тогда проверять каждого, сможет ли он дать тебе сдачи, если вынудить можно почти кого угодно, вместо того, чтобы просто, ну… Он перешел на шепот и не закончил. — Собирать цветочки, да? Всем пытаться удружить в надежде, что не тронут тебя? — Можно и цветочки. И при чем тут «удружить»? — Ну-ну, я тут как раз тут вижу один. Он старался, чтобы прозвучало зло, но вместо этого получилось как раз так, как он себя чувствовал. Алан сжал сырую землю так, что, наверное, вот-вот добудет из нее нефть. Это может продолжаться бесконечно. (Вот только на срач у солнца скоро не останется сил, а вот остывания и показательного умирания ждать недолго. Останется только наблюдать.) Алан отвернулся. Прошло минут десять. — Ты бы на самом деле сделал что-нибудь в тот раз? И правда снял бы на камеру и всем показал? Светило сидело маленьким комком, обняв собственные колени, спокойное (блять) и не желтее, чем дешевый картон (блять, блять). — Какая разница. Уже не сделал. На него сверкнули глазами. — А если бы кто-то сделал то же самое с тобой? — Пусть попробует. Значит, надо не быть тем, с кем такое делают. — Кем это? Каким? — Таким. Для видео подходящим. — И все-таки, если найдется кто-то сильнее, и сделает? — Я его в звездную пыль сотру. (Та же херня, по кругу. Зря вообще ввязался в этот разговор. Надо было подойти, и в охпаку, не спрашивая. Заодно проверить его чертов живот. Сам ведь не скажет.) Что-то в его логике противно уперлось во что-то другое, пропороло это и вышло с другой стороны, задев с кровью его самого. «Задело за живое», сучья стариковская присказка. А ведь подходит. — Ты меня для этого сейчас зовешь, да? (О, этот смирившийся голос, который все понял.) Грудь вспыхнула вместе с шеей, лицом, и хвост запылал вместе с ними. Даже чертова земля вокруг была теперь красноватой. — Слушай, ты. Я тебя зову для того, чтобы ты не сдыхал тут при мне у стенки, упрятывая меня тем самым за решетку. Санни вдохнул. — Если приблизишься ко мне, то получишь. Даже больше, чем тогда. Даже вся эта дыра была не таким тупиком, как то, до чего они договорились. Солнце начал щупать рукой землю рядом с собой, проверяя на мягкость. Маленькая бледная рука стремительно становилась черной от земли. Когда Санни отбросил какой-то острый сучок, а затем медленно уложил на грязь одно колено, привыкая к холоду, холод прошелся по Алану снизу вверх. (Он тут при чем? Он что, влюбился? Да вроде, нет. Во что тут влюбляться? В мелкого крокодильего извращенца?) Звезда улеглась на пол, в конце концов. Мягкими, не светящими уже лучами прямо на грязь. Слил бы он тогда видео? Конечно, слил. Было в этом что-то… месяц назад было в этой задумке. Как Санни просил бы, как горько бы плакал, что его так опозорят… Все посмотрят на его маленькие секреты. И сам Алан увидел бы, в первую очередь. Один. Сейчас, здесь, к сладости этого примешалась какая-то липкая тошнотворная грязь. Да, не сказать, что в этом и раньше ее не было, конечно, грязная идея, ничего не поделаешь. А ведь сколько Алан думал об этом. И не только думал. Может, и не всем стоило бы оказать такую честь. Тогда Санни бегал бы только к нему. Умолял бы стереть запись. Смотрел бы своими большими глазами на мокром месте. (А почему я должен был сидеть и смотреть на них двоих?) Санни было бы плохо, так плохо. Он бы ложиться в постель не смог, встать под душ бы не смог… без чувства, что делает это вместе с тем или теми, кому нельзя было дотрагиваться. Кому не разрешали смотреть. Чего не должно было случиться. (Чему и не дали.) Тошнотворная грязь в горле перепрела в горечь, горечи стало опасно много. Он хотел сплюнуть, но она пошла не в рот. А поднялась до скул и свела их. Дальше он решил не ждать и влепил грязную и пыльную пощечину сам себе. Звезда вздрогнула и посмотрела на него. — Не спать. Спать вредно. («Если вы потерялись в лесу, дети, худшее, что вы можете сделать, это уснуть на голой земле!») Санни лежал на земле, практически не отличаясь от нее. Вот он, Алан, скоро и посмотрит, каково остаться одному в темноте. В пустоте. С единственной и угасшей звездой. Остывшей. Вяленькой, как спящей. Которую больше ни в чем не убедить. Которая больше никак не посмотрит. Некому смотреть. Опомнился он, неся упершегося Сана в руках, обратно, к своему нагретому месту. — Не трогай меня, — и он повис так, чтобы действительно лишний раз не прикоснуться. — Почему, блять? — Мне противно. Парк-скамейка-кусты-Сан на земле. (Живот.) Кожа звезды через эту футболку холоднее, чем алановы покрытые грязью руки. (И что на это ответишь?) Чтобы ничего никуда не швырнуть (кроме солнца) и самому не начать биться обо что-нибудь головой, он мешком осел обратно, поставив Сана на ноги перед собой. Тот постоял ровно, секунды две, затем посмотрел на свой единственный вариант — Алана внизу — и оперся рукой о земляную стену. (Стойкий оловянный солдатик, батю его.) — Ложись на меня. Никакой реакции. Алан сжал зубы, вдохнул пыльного воздуха и зарычал так, как сам от себя никогда не слышал. (Разница? Реально же могут не найти. Похуй, что делать, что говорить. Значит, можно нести что угодно. Что надо и что не надо. Что хочется и особенно, что — нет.) Коленки Сана в сантиметре от его головы. Он склонил ее еще ниже. Что-то просто пригибало к земле. Именно перед этим гребаным солнцем. (Хорошо, что не видят кореша.) — Сейчас. Я. Этого бы. Не сделал. Пауза. Коленки еще стоят. — А если бы вернулся во времени? — И тогда бы. Тоже. Не сделал. Переминается на одну ногу. Очень медленно, как тот, кто вообще не доверяет своим ногам. — Правда?.. Алан развел руками в стороны. — А что, похоже, что хотел бы?! — Не знаю. — Сан опустил ресницы. — Я тебя… совсем не знаю, Алан. — Стой, это хотя бы возьми, — опомнился комета и, спешно стащив с себя куртку, вскочил на ноги и обернул ею Санни. Тот сжался, до последнего сбегая от мягкой подкладки куда подальше, будто она была (продолжением Алана. Ну, конечно). Но на солнечном личике не омерзение, а хоть страх. Это все-таки забавно. Он уже продевал в рукава чужие руки. — Она тебя не съест. Кажется, ему не поверили. Но закончить дали. Алан застегнул косую молнию. Санни вдруг поднял голову и посмотрел серьезно. Куртка сильно взрослила. — Алан. — Что? — Оставь… (»…нас с Монти в покое.») — …Монти в покое. — Гатора?! — Комета изобразил нелегкое решение. — Ладно. Так и быть. По рукам. — И отдай мне нож. — А, ну, он и так у тебя. — Глянул он на карман. — забыл про него. Санни медленно просунул руку в карман, как в пасть огромной змее, и вытащил из него сложенный нож. И, конечно, нажал кнопку, выпустив лезвие в неловких руках, еще и поднес к кончику палец. — Ты осторожнее, это тебе не игрушка, — брякнул Алан. И что значит эта полуулыбка? — Разоружили. — Комета вздохнул и опустился обратно, потерев лоб. Санни, тем не менее, аккуратно сложил нож и спрятал обратно в карман. — Не хочешь лечь, сядь на меня. Ничего вот такого. Просто, как на матрас. Сан больше не улыбался. — Алан… — в голосе зазвенела влага, чуть не заставив комету подскочить снова. И точно, лицо звездочка еле-еле держала спокойным. — Почему?.. За что? — Да ты!.. Да я откуда… Потому что вы… Такие!.. — Слов для этого не было, но все же понятно, что за вопросы? — И ты… Так выглядишь, будто что-то… — Что? — Будто знаешь что-то особенное! Или есть у тебя что-то… Такое! — заорал Алан… Звезда еле стояла над ним, но слезы (которые жгут не того, кто ревет, а какого-то черта его, Алана) после его воплей остановились. Он думал, будет наоборот. На него почти накричали в ответ. — Скажи то, что хотел! — Прости! Прости, блять, понятно?! Ладно? — безумно хотелось схватить эти тонкие ноги, потом, наоборот, обожгло стыдом, и руки остались сжимать вокруг них воздух. Когда Сан начал невероятно легко, как невесомый, падать, он уже был готов. Он поймал своего младшего врага как раз вовремя, прижал к себе, пытаясь не так крупно дрожать сам, и сел обратно. (Все. Здесь тебе и место. Не где-то там, в холоде и всяком говне. Нехуй.) Обмякшую звезду он приподнял на руках, оценивая масштаб проблемы (хоть бы не переломы), сунул нос в ворот куртки и выдохнул туда настолько горячий воздух, насколько смог. Санни отшатнулся. Блеск страха в глазах ни с чем не перепутать. — Алан… Я просто хочу… — дыхание у звезды перехватило, а голос снова зазвенел, закончил он уже шепотом, опустив голову. — Знать, что… Ты точно не сделаешь… В горле сжало. Он боялся, и это надолго. Боялся, и полностью по его, Алана, вине. (Блядство, вместе с ним невозможно не разреветься. Когда он вообще сам в последний раз ревел?) — Я не собираюсь нападать на тебя. Не трону и пальцем. Клянусь. Но, ради всех небес, Санни, иди сюда. Дай, подышу… Это прозвучало настолько смирно, что, хвала всему, убедило солнышко. Он наклонился, с такой опаской, будто Алан целиком покрыт ядовитыми клыками, и подставил шею. Это не доверие. Это было смирение. Оставалось только приблизиться, настолько деликатно, как это возможно, почувствовать, как из куртки, от золотистой кожи, пахнет сладковатым печеньем… Не касаясь, чтобы не пугать, вдохнуть воздуха побольше и медленно выдохнуть уже согретым в единственное теплое убежище на много километров вокруг. Прошло сколько-то выдохов. Времени в подземелье не было. Снаружи как-то чувствовалась вечерняя темнота. Зато у них стало светлее. И это был ровный, спокойный золотистый свет. Санни поначалу сидел строго прямо, но тепло и усталость вошли в свои права, и он, еще не уснув, прислонился к Алану. И медленно, не быстрее, чем растут цветы, начал клонить голову к его плечу. В конце концов шея сама коснулась щеки Алана… …фейерверк у кометы внутри дал бы ему топлива опоясать всю вселенную, если нужно. Какой же он нежный. Может, случайность? Секунды шли, Санни не отодвигался. Но он не спал. Алан боялся сдвинуться и на миллиметр. В глазах начало темнеть — пора было взять паузу. Но это значило отодвинуться… Пока он думал, ему слегка уперлись в плечо виском и чуть-чуть, по-кошачьи аккуратно, надавили на грудь, тут же отпустив. — Хорошо… Санни улегся послушно, и Алан, измучившись гадать, насколько это было из необходимости, мягко его обнял. Звездочка светилась приглушенно, но здраво, и да, красиво. Все блестки спрятались. А значит… его не боятся? На его боках началось какое-то движение. А потом им стало теплее. Санни свесил согнутые локти с обеих сторон. Специально? (А ведь он все это время слушает напрямую его пульс. Что-нибудь да услышал, маленькая… чертова звезда. Пусть слушает, сколько хочет, хоть всю жизнь. Хоть вообще не встает отсюда… никогда.) Он решил проверить мобильник еще раз. Экран зажегся отвратительно-сине, сети, конечно же, не появилось. Он не ожидал другого. — Да блядская ж ты… Поебень. — Алан. — на него посмотрели большими недовольными глазами. Комета вздохнул. Воздел руки к небу. — О, нет. Все пропало. Какая досада. — сказал он дурацким голосом. Солнышко вроде бы фыркнул ему в грудь. Алан бессильно распластал руки по земле. — …Любил я ее, нашу сотовую связь! Во всех местах, где побывал! Как любил все эти телефоны! И все эти прекрасные девственные леса! — он глянул на Санни. Тот, поджав губы, пытался отвернуться от Алана вниз. — А вот свою везучесть я особенно любил. *** Алан поднял руки, и Санни увидел, как сработали под кожей мышцы. Они, наверное, не были очень большими, как и плечи, но намного внушительнее, чем то, что он видел в зеркале. Спина, поддерживая их шириной, сужалась строгим клином к бедрам. …На самом дне груди шевельнулось что-то маленькое, чего там не должно быть. Что глубоко неправильно чувствовать. Алан смешно призавался в любви всему вокруг, в конце закрыв рукой глаза и притворно-трагически глянув на него. Санни улыбнулся, что больше было невозможно скрывать. И Алан тоже. Дыхание перехватило, он снова уткнулся Алану в майку. Она пахла до сих пор чистотой, будто только из шкафа (как?..), и… Аланом. Странно, но его живая подушка тоже сбилась на вдохе… Он никогда не лежал вот так вплотную на ком-то чужом. Одновременно и взрослом, и нет. Всегда знаешь, как пахнет твой дом, твоя одежда, вещи, еда. Но это скорее отговорки. На самом деле самая неуловимая смесь, это запах самого мириада. У Алана он похож на взрослых. Солоноватый, чуть крепкий. Неудобнее всего было то, что дышать им… Хотелось. Да, это запах тела, но в нем не было грязи или какой-то противной примеси, наоборот — будто дали подышать чужой свободой, чужими мыслями, какой-то дорожной пылью, где Хейл прошелся. И он был теплый и уютный. (Вкусный.) Как можно было делать такие вещи — и одновременно быть… Таким? Это же те же руки, что схватили его в парке. И это жгло. Но все, что он сказал ему здесь, Санни не говорил никто и никогда. Может, сказал бы Монти, но, конечно же, иначе. Нормально. Напрямую. И вряд ли кто-то когда-нибудь слышал подобное от этой кометы. Но ему же приходится. Так просто получилось. Что лучшее и неизбежное сейчас — лежать в чужой груди лицом. Он бы никогда не оказался в таком положении. Не с Аланом Хейлом, конечно. Конечно, не с ним. Но он же устроил все это не сам. Да и… Комета виноват. Он явно готов сделать вообще все, что Сан его попросит. Даже, если это будет не просьба. То, чего вообще не надо было чувствовать, согрелось внутри все сильнее, и этому чему-то все эти обстоятельства нравились. — Солнышко, мне нужно кое-что проверить. У тебя. — приподнявшись на локтях, Алан опустил взгляд, затем поднял. — Твой живот. Я… тогда… — Все нормально. Все было в порядке. — избавил он его от необходимости договаривать, — Не болит. — Только я не верю тебе. — Был тихий и серьезный ответ. Санни подумал. На месте Алана он бы тоже не поверил. Внутри то, что не надо было испытывать, развернуло маленький, радостно трепещущий и постыдный лепесток. Нужно дать мириаду посмотреть на последствия его же проступка. Это будет правильно. (Это же правильно?..) Интересно, где сейчас Монти, насколько он переживает за него… Санни кивнул Алану, сел прямее и отклонился назад. — Давай. — Только… — Алан поднял перед ним обе руки, черные по локоть. У зомби, выбравшегося на одних руках из могилы, они были бы чище. — Этому там точно не место. Поэтому… Не пугайся, ладно? Не зная, пугаться ему теперь или нет, трепеща, солнце кивнул. И начал слезать на землю. — Даже не опирайся об эту мерзлоту хренову, — отрезал Алан. Пересев поудобнее, усадив Санни себе на бедра, а его ноги благоразумно закинув вместе за свой бок, Алан двумя пальцами расстегнул куртку, а футболку солнца приподнял. Стало светлее. Комета смотрел точно на то место. А затем нырнул туда головой. Все слова, как «ты что», «что ты делаешь», рассыпались и потерялись. — Как здесь светло! — Алан не подшучивал, но Санни это было неважно: он кожей чувствовал каждое слово. Сейчас ему дышали как раз слева от пупка. И прислонились лицом. Отодвинулись. — Больно? — тревога в голосе кометы так резко расходилась с тем, что творилось у Санни внутри, что закружилась голова. Алан действительно был серьезен! — Нет… — А так? — и к нему прислонились выше, холодным кончиком носа (о, звезды, это же нос?..) надавив сильнее. К своей чести, Санни не врал: кроме все больше с каждым разом разгорающегося трепета внутри, живот не чувствовал ничего. И вокруг, где вертелся Алан — тоже ничего, хотя он мягко, но старался найти синяк. — Все светлее и светлее… — пробормотали внизу. И ткнулись куда-то в бок, попав так, будто кожи там не было вообще, и в этой лазейке можно было достать аж до души. Бок мгновенно втянулся сам, боль так и не отозвалась, но Санни чуть не подскочил на месте и схватился за алановы плечи. —!!!.. — Больно?! — Алан встревоженно вынырнул. — Нет… Правда, правда. Не больно. Проверять нечего. Просто ты… — он отвел взгляд, хотя, что здесь стыдного? — …в такое место… Алан прищурился и сосредоточненно вернулся под футболку. И уткнулся туда же, а потом вдруг повертел головой из стороны в сторону. — Алан! — бок втянулся снова. Санни испуганно хихикнул. На сей раз голос был куда более спокойный. И в нем было что-то еще. — Я не пойму, ты что, конфетами натираешься? — и комета повел носом вверх, не отрываясь. Говоря прямо Санни в ребра. — Хах!.. Чего? Нет, фу, зачем, они же липкие… Алан, нет, стой! Его руки вслепую, но довольно точно поймали Санни за локти. Мягко, действительно, будто старательно мягко. И левый локоть аккуратно подняли вверх. А потом Алан специально, не скрываясь, открыл рот и укусил его прямо в бок, пытаясь просто чудовищно захватить побольше. Зубы казались острыми, но они легко скользили по коже, и это было еще ужаснее — абсолютно не больно, но терпеть невозможно. Но хуже, что к клыкам вдруг добавилось что-то маленькое, невообразимо нежное на ощупь, скользкое и кошмарно юркое. — Алан! Ах!.. — Санни слышал, что голос превратился в писк, единственное, что он еще мог, это сдержать его и дыхание. Несколько секунд, и солнце услышал свой смех, настолько смешанный со страхом, что самому стало не по себе. Он дернулся в сторону, уже осознанно и отчаянно, когда последовал второй укус. Чуть более привычный, но жуть в том, что он был еще выше. И оказалось, что ненавязчивые объятия кометы держали, как скала. (Теплая, нагревшаяся за день скала. С чудовищами внутри.) А еще, что у кометы короткие, но жесткие, как щетки, ресницы. — Неужели насто-олько? — на секунду оставив его кожу, добродушнейше спросили из-под футболки. — Алан!.. — он только отдышался и даже не нашел, что ответить. — Ты впустил комету под майку, Сан-Сан. Чего ты еще ожидал? Дыхание перехватило. Его специально дразнили, специально пугали, но это подействовало — смех и так было не остановить. — Хах, пожалуйста, не… Локоть приподняли еще. Санни понял, к чему все идет. — Алан, нет, не надо, стой, не здесь, ну, правда… У-уйди оттуда. — Прости, не могу. Тут пахнет карамелью. — в вороте футболки он видел пряди хвоста кометы, сияющие местами сиреневым и малиновым. Но само покушение на себя не видел, и от этого было все страшнее. — Алан, нет, подожди!!!.. И его весело укусили прямо в подмышку. Почти сразу же лизнув. Никогда в жизни у молодого солнца не закладывало уши от собственного визга. Он надавил на них, словно две подушки, а не звук. — Ай, блять! — подбитый этим неожиданно для себя, комета отпрянул прочь от Сана, держась за ухо. — Как же ж ты орешь… — Пхахах, прости, прости! Больно? — Да нет… Оглох на одно ухо. Сан смотрел на его обиду, смеясь и над ней, и от всего сразу, и не мог остановиться. Он прижал руки ко всем атакованным местам. (Совсем не мокро. Хотя Алан кусал с таким азартом…) — Что, проверяешь, не откусил ли чего? — ухмыльнулось чудовище. — Видишь, нож мне для этого не нужен. Куртку застегни, холодно. Санни поднял голову и ахнул. — Алан, как красиво! — Чего где… Вместо своих двух сине-красных цветов Алан был… фиолетовым, ярким и нежно-лиловым, всех возможных оттенков. Большими размытыми пятнами цвет переходил в лавандовый и наоборот, в темный, как ночная гроза. Местами это переходило в черные провалы. Но главное — его звезды: их были целые скопления. — Алан, ты как вселенная… — Ты на себя посмотри… — Прошептал ему в ответ Алан. Щеки кометы тут же расцвели малиновым. Удивление, с которым он смотрел на Санни, вдруг сменилось страхом и напряжением. — Ты… Не вздумай никому об этом рассказать, ладно? Наиболее чистой рукой, не сдержавшись, Санни потянулся к чужой ключице (блестевшей сильнее всего остального), дотронулся и замер, рассматривая, как выглядит желтый на космическом. И понял, с чего так обалдело ему ответил комета. Его собственная кожа сияла так, будто ее покрыли сверкающей краской. Но Алан был не похож ни на кого и ни на что. За минуту лиловый местами исчез, черные дыры начали уходить в темно-синий, а лавандовые туманности в тускло-красный. Не пялиться на его цветовые перемены было трудно. Но странно, Сан чувствовал, будто имел на это особенное право. Воздух вдруг колыхнулся, и их обдало свежим холодом. Алан поднял голову, открыв сиреневую блестящую шею. — О. Снаружи поднялся ветер. Значит, есть тут приток. Зря ты боялся. «Э, а почему веселье закончилось?» «Муни! Я так устал!» «Устал? Ну-ка, дай, мне поговорить нужно…» «Мун, не вздумай! Это невыносимо!» «Да не боись, я так, просто на пару слов…» *** Когда Сан приподнялся, Алан сразу что-то почувствовал и отвлекся от пострадавшего уха. На него смотрели совершенно другие глаза. И совершенно иначе. Но главное, что у Санни как-то пропали лучи. — Ты… — вот и возмездие. Этот явно ему не обрадуется. — Хочешь ударить меня? Я не против. — Я бы, может, и хотел, — Личность прищурила один глаз, покосилась в сторону и стала до жути не похожа на Санни. — Но я вынужден чувствовать все то же, что и Сан, so. — И что он чувствует? Эй, ты че, все слышал? — А вот это не твое дело. Ну, все — не все… Так. Частями. Ты жестковат все-таки для матраса. — Зубасто улыбаясь, его ткнули пальцем в живот. (Дыхание подскочило, еще немного, и было бы действительно больно. Но доппельгангер чудом не попал туда, куда не надо.) — Какой уж есть. — Зато шмотки стирать удобно. Как раз, как выберемся отсюда. Алан прыснул. — Да, как раз пригодится. Его не стеснялись жечь взглядом. — Бесполезно, — оповестил он, беспечно заложив руки за голову. Я бесчувственная дрянь. А вот тебе отгрызть вторую руку могу. В него мгновенно стрельнули взглядом, сразу глаза в глаза. На всем существе только они и остались светиться. Голубым. (Да, это точно не Сан. Бывает же.) — Пф, оставь свои нежности вам с ним. — Да ну. Насколько я понял, он испугался и ушел. А у тебя лыба шире лица. Алан не надеялся его смутить, но это почему-то произошло. Закусив губу, (как же жаль, что хреново видно без подсветки), двойник пару секунд брал себя в руки и изобразил спокойствие. Покачал головой. — Шутки в сторону. — На бедра Алана уселись уже без приглашения. — Того ли Алана Хейла я вижу? Или и мне нужно познакомиться с кем-то другим? Алан приподнялся на локтях. (Второй раунд объяснений, что он не в край конченный, кому-то, кто уже убедился в обратном, пошел.) — Ты же все время был здесь, так? Значит, и сам все знаешь. (Способность долго не моргать — это их, лунное, да. Это же спутник? Похож на спутника.) — Хотел услышать от тебя. — Где сейчас Санни? — Он спит. Ты его утомил. Вдох, сжать зубы. — Я сделал хуйню с вами зря. С ним. — Ты делал ее зря. И это еще слабо сказано. Оказывается, он все это время не только бесшумно достал нож, но и играл с ним так, что из руки в руку у двойника он порхал, как мотылек, по воздуху. — Когда у тебя в руках нож, тебя действительно слушают, а не просто… — …ждут своей очереди заговорить. — Да. — Спутник подумал. — Да. — Посмотри на меня… Как тебя там зовут. Он посмотрел. — Ты думаешь, этот нож для меня что-то большее, чем ваши кулаки? — Я так не думаю. Я даже не думаю, что ты не хочешь им сейчас получить. Только я вижу, что, — Он вздохнул. — Что ты так ничего и не понял. Алан развел руками, прямо по грязи. — Что еще можно сделать со мной? — Ну, к примеру… — нож исчез в кармане так же неуловимо, как появился. — Раз уж ты настаиваешь на «сделать». То, что Сан подумал сделать, когда впервые мельком тебя увидел, очень давно. Он тут же это забыл, его разум к этому больше не вернулся, а я вот запомнил. Говоря, двойник лег на Алана и деловито подползал на локтях все ближе, потом пальцем указал ему, чтобы тот поднял голову. Алан задрал ее вверх, к постылому земляному потолку, и подставил шею. (Сейчас все и кончится. Так все это и кончится. Давно пора. А что, вашу мать, даже красиво.) Но шею пощекотало дыхание. И он почувствовал тепло от чужого лица. От губ. Несколько секунд. — А теперь ты этого уже не заслужил… Голос луны стал слабым и начал пропадать, как будто втягиваясь внутрь тела. Он успел лечь обратно, но тельце Санни все равно как-то пронзительно-беспомощно уронило голову ему на грудь. Через минуту или две комета почувствовал, что на нем опять не спят. Он посмотрел на часы в телефоне. Рука даже с трудом поднялась. 2:59. Обнял Санни покрепче. — Сколько сейчас? — Три ночи. Солнце вздохнуло. — Вот поебень. … — Ты что это такое сейчас сказал, звездочка? Алан приподнялся. Глаза открылись сами, даже сон немного слетел. Санни уже отвернулся вниз, но от лица отсвечивало предательски-розовым. — А почему я не могу сказать, что думаю? И я не звездочка. — Сказать-то ты можешь… — уткнулся Алан носом в золотистые лучи. — Только еще одно такое слово, и я тебя за это сожру. Звездун. На него подняли порозовевшее лицо, на котором было и мужество, и стыд, и азартная улыбка одновременно. (Как же глаза-то сияют.) — Хуйня, — тихо и торжественно заявили ему. Алан зарычал. Санни пискнул и спрятался лицом ему же в майку. Такое безопасное место… Что-то сжало сердце и горло, слегка, но на сей раз сладко. (Что здесь хорошо, так это могильная тишина. Можно шептать, а не орать. Еще бы пить так не хотелось, и вообще, желательно выжить.) — И как тебя такого жрать? — Хих… Но я же сказал. — Сказал, конечно. Тебе не убежать от расплаты. Она просто откладывается. — Алан… — М. — Сделай что-нибудь… Ну, еще. Только я устал. Еще. Где там края куртки… К счастью, на спине футболка солнышка была не чище его рук. Сойдет. Лопатки (я что, их обе могу одной рукой накрыть?). Под лопатками, другой рукой… Все. Спина кончилась. Алан нащупал бусины позвонков. (Ага. Вокруг жестче, чем должно быть. Учитывая реакцию, начинаем крайне легко.) Санни притих. Стало стремительно светлеть. На самом деле, даже слишком притих, пока Алан рисовал с двух сторон от позвонков маленькие круги. К счастью, работало: под пальцами все становилось мягче. Значит, несерьезно. Только лопатки почему-то поднялись рукам навстречу, как крылышки. У Санни засветились лучи. А сам он был напрягающе неподвижен. — Эй. Ты там ничего не забыл? Тишина. Он остановился. — У?.. что? — абсолютно потерянно ответила звезда. — Дышать, например? — Не переставай. Пожалуйста. Ты ж смотри, голос почти недовольный. Алан поднял руки к плечам Санни и мягко провел ногтями вдоль всей спины. — О-ох! — ему вцепились в майку с невероятной силой. От этого стона остатки крови в комете отхлынули от головы куда-то гораздо ниже. Мир потемнел изнутри глаз, как всюду вокруг, и все покачнулось. (Закачаешься…) — Ты таких… звуков не издавай, пожалуйста. — Прости, пожалуйста, как-то не так прозву… Санни умолк. Потому что Алан снова начал рисовать на узенькой спине круги и узоры. Вот она, очередная кнопка. (И все. Всего-то.) Вряд ли Санни уснул быстро, но он все-таки уснул. В перерывах между тем, чтобы продолжать поглаживать звездную спину (странная никем не озвученная ответственность, не переставать до того, как он уснет) не слушающимися уже руками, он увидел утес. Ровный, как стол, участок скалы… Что это скала, выдавало только то, как резко он заканчивался. Прямо за спинами нескольких разноцветных фигур. Они не стояли на краю, но без опаски недалеко от него. Под низким темнеющим небом гигантский простор пустоты за их спинами густел, тучи смешивались цветом с холодным морем… Он моргнул? Утес был всего секунду. Как один-единственный кадр. Санни притих окончательно. Ему удалось заставить его поспать. Кто знает, может, проспит до спасения… Алан Хейл настолько осторожно и трусливо никогда ничего не делал в жизни, как убирал с теплой спины «врага» одну руку. Нигде не крался, не прятался, не прятал что-либо и не лгал с таким отключающим голову страхом в груди. Как назло, стало смешно — теперь он понимает взрослых, трясущихся над сном младенцев. Родителей… его родитель будет бушевать первое время. Естественно, он будет в ярости — маленький ублюдок посмел добавить проблем. Посмел выставить его тем, у кого может пропасть ребенок. Некого будет ебнуть об угол стола любой частью тела, некого швырнуть на пол и бить, пока не начнет извиняться… Теперь все это не достанется отцу. Его руки, ноги, лицо достанутся земле. Она сырой, немой и слепой глыбой накроет и его кожу, и его синяки, и глаза, которые сейчас так чем-то жжет, и сердце, которого, как думают все вокруг, у него нахрен никогда не было. Сгноит все звездочки на коже. Всосет всю горячую пока еще кровь. Метайся по дому сколько хочешь, визжи в глупой и ничем, кроме твоей тупости, не вызванной ярости… Земля его, Алана, не отдаст. И ничем не выдаст, какой норой-ловушкой на своем гигантском равнодушном теле она его поймала, где прячет. Вот только… Блядство, что звездочку похоронил вместе с собой. (Почему? Потому что тупой уебок. Это закономерный итог.) Значит, все это время они и были правы. По нему действительно плакала тюрьма, и ничего лучше он, наверное, с рождения и не был достоин. И он именно такой, как они, все они, о нем и решили. Наконец все пришло к своему логическому завершению. Просто маленький ублюдок. Которому «недостаточно доставалось». Все, что вскипело за эту минуту в горле, что кипело весь день (или дольше?), перелившись выше, хлынуло из глаз само. Теперь можно не врать и не нести чепуху вслух. Грязная тыльная сторона руки, вкус глины и сырости — лишь бы не дрогнуть и этот не проснулся, лишь бы не… Будь он один, все было бы проще. Вокруг только земля. Живая — для червей, землероек, корешков травы, но мертвая для него. Безвоздушная, темная и смертоносная. «Что ты смотришь с таким отчаянием, тратишь сукровицу на кровавые слезы? Ты делаешь только хуже. Мне даже нечем посмотреть на тебя в ответ. Мне все равно», говорила бы она ему на любой крик и слабовольный, самый горький и постыдный плач.

II. Свет

  Лес был полон снега, его хлопья валили сверху в абсолютной тишине, как в стакане для кисти с гуашью… Некто, на ком лохмотьями висел короткий плащ, как черные птичьи перья, в огромной маске с длинным клювом, смотрел прямо на него. — Ты мой брат? — спросила маска хриплым и уставшим женским голосом. — Что?.. — Ты пришел, спустя столько лет? — Где мы?.. Где… город? — Ох, в город больше нельзя. Неужели ты не знаешь? — А что там… Маска склонила голову, повернув клюв боком, как настоящая ворона. — Болезнь поглотила весь город. В нем больше нет людей, только чудовища. — Почему?.. Когда я… Когда это? — Никто не знает. — покачала она головой. — с тех пор, как пепельную кровь пробовали излечить, становилось только хуже. Больные ненадолго выздоравливали, а затем… — круглые стекла маски посмотрели ему в глаза. — Люди теряли контроль над собой. Они заболевали яростью один за другим, набрасывались на свои семьи, на всех вокруг, и превращались в чудовищ. Чума зверя унесла Ярнам. Охотники истребляли их, но после почти все обратились сами. Похоже, остались только я… Да ты. Она закашлялась. — Отойди от меня. — она вытянула руку. — Ты можешь заразиться. — Здесь так холодно… — почему-то пожаловался он. Но холод шел не из воздуха или снега, а изнутри Алана. — Может, мы оба с тобой уже больны, кто знает… Подожди. Дрожащей рукой она достала из-за пояса маленькую круглую бутыль со зловеще прыгающей от тряски темно-рубиновой жидкостью, настолько густой, что в центре болтался сгусток, похожий на кровавый желток… — Я стащила это из запасов самой Церкви Исцеления. В Церкви все равно никого не осталось. Алан взял бутыль. Она была неприятно теплой, а содержимое подвижным. — Это что, кровь? — Древняя, самая лучшая. — Это надо выпить?.. — Ею делают делают вливание, в Церкви сосуд ставили покапельно. Маска вроде бы не издевалась над ним. Он взял бутылку. — Спасибо, но… Если бы я пил кровь, наверное, я бы и сам стал монстром. — Ох, — она посмотрела клювом в землю, затем снова на него. — Я поняла. Тебе нельзя здесь оставаться. Иди туда, где есть океан, но я не припомню… или пустыня. Одно из двух. — Пустыня? Но мы застряли в лесу, и… — Нет, нет. Пустыня, что катит пески в мертвенной ночи. Над ней висит вечный месяц. — Клюв кивнул. — Тебе помогут.   Столпы уходили в небо… Как небоскребы-высотки, но слепые, замурованные и монолитные. Просто колонны без крыши. На одной из них кто-то стоял, прямо вписываясь в низкий серп луны. И рядом с Аланом кто-то второй. Зато воздух гораздо теплее и суше. Кроме того, здесь дышать стало легче, и этот воздух будто приподнимал его над землей. Иссушенной, будто она была из бетона сама. Оскаленная маска-череп посмотрела на него полностью черными глазами с алыми радужками. Алан отошел на шаг. — Ты кто?.. — ошарашенно спросила маска дребезжащим, ирреальным голосом. Края ее засветились и начали откалываться прямо от лица, растворяясь в воздухе, пока под ними не открылось лицо юноши. Глаза выцвели в человеческие и карие. Растрепанный парень чуть старше его самого на вид, в изодранной черной одежде, похожей на длинную восточную боевую форму и кое-где в крови, пугающе молниеносно направил на него огромный самурайский меч. — Меня зовут Алан… — он осекся. Вторая фигура, секунду назад стоявшая на одной из колонн, оказалась за несколько шагов от них. — Ты пустой? — Напряженно спросил первый парень, и его голос уже был обыкновенным. Но Алан не мог оторвать взгляд от второго. — Тебя здесь быть не должно. Он смотрел ему в глаза. У него они были зеленые, с вертикальными зрачками, а на щеках нарисованы (вытатуированы?) две четкие дороги зеленых слез. Голос оказался намного ниже, суше и холоднее, чем Алан ожидал. Одет он был похоже на первого, но на нем форма была целая, полностью белая и застегнута под самый подбородок. И кожа была бледнее нее. Половину головы защищал неровно расколотый шлем-череп, из которого рос назад небольшой узкий лоскут, как рог или окостеневшее ухо животного. Первый парень наставил меч уже на него (Алан снова не заметил, когда), затем снова на Алана, потом мелькнул в воздухе и оказался на хороший прыжок поодаль от них обоих. Второй не подходил. Он стоял неподвижно, как маленькая, щуплая мраморная статуя. Первый посмотрел на второго. — Это очередная ловушка? Второй еще ни разу не моргнул. Он смотрел только на Алана. — Мое духовное давление тебе нипочем, да? И он начал подходить. Не спеша, не доставая руки из карманов штанов. Даже задумчиво. На поясе у него тоже висели ножны с мечом. (Сколько этому лет? Глаза на пол-лица, как у Санни. Голос, будто уже умер. Меч даже не достал. Понятно, у кого здесь все под контролем.) Он смотрел холодно и пристально, но внимательно, не зло. (И чего первый так истерит? Видно же, что этот не будет бросаться на всех, как долбанутый.) И остановился на расстоянии вытянутой руки, словно что-то уже должно было произойти. Но ничего не происходило. — Ты здесь главный? — спросил Алан. Белый прикрыл глаза, закатив, и оглянулся на рыжего, оставшегося без маски. Тот почему-то смутился и потер затылок. — Ну… просто так кажется, Улькиорра. Белый поднял руку, взял какой-то невидимый бегунок молнии на своем воротнике и потянул вниз. И меж ключиц у него оказалась сквозная дыра размером с кулак. Алан отступил на шаг. Но тот указал ему не на это. Оттянув ворот, он открыл крупную татуировку на груди с цифрой 4. — Он четвертый в эспаде, — озвучил за него первый. — …Это че был сейчас, стриптиз? — выдохнул Алан все, что в голову пришло. Сквозь дыру в мертвенно-бледной, но живой чужой груди видно землю. — Было что? Голос не изменился ни на ноту. — Ничего, он ничего не имел в виду. — донеслось со стороны. — Тебя здесь быть не должно, — вернулся к своему бледный. — Мне сказали, что мне нужна пустыня. Она здесь? — Да. Но тебе нельзя здесь находиться. Тебе нужен дом на утесе. — Спасибо?.. Его оглядели. — У тебя нет оружия. Оно скрыто? Лучше не врать. — Нет, просто я оставил его… У своего друга. Бледный подумал. — Это неважно. Он поднял руку, повернув ребром, словно хотел указать направление, но указывала она ровно в середину груди Алана. — Улькиорра, не надо!!! — Проорали со стороны. (Но он же ничего и не делает. Хотя, его рука уже должна была наткнуться на кожу. Почему ничего не чувствуется?..) Бледный посмотрел ему в глаза и убрал руку в карман, как ни в чем не бывало. От Алана развернулись и начали уходить. И он остро почувствовал, как хочет спросить его еще что-нибудь, что-нибудь сказать. Неважно, что. Он словно знал нечто, очень нужное. Обладал… Чем-то, очень ему, Алану, нужным. Одновременно не казался достаточно крепким, что ли, чтобы отпустить его одного. Белая ткань натянулась между лопаток. Ноги пошли следом сами. Но тот поднял руку, остановив его жестом. — Дом на утесе. Под ним, внизу, большие волны. Толкаются и сбивают друг друга, как огромные водянистые быки… — Улькиорра, — отдаляясь, зазвенел меч, а затем еле слышно стукнул гардой о ножны. — Я решил, и не собираюсь драться с тобой… Его слова уносил ветер.   Ветер поднимал волны ярко-зеленой травы, в которых маленький дом с малиновой крышей почти тонул. Трава и цветы росли здесь явно на воле, как морские волны, и выросли похожими… Волны вокруг крошечного утеса повторяли движения травы, набрав тонны и тонны веса. Холмы. Вокруг островка суши живые, не прекращающие движение холмы темной воды, почти достающие каждый раз макушками до вершины… С двух сторон от узкой автомобильной дороги, на которой он стоял. Алан вспомнил слова «океанские волны», о них говорят всегда, как о чем-то особенном. Это океан. Он никогда не видел океана. Это был океан. Скала качнулась или ему показалось? Четверо людей на подъездной дорожке к дому оглянулись на него. Два совсем маленьких ребенка одного возраста и двое взрослых. У молодой женщины с короткой стрижкой и приятным лицом отразился в глазах испуг. Она взяла за руку мальчика и потянула назад за собой, он послушался. — Я… Другой ребенок подбежал к нему сам. — Брунгильда! — завопил сухощавый мужчина в старомодном полосатом сюртуке и нервно, быстро пошел за ней следом, поливая перед собой асфальт водой из чего-то вроде садовой лейки со шлангом. За спиной у него был баллон, а сбоку — рычаг для подкачки воды. «Грива волос», вспомнил Алан еще выражение. Рыжая, как и нервный тип, девочка лет пяти широко улыбнулась, глядя на Алана во все глаза. — Огонек! — показала она на него пальцем. — Я не… Ладно. — от ее голоса комета окунулся в солнечный свет, до этого будто не достававший до кожи. Она подошла вплотную, и указала на него теплом и мыслью. Это был жест не для кого-то другого, она указала ему. Она видела его. Видела Алана Хейла. Дом, отец, парк, Санни, поляна… Отец. Лес, нож, тепло. Тепло. Колени решили сдать именно сейчас. Мужчина всплеснул руками и вцепился себе в волосы, и Алан дернулся. Но в нем не было злобы. От его сюртука в бело-цветных полосах в глазах рябило еще сильнее, чем от ветра, травы и воды вокруг. — Сколько раз им повторять?! Не этот утес! Не этот!.. — Простите… — прошептал Алан. Нервный прекратил и снова оглядел Алана полностью. Потом