crescendo

Чан дома. Хотя, возможно, «дом» слишком громко сказано. Он дома, он слышит знакомые ноты, издаваемые роялем в углу, ощущает запах кожаной обивки диванов, бесконечных стаканов лучшего виски и вина, смех вибрациями мягко разносится по залам джаз-бара. Он вернулся домой после тура, он вернулся в свой маленький город, в тот, в котором он рос, и теперь он дома. В джаз-баре в паре кварталов от его квартиры, в паре кварталов от академии, где он практически вырос. Эта академия дала ему все. Всем, что у него есть, Чан обязан ей. Видите ли, Чан дома, но не совсем. Бар, окружающий его, поглощающий с того самого момента, как он перешагивает порог — Чан знает его вдоль и поперек, это то место, которое он не может не называть своим домом. Бармен улыбается ему все такой же, уже знакомой улыбкой: «Наш мальчик вернулся! Как прошел тур, Крис? Встретил каких-нибудь важных особ?» «Слишком много, чтобы называть их всех», — Чан давит из себя какое-то подобие улыбки. Это правда, он встретил так много людей, которые признаны обществом как «важные», но он не может вспомнить ни одного имени. У него в целом с именами плохо, но по большей части ему просто все равно. Он заказывает то же, что и обычно: виски с более дорогой части витрины — он может позволить себе это. Он может позволить себе все, что угодно, даже мир, если ему захочется. «Крис, они будут бегать за тобой, ты сможешь дотянуться до звезд», так сказал ему его учитель несколько лет назад. И посмотрите на него теперь: все бегают за ним, он получает предложения со всех точек земного шара, «Приезжайте сыграть нам!», «Мы хорошо вам заплатим!». И Чан едет, потому что так говорит ему его менеджер. Чан окидывает взглядом джаз-бