Слёзы Дракона

Свет, что озарял Миуру, три тысячи лет назад был уничтожен силами óни, которые отказались от воли их богини, что запрещала им питаться плотью мертвых людей. Óни — подчиненные Всематери демоны убили ее детей согласно преданиям, закопав кости под посвященным Увибами храмом, когда в Миуре появились хорошие слухи о божестве. Всё было горько опровергнуто: подчиненные даже смотреть на детей Всематери не имели права. Футсу вымолить у божества всё, что душе угодно, было невозможно. Им запрещалось посещать храм Увибами без сопровождающих, письменного указа от лица смотрителей и, иногда, самого Лин Ганя Тэсуке — дайме. Увибами воспитывала екаев, учила жизни, говорила, что люди не стали бы нападать на существ, если бы те не полезли на рожон. Когда люди объявили екаям войну, Увибами, приняв форму красного дракона под цвет дерева, под которым родилась, дыханием сожгла дотла деревню, в которой погибли ее дети. Тысяча семьсот двадцать три: существа убиты катанами, которые не способны разорвать плоть óни. Люди легко пронзили сердце огнедышащего дракона. Война с ними закончилась плачевно для подопечных Увибами: сама она была проклята на сон в три тысячи лет, óни отрубить голову невозможно, эти чудовища легко восстанавливают утерянные конечности и становятся свирепее, а желание полакомиться человеческой плотью усиливается. Людоеды сбежали в леса. Спрятались под камнями, охотились на странников, заманивали в норы и безжалостно съедали. А ёкаи думали, что люди верили в полное освобождение города от потусторонних существ вернулись к мирной жизни. Никаких лисиц, тануки, мудзины и Цуру — одни лишь смертные. Издревле люди пугали своих детей Увибами, что за непослушание злой дракон придет к ним ночью и больно укусит ребенка, если тот не будет спать. Новое поколение пугает своих детей Юки-Онной, снежной девицей, которая заманивает жертв плачем и детским смехом. Для них историческое событие — ничто. Ведь эти люди — совсем другое поколение, которое думает, что Увибами вовсе и убита, а не спит трёхтысячным сном. Лин Гань Тэсуке восьмого января на протяжении двадцати двух лет собирал вокруг храма чистокровных екаев, устраивал игру на сямисэне и угощает жителей сябу-сябу, лапшой, манздю и тайяки, что любит он сам, два его сына и одна дочь. Когда его дочери «Мин-Мин» исполнилось двадцать лет, Тэсуке вместе с сыновьями уже собрались ее сватать. Но у Мин-Мин есть подруга, Ацуко Эико, которая как увидела собранных для нее мужчин, так и осталась недовольной тем, что никого подходящего для драгоценной Мин-Мин отец не нашел. Мин-Мин счастлива: ни мужа, ни детей, но невероятно красива и бережет себя для достойного, по словам Эико. Лин Гань удочерил Эико в младенчестве. Она может смело говорить, что ее воспитывал дайме, она ела вкуснейший рамэн и спала в чистой спальне, не боясь, что наружу выскочит лисий хвост. Эико знает только то, что мать еее была кицунэ, а отец — не самый кровожадный, но и не самый добродушный óни, который ни разу не съел человека. Двадцать второй фестиваль Дракона Эико проводит в обществе дайме и его детей. Одиннадцать лет назад жена Тэсуке умерла от малярии, с тех самых пор перед выходом в люди и объявлением торжества Лин Гани молятся за покой Лин Гань Камайо и возлагают на старую могилку гвоздики, которые принято дарить здесь на День Матери. Эико сидела на чайной церемонии уже полтора часа. Спину держала прямо, руки спокойно сложены на коленях, взгляд опущен так, как учили с детства. Она не зевала, не ерзала м не искала глазами выход, хотя братья Мин-Мин давно превратили чайную церемонию в фарс. Эико слушала подругу вполуха, из привычки не вовлекаться в чужие восторги. По доброте душевной Мин-Мин подарила подруге пару своих кимоно. Эико носила их аккуратно, без показного удовольствия, пряча в широких рукавах веер и серебряную ложку. Братья Мин-Мин, старшие по возрасту, но не по поведению, щелкнули перед отцом пальцами. Эико заметила это раньше всех и так же первой поняла, что реакции мужчины не последует. Лин Гань Тэсуке сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя. Когда Мин-Мин ударила братьев веером по голове, Эико не улыбнулась, а просто отвела взгляд. Тэсуке медленно открыл глаза и сделал глоток чая. — Эико, — произнес дайме, — ты слышала легенду об огненном драконе? Мин-Мин недовольно закатила глаза. Истории отца о великой Увибами она слышала уже в сотый раз, и готова была пересказывать собственным детям дословно. Эико же чуть склонила голову. — Слышала, господин. Но Тэсуке понял жест иначе. Он сложил руки на коленях и вновь закрыл глаза. Эико, не колеблясь, повторила его движение. Эико последовала его примеру и погрузилась во мрак, слыша лишь тихий старческий голос дайме. Представляла девушка образы: алтарь в центре небольшого канала с водой, кувшинки, плескающаяся рыба, плакучая ива, склонившая ветви над священным местом. — Горе постигло бухту Хиганбану три тысячи лет назад. Тогда ее хранитель — огненный дракон — исчез, заточив себя под землей. Увибами возвышалась на горе Катаяма и была ориентиром для всех, кто жил в долине. Говорили, что воля ее заключалась не в уничтожении, а в защите. Она собрала под своей рукой екаев, спасла гонимых и дала начало государству, в котором зародилась новая жизнь. Старые хроники гласят, что Увибами одолела Ками — властелина вьюги, чье безумие грозило стереть ее государство с лица земли. Она взмыла в небо, вырвала его из ледяной темницы и дыханием своим обратила его сердце в пепел. Прах Ками пал в Желтое море, и там его поглотили воды. Но победа обернулась бедствием: море поднялось, и цунами накрыло бухту. Те, кто пытался бежать, не спаслись. Тогда Увибами призвала своих детей — Эи, Айке, Юня, Гиньку и Таматдзэ. Они усмирили ярость волн, но вернуть погибших было невозможно. Многие умерли. Те же дети, что выжили, укрылись в лесу. Их плач слышал дух по имени Морико — хранитель чащи. Он спрятал сирот под землей, пока море не успокоилось. С тех пор Морико и Увибами стали защитниками екаев. Однако мир длился недолго. На землю Увибами пришли люди. Они убивали без разбора, калечили, отрубали головы и пальцы, веря, что екаи — зло, жаждущее человеческой крови. Когда дети Увибами умирали у Желтого моря, они звали мать с распоротыми животами и ртами, полными крови. Увибами не успела их спасти. Тела их разбойники утопили, лишив одежды. Увибами настигла их и уничтожила, но силы покинули ее. Она направилась к лесу и там рухнула. Морико опустил Ками под землю, связал ветвями и сам стал деревом, чтобы удержать ее сон. Считая хранителя погибшим, екаи ушли в леса и скрывались в норах, пока людской гнев не утих. Спустя сорок лет они вернулись. Морико всё так же стоял смирно на земле, ни разу не шелохнувшись. Листья распускались, приходила весна, но Ками не возвращалась. Тогда екаи узнали о сне дракона, опустили руки и подумали, что не смогут ничего без хранителя. Но жизнь продолжалась: екаи плодились, растили детей и молились в храме за Увибами, ухаживали за землей, просили для нее спокойного сна, без кошмаров, и лес берегли для Морико: сажали цветы, деревья, убирали ветки и берегли животных. Но запомни, Эико. Есть слова, которые передают шепотом: "хранитель долины однажды снимет с себя оковы — и тогда дух леса сбросит листья". Эико покрылась мурашками, лисий хвост дрогнул и медленно качнулся из стороны в сторону от холодного, почти торжественного чувства гордости за то, что ее народом некогда правила Ками такой силы. Эико не ахнула и не выдала себя ни звуком: ее взгляд лишь стал глубже и строже. Мин-Мин, заметив это, легко коснулась плеча подруги. Эико моргнула и вернулась в настоящее, отсекая мысли о сне Увибами. После истории Эико отставила пустую чашку в сторону, откланялась и вышла из дома Тэсуке, спрятав руки и вдохнув морозный воздух. Вокруг играли молодые лисицы, взрослые екаи разговаривали вполголоса, кто-то молился в храме, кто-то перебирал струны сямисэна. Эико стояла в стороне. Она не умела играть на инструменте и не считала это своим недостатком. Внезапно рев разорвал воздух. Эико не вздрогнула. Она лишь подняла голову и посмотрела в сторону проклятого леса. Над кронами деревьев, неподвижная, словно вырванная из сна, висела Увибами, пробудившаяся спустя три тысячи лет. В миг праздник был испорчен: екаи стали бежать прочь, испугавшись пламени дракона. Эико вдруг показалось, что Ками плачет. Когда дракон закрыл пасть и ринулся прочь, Эико без раздумий побежала следом. Происхождение позволяло Эико двигаться быстро: спрятав руки за спиной она побежала быстрее, миновав бегущих прочь екаев. Дракон продолжал безутешно плакать и дышать огнем в землю. В лесу наружу вырвался лисий хвост, затем — еще один. Эико перешла на четыре лапы без суеты, будто так и было задумано. Она перепрыгивала бревна, обходила засыпанные снегом норы óни, не сбиваясь с пути, видела огненный след, ощущала жар и понимала, что дракон не ищет боя. Увибами просто скорбит. «Слезы не возвращают павших», — подумала Эико. Запрыгнув на камень, она выпрямилась и крикнула так, чтобы голос не сорвался, но дошел: — Госпожа Увибами! Остановитесь! Дракон повернул голову. Оскал ее был страшен, но слезы все еще текли. Рев прокатился по лесу, и поселение окончательно затихло. — Ваших детей не вернуть, — продолжила Эико, повышая голос. — Вы пугаете екаев своим плачем. Увибами отпрянула от лисицы как от принадлежавшей ей стихии. Упала на землю, заревела сильнее, отчего Эико прикрыла морду лапой и переждала всплеск силы, не двинувшись с места. — Мои дети... — Голос дракона становился мягче: она снимала с себя сонные оковы Вскоре должен был пробудиться лесной дух, как и говорил Тэсуке. Матерь Увибами стала женщиной в нагадзюбане. Красота её была пугающе нечеловеческой. Увибами отползла от зверя, взяла камень в одну руку, будто это яблоко, и замахнулась. Эико перепрыгнула препятствие и остановилась у ног Увибами. Она заметила босые ступни на снегу и впервые позволила себе лекое, едва заметное сожаление. — Откуда тебе известен варнский? — Голос Увибами стал резким. — Ты не можешь знать этот язык. — Я говорю на японском, госпожа. Что вы подумали? — Кицунэ удивилась, услышав новость, что она умудрилась сказать слово на языке, которого не знает. — Мне неизвестно, что это за язык. — Не лги, хитрая. Варнский — древнейший язык Ками. Кто твои родители? Эико приземлилась на снег. — Моя мать — лиса с одним хвостом, а отец óни, не поедающий людей. Моё имя — Ацуко Эико, госпожа. — Ацуко? — уточнила Увибами и бросила камень на землю, не решившись причинить вред лисиц. Она приблизилась, взяла лисицу за щеки, внимательно всмотрелась в глаза и затем отпустила. — Я помню... Ацуко спасли моего сына, моего Тамадзэ от бури. Где кости? Где демоны, Ацуко?