посерьезнел. Девочка тем временем что-то решила. — Тебе нужна большая рыба! Она тебе поможет! — У меня есть знакомые рыбы… — Не-ет! — она замотала головой так, что рыжие волосы растрепались почти, как у… отца? — Тебе нужна больша-а-а-а-ая рыба! — и она вскинула руки и обвела ими в воздухе, как когда описывают горы. — Как мои друзья! — она указала за край утеса, и Алану показалось, что у каждой огромной волны есть расплывчатые блеклые глаза и узкая полоска зубов. Лучше не смотреть. С ним делятся, понял Алан. — Почему ты?.. Ты же видишь. Ты видела. Я не тот… — На него смотрели в упор, радостно, понимая, но не принимая ничего из того, о чем он говорил. — Что это такое? — мужчина покосился на склянку с кровью, которую Алан придерживал в кармане. Для кармана она была велика. — Не вздумай использовать эту гадость. Тебе нельзя даже прикасаться к подобной мерзости в таком состоянии, ясно? Комета опустил глаза, чем дальше, тем сильнее хотелось сесть на землю прямо здесь, на теплый асфальт, поближе к девочке, и пусть за него решает кто-нибудь другой. Взбалмошный тип начал раздражаться, словно спорил мысленно с собой. — Вот, — он протянул ему огромную флягу из… Глины? Круглую, как обычный кувшин. И вытащил из нее пробку. — Пей. Но не больше глотка, понятно? Внутри что-то светилось, будто там была мощная лампа, а не питье. Как если бы этот день и это место сконцентрировали и разлили в тару, чтобы взять с собой. Но девочка, рассердившись, довольно сильно дернула его за сюртук. — Ай! Что ты вытворяешь? Когда ты только успела этого понабраться?.. — голос его почти плакал, и Алан успел его пожалеть. — Папа, жадничать плохо! Пусть пьет, сколько хочет! У тебя такого много! — Ты понятия не имеешь, кто он такой и во что превратится! Откуда такая безответственность?! (Это в пять-то лет?.. Действительно. Но, похоже, она как раз знает… Как-то. Или нет?) — Ладно, ладно! Пей. — И флягу сунули решительнее. — Пока я не передумал. Имей в виду, такое дважды в жизни не предлагают. В руках она оказалась еще огромнее. Он держал ее за дно-шар, как гирю, обеими руками. Запах глиняное горлышко не выдавало, да и его сдувал ветер, так что, оставалось только наугад. Но хоть достаточно узкое, чтобы просто не вылить на себя все сразу, не удержав… Что это скорее бульон, чем напиток, подозрения были почему-то с самого начала. Как будто свет, доведя до кипятка, смешали со всей едой и всем питьем в мире, выбрав только вкусное, и со всем вокруг, деревьями, цветами, дорожной пылью, запахом кирпича и песка, теплом, голосами и особенно с морем… Фляга больше не весила почти ничего, хотя он отпил мало. Все вокруг открылось и приблизилось, цветы и трава, волны и каждое дуновение ветра, теплое снаружи и изнутри, то, что было снаружи, наконец сравнялось с тем, что было внутри, долив его. Воздух стал сладким и сильным. Алан вернул флягу, и ее хозяин, видимо, отдал ему должное за скромность. Снизу на него смотрели, как на фейерверк. — Огонек, только не ври большой рыбе. Она этого не любит! — Как скажешь. Меня зовут Алан. — улыбка получилась сама собой. Ей… стало откуда взяться. — Алан! — она сжала кулачки. — Ура! Я — Поньо! — Дом на утесе, который тебе нужен, — Продолжил тип, — омывает совсем другое море. И обдувают другие ветра. Может, если поспешишь, успеешь до бури. К ночи они там всегда учащаются.   И виснут над морем. Этот утес был гораздо выше. Алан думал, что привык к виду пропасти неба на предыдущем, но здесь оно было безмерно шире, и вверх ухала пустота. Остров, темнея в сумерках, пытался откусить от этой всеобщей пустоты хоть немного. Чтобы настолько мелкое существо, как Алан, могло стоять на скупой горной траве, оставаться в живых и смотреть на все со стороны. Они были шагах в десяти. На самом краю, спиной к нему, скрестив ноги сидела фигура, танцевально покачиваясь, напевая что-то и хлопая себя по коленям. И глядя вперед, на надвигающуюся грозу. Гроза была огромна, она поглотила бы сотню таких островов и уже была размером с нее, и медленно накрывала закат. На траве сидела худая длинноволосая женщина, боком к Алану. Она молча указывала юноше-фавну на какие-то крошечные цветы на земле, которые тот, невероятно легко двигаясь, будто он под водой, спешно собирал. Все они казались черного цвета. Кроме растрепанного человека на краю. Даже против света его дреды светились огнем. Женщина посмотрела на Алана, потом на остальных. — У вас гости. И отвернулась к фавну и цветам. Фавн взглянул на Алана и подскочил в воздух. Алан вздрогнул от неожиданности. Но голос прозвучал не оттуда. — Обычно сюда не добираются свои ходом. Как здесь оказался ты? Рядом с радующимся грозе стояла огромная тихая фигура, которую косматый стукнул по голени тыльной стороной руки. (Как он так отвлек от него все внимание? Как можно не заметить огромного северного ковбоя в плаще и шляпе?)  Он выглядел как раз подходяще, чтобы отправиться к женщине в вороньей маске, с чудовищами, в зимнем лесу. (Интересно, на спине есть портупея?) Алан почувствовал желание опустить взгляд. (Главный.) — Ох, Ван Хельсинг! Сдается мне, кем бы он ни был, он так выглядеть не должен. К нему подобрались от края обрыва с интересом. У человека болтались серьги в ушах, подвески в дредах, подвески на шее и груди, какие-то нити и пряди, бусы. И остановились, позванивая всем этим добром, упираясь руками в колени. — Не… — и с досадой распрямились. —  Зеленоват еще. Алан решил ответить высокому. (Вежливое слово вспомнил.) —  Мы попали в беду, сэр. С моим другом. По моей вине. С этого момента его слушали крайне внимательно. —  Из того, где мы оказались… Нет выхода.  —  Он жив?  —  Да. Он должен быть.  На него смотрели так, будто он пришел на собрание анонимных любителей подвергаться вместе с врагами и друзьями смертельной опасности и чувствовать вину. —  Все остальное можно исправить. Парк сверху. Деревья и кусты маленькие, как брокколи. Среди кустов живая фигурка прижимает к земле другую. «Если будешь паинькой, тебе даже понравится», доносится с их стороны. Он отвернулся, как от пощечины. —  Все ли… —  Но тебе и самому не поздоровилось. —  Высокий взглядом указал куда-то в середину Алана, но только он хотел посмотреть вниз, как — —  Подожди, подожди! — шаман вскочил с травы, где сидел перед ними. —  То есть ты сбился с пути, да? Получил заряд из двустволки в упор, и вот ты здесь?! —  Почти радостно вскричал он. —  Может быть, все, кроме выстрела. —  Ты… Делаешь все… Неправильно. —  он сложил пальцы вместе, стараясь пояснить какую-то суть. Сухие мышцы ходили под темной кожей, он едва не касался Алана, жестикулируя. —  Тебе не нужно ничего… Делать, а позволить всему прийти к тебе, и оно придет само, понимаешь? Останется только принять. —  И он схватил воздух, который до этого пригребал к себе пассами, будто укрываясь волнами. —  И до этого ничего никогда нельзя… взять. Понимаешь меня? Высокий тем временем посмотрел на карман Алана со злосчастной бутылью. — Покажи мне эту штуку. Алан протянул. Тот не стал брать, развернул пробкой к себе. Огромная рука в кожаной перчатке. Вложить в нее свою, как он делал с взрослыми, когда был маленьким, напроситься походить так вместе. Тогда это принимали как должное. Сейчас уже не выйдет. — Поаккуратнее с этим. На твоем месте я бы не открывал ее вообще. Позади него что-то случилось, все подняли головы. Алан обернулся. В стороне от утеса, в темноте деревьев зажглись желтым окна дома и крыльцо. — В дом. — Сказал высокий. Сверху на Алана бросило несколько капель воды. За это время темнота оказалась повсюду. — Парень. — сказал сверху главный. Он вдруг снял шляпу и накрыл ею Алана, как зонтом… казалось, он в ней утонет, но она почти села. Сам охотник, без нее, с темными локонами до плеч, будто отодвинулся еще дальше от Алана Хейла в средневековье. Огромной рукой его хлопнули по плечу, полгруди зазвенело, но стало смешно, а не больно. И прошли мимо, к дому. Женщина встала с травы, рядом с ней шел к дому фавн. Она была выше Алана. Почти настолько же, как главный. Во всем черном, с жесткими, но отрешенными глазами, в индейском пончо поверх платья и в сапогах.  Комету учтиво хлопнула по лопатке узкая женская рука.  По второй лопатке сочувственно похлопал фавн, дождавшись, когда Алан его удостоит взглядом… Его тонкое лицо будто все время жалело о чем-то. Алан обернулся снова. Остался растрепанный, в подвесках и украшениях. Два рыжих глаза — две дырки в темном силуэте, через которую на комету смотрит последняя полоска заката. Алана обошли с одной стороны, но он не дал этого сделать, и шаман обманом обежал с другой и треснул Алана почти по пояснице. И подмигнул светящимся огнем глазом. — Извини, герой. —  Я не… Дождем сеяло в спину, Алан пошел за всеми. — О, нет-нет-нет, это тебе пока… Рановато. Тебе туда. —  Он покрутил перед ним пальцем в воздухе спираль. Позади была только темнота. Утес пропадал в ней, дождь, как водопад, выдыхал свое «х-ха-а-а» со стороны моря, тоже растворявшегося в темноте, цветы и половина острова уже исчезли в ней… Тьма была понятной и спокойной, как край кровати поздним вечером, как конец всем на свете вопросам.

III. Большая рыба

    Вокруг точно было светло, но открывать глаза навстречу этому свету не хотелось. Край утеса. Дом, горящий окнами в наступающую темноту… Закрыть глаза крепче, чем они уже закрыты. Вернуться. Там был кто-то еще. Кто? И до этого тоже… Один или двое? Сколько всего? Техника. Вокруг тихо живет техника, как-то связанная с ним. Недалеко ходят люди. И больше нет солнышка. Он сжал руки. На них больше не чувствовалось грязи, а на нем самом не было Санни. Да что там, на нем не было даже штанов, судя по всему. Хорошо хоть, руки и ноги на месте. Нет, это его крепость. Он не обязан себя выдавать. (Пусть идут нахуй.) Он будет лежать с закрытыми глазами, никто ничего не поймет. Лежать и ни в чем не принимать участия. Через какое-то время он безошибочно начал определять, насколько близко подошли к его двери, заглянули ли, остановились у нее и даже, посмотрели ли на ходу. — Где он? Где палата моего сына?.. Изнутри ожгло одновременно холодом и горьким жаром. Они остановились у двери. Остановились у нее. Остановились. Прошла, может быть, секунда.  — Это же он. Вон он, я его вижу! Пустите меня увидеться с сыном наедине! Я даже не знаю, как он там! Это беспокойство, этот надрыв. Как у всех родителей. Ребенок в больнице. Потрясающе, как все всегда это проглатывают. Или просто не хотят вслушиваться… Он верит в то, что сам говорит? Придется посмотреть через ресницы. Иначе никак. Придется. Все вокруг было примерно таким белым и унылым, как он представлял. В окошке, прямо напротив него, наискосок к двери стоял его родитель. От горечи и жара свело желудок. Стекло делало из любой картинки мозаику из выпуклых дрожащих стеклянных кубиков… Но он и с закрытыми глазами знал, какую невинность и тревогу за него изображал сейчас отец. Выражение глаз. Но с его стороны, спиной к Алану, в окошке кто-то загородил одну сторону двери. Кто-то очень крупный, в пиджаке и… С гигантской, круглой, широкой и обтекаемой головой. Но сильно сплюснутой сверху. Он смотрел сверху на его отца. — Боюсь, мистер Хейл, это пока невозможно. Я понимаю вашу тревогу. Но есть определенный порядок положенных действий. Мы должны его соблюсти. И выяснить все обстоятельства. Такие дела, как это… …Если бы у болота был голос, это был бы он. — Что?.. Вы что имеете в виду? Вы не даете видеться членам семьи?! Он — моя семья! Это мой сын! — Не волнуйтесь… Мистер Хейл. Всего лишь порядок процедуры. Мы опросим его, проверим состояние. И вы сможете увидеться. Вас оповестят. Такова очередность. Отец сделал еще несколько выпадов. Что не сдвинется с места, что хочет увидеть Алана, и в какой-то момент Алан со злорадством услышал, каких усилий ему стоило не начать визжать на них и не бросаться банальными плаксивыми оскорблениями. На болотистого, защитившего его палату, в первую очередь. Не их вида, «уродлив», смеет диктовать ему, что делать с его вещью. Пока отец повторял слезливую, безотказно действовавшую обычно чушь, болотистый развернулся боком, и Алан увидел, что он — сом, с длинными, свисающими до пояса усами. На словах «я же люблю его» один ус дрогнул. Алан отвернулся, закрыв глаза, пока все не стихло, и не заметил, как уснул. _______ — Хэй! Привет, друг… — к нему вошел доктор и осекся. (Ты что, прямиком из детсада?) Наверное, это было написано у Алана на лице. Он внутренне ощерился. Начались фальшивые улыбки. — Здравствуйте. Врачом был медведь, и он был молод. Даже очень. Говорить ему «вы» получалось почти нелепо. Медведь сменил лицо на спокойное. — Да. Ты уже взрослый. Я вижу. (Взрослее, чем ты ожидал? Хочешь разнюхать, что я делал с Санни в лесу?) — Видишь ли, большинство из тех, кому мы помогаем, это дети. Пока он говорил, подошел к кровати Алана и положил свой планшет на столик. Он не спешил, но и не заставлял смотреть, как возится с вещами. Из-за шерсти или чего-то еще, неторопливости, спокойного интереса ко всему вокруг (точно не из местной больницы) он успокаивал искренне и как-то незаметно, казался мягким. Алан знал таких. (Ну-ну.) — Меня зовут Фредерик Фазбер. Я врач и должен буду тебя осмотреть. Извини, что вытаскиваем прямо из-под кислородной маски, четыре очага воспаления… Ты боец. Но задержек дело не терпит. — Подождите-ка. — Алан приподнялся. — Вам точно нужно было разрешение моего отца. (Не верится, что он мог это подписать.) — Да, совершенно верно, оно требуется для таких случаев. Для всех, кроме конкретно этого. Алан, — Он сложил руки на коленях, как адвокат или психолог. Хороший адвокат или психолог. — Сейчас мне нужно будет именно твое разрешение.  — Для чего. — Оранжевые глаза грозы. «Тебе ничего не нужно делать…» Комета притерся плечами к подушке и сполз под одеяло еще ниже. Странное дурацкое чувство, — пусть шерстяной специалист по общению с подростками понастаивает. Старается лучше, раз уж взялся. Тот вздохнул. (Не придуривается, но и не говорит прямо.) — То, что с тобой случилось, ужасно, и я рад видеть тебя живым. В глаза доктор смотрел прямо. Видимо, на лице у Алана снова что-то отразилось. — Именно живым и… целым. Для таких случаев, как ваш с Санни, это чудо. «Видеть тебя», словно они знакомы. Словно он какой-то друг семьи или добрый кузин с конфетами. Внутри кольнуло. (У этого Фредди есть близкие. Не может не быть. Вот, кого он действительно был бы рад видеть. Алана ему надо уломать на осмотр. Хотя… На нем же не написано, о чем он думал и чего хотел.) —  Где Сан? Куда вы его дели? —  Он в полном порядке, не переживай.  —  Он в больнице? —  У меня нет… Права сказать тебе точно, но он жив и у него все хорошо. ***   Взрослый парень, а под одеяло спрятался, как маленький. Не улыбнуться стоило каких-то трудов: слишком наивный жест для допроса, который пациент ему устраивал. Нет, Алан Хейл. Я не буду вытаскивать тебя оттуда за ногу. Хотя мог бы. Он достал блокнот, перевернул страницу. «Замкн, подозр, тревож, насторож.-ть; расп. к себе — обр эффект; инфант.» — Что вы записываете? Показания против меня? Не улыбнуться не получилось. — Нет, показания дают на суде. Я должен дать оценку, как ты себя чувствуешь, понимаешь ли, где ты. Не пострадало ли твое сознание. «И психика». Парень прищурился. Ну, да. Допрос. — Чтобы можно было скорее отправить тебя из этого печального места домой. Фред имел достаточно опыта, чтобы увидеть реакцию, не поднимая сразу глаз от блокнота. Этот постекленевший взгляд он видел много раз. И чем больше холода от него, тем все оказывалось хуже. (Нет, наша суперзвезда… Что-то с тобой стряслось. Без осмотра я тебя не оставлю.) — А что, могут не отправить? — максимально безучастно спросили Фреда. — О, нет, не переживай, это очень редкие случаи. — Он дал ему планшет с документом и ручку. — Алан, с тобой случилась большая беда. Поэтому нашу комиссию и вызвали к вам в город. У тебя есть право не быть осмотренным, но без твоего согласия и осмотра я не смогу сказать остальной комиссии, все ли с тобой в порядке, и насколько. Это просто порядковая процедура. На него глянули жесткие, цепкие и бескомпромиссные глаза. Такие бывали у малолетних преступников в участке, — разве что, с одной разницей: те были еще и трусоваты. Юный Хейл вроде бы не имел приводов, Флоренс проверила. Что нужно пережить, чтобы так не доверять взрослым? Хейл давно прочел короткое согласие и смотрел на подпись Вилфорда. (Да, похоже на архаичный иероглиф воды.) А затем поставил свою. Как будто его убедили не слова Фреда, а какая-то собственная мысль. — Осматривайте.   *** Врач достал новые перчатки, дунул в каждую, быстро надел. (Действительно, вроде врач.) — Сядь, пожалуйста, если сможешь. Не торопись. Алан поставил подушку вертикально, подтянулся на одной руке повыше и понял, что устал. Опять мысль с каким-то дурацким ощущением от нее: кому нужно, тот пусть его и поднимает из мертвых. Алан не станет прикладывать усилия. Если не стараться и замереть так, на одной руке, ему придется помочь. Этот ему точно поверит. — Что-то я отвык. Тяжело. — О, конечно. Осторожно. И Алана взяли под обе руки. Перчатки закрывали руки только до запястий, а Алан оперся обо все, что подставили. (Охренеть, медвежья шерсть. По предплечьям, вообще везде. Но хоть мягко и не мерзко.) На самом деле, не только мягко: ему так подставили руки, чтобы нигде, не дай небеса, не надавить. (Добрая и бережная плюшевая падла.) — Сними сорочку. — Это еще зачем? Этот ненавистный жалеющий взгляд взрослых, как будто они поняли из его слов что-то свое. — Это нужно, Алан… Скажи, когда ты в последний раз был у врача? — Не знаю. Это разве не для сопляков, у которых вечно что-нибудь болит? Я же не больной. Еще одна пауза. — Сними, прошу. Это входит в осмотр, можешь уточнить это у кого угодно из персонала. Меня не надо бояться, это моя работа.   *** Он словно загнан. Держит оборону. Попросил помочь ему, хорошо. Ох, не зря их вызвали с самых восьми утра. Как там было сказано? «Вам лучше посмотреть самим, тут… Какие-то странные травмы?» На руки почти лег. Довольно внезапно для того, кто продолжает бояться всего вокруг. Травма. И не одна. Он раздевается, заранее подпоясавшись одеялом, так, будто его разорвут на части сразу после этого. Уж не впервые ли в жизни перед врачом? Переходы из синего в красный, нормальные для комет. Осмотр только затрудняет… Когда потребовалось встать над ним, у подростка так напряглись лопатки, будто они его единственная защита. Фред слегка ненавидел себя каждый раз за эту проверку, но он должен был. Стоя вплотную, он резко схватился за нагрудный карман. — Ох, он здесь?.. …Что и требовалось доказать. Алан молниеносно вскинул обе руки, загородился и пригнул голову. — О, прости, мой телефон… Все время боюсь потерять. Ему не поверили. Или просто разозлились, что напугал. Темных пятен на сине-красной коже было достаточно. «Попытайся вспомнить, где и как получилось вот это», говорил он, показывая на кровоизлияния, начавшие заживать. Со спиной и плечами пришлось указывать тактильно. Он дергался от каждого указания, хоть к концу и начал брать себя в руки и терпеть. Фред осторожно (кто знает, где еще повреждения?) взял руку Алана Хейла и поднял вверх. Сбоку по ребрам будто прошлись копытами. Три гематомы выдавали форму пряжки от ремня. Пациент взглядом сказал ему —  «ты же не спросишь всерьез, от чего это?». Пришлось быть лаконичным. — Эти синяки ты получил в лесу? — Нет. — Дома? — Трижды с лестницы упал. На ремень. Окруженный, но не сломленный остряк. — Знаете, что. — Что, Алан? — Если вы хотели найти виновного, то считайте, что вы его нашли. — В каком смысле? — Это ведь я его туда отвел. Заставил. Пойти. Хорошо, его вызывают на разговор. Придется уделить внимание и досмотреть после. Алан Хейл смотрел на него с тихой, гордой бравадой приговоренного к казни. Весь в ссадинах и гематомах, осунувшийся подросток на больничной койке, ссутуливший плечи, в каждую ключицу можно налить по чашке чая. — Понимаете? Это я нас туда привел. Если бы не я… Ничего плохого бы не случилось. Пауза. Это было признание. То, что Алан Хейл считал им. — Алан… — И вы. Стоите тут передо мной. — он даже не сдержался и покачал головой, потом отвернулся. — Изображаете. Сочу-встви-е… Фредди понял, что Алан сдерживал не красноречие. Пострадавший весь целиком содрогнулся изнутри, отвернувшись от него. (Ждать. Пусть удержит себя в руках.) — Алан, — таким тоном, будто не было никаких признаний. — Мне нужно, чтобы ты снял одеяло. Алан справился. И начал, повесив голову, разворачивать свою тогу. Перед этим скучающе-озлобленно о чем-то предупредив: — Да, да, знаю. Он был прав. Во всем. …Сначала Фреду показалось, что пациент где-то раздобыл компрессионный пояс-утяжку красного цвета. С тканью из тонких полос. Винных. Багровых. Черных. Потом одеяло было снято полностью. Пояс продолжался вни… — Ох, ты ж… (…и продолжался, твою мать, что это, паховая область… Слава всем богам, в порядке, всего несколько полос, более размытых — очевидно, там было белье.) …Бедра были иссечены реже. Но глубже. Помимо поверхностного, внутренние гематомы под каждой полосой. Били прицельно. Стараясь захватить нежную кожу с внутренней стороны. Все от пупка вниз до самых коленей было сплошь, тщательно, яростно и почти без здоровых участков исполосовано чем-то, что может рассечь кожные покровы. И при желании, очевидно, не только их. Кожи, в ее здоровом функциональном смысле, на поясе и бедрах у пациента Хейла не было. _________________________________ — Вилфорд, я даже не знаю, что… Я вижу такое впервые. — Фредерик. Что у вас там случилось? — Звоните всем. Звоните в полицию, Флоренс, остальным, как считаете нужным, но сначала в полицию… — Фредерик, объясните. Что у вас там происходит. — Это какая-то, я не знаю, должно быть, секта. Истязания. Обширные повреждения, исключаю возможность получения при падении. Похожи на ритуальные. Это, конечно, не хуже, чем тот случай, но от этого не легче. Я уже зафиксировал. — Хорошо, я вас понял. Делайте, что считаете нужным. — И, прошу вас, будьте осторожны с его семьей. Лучше всего арест прямо сейчас. С кем он живет? — Вы беспокоитесь. За меня? О, спасибо, но не стоит, право. Приезжайте. —  Я еще в больнице, не могу, я смотрю на это прямо сейчас. Закончу и подъеду. Из коридора вечером не видно, что в палате. Только тусклый прикроватный свет. Руки у него дрожали впервые. Были случаи хуже, да, были. Фред не думал, что когда-либо обрадуется ответу «Хах, мой отец? Трогать? Вы серьезно? Да его сблюет, как только он ко мне прикоснется». Бывают дни, когда хорошие новости звучат именно так. Перед ним сидели, притихнув, и собственной наготы больше не боясь. Будто Фред его сейчас съест, и с этим смирились уже минут десять назад. (Возьми себя в руки. Это непрофессионально. Ты — опора, а не отражение.) Фред взял одеяло и укрыл Алана им по уши. — Ты не против, если я присяду? Покачал головой. Сесть, на уважительном расстоянии. — Ты хоть понимаешь, Алан Хейл, насколько ты крутой? Алан решительно укутался в одеяло, приподнялся и не менее решительно спиной рывками подвинулся к Фреду. К нему впервые в жизни прислонились угрюмо. (Кажется, говорили, что, когда их вытащили, он так обнимал младшего ребенка, что его никто не смог вырвать его у него из рук, пришлось вводить миорелаксанты. Видимо, то же им придется делать и со мной.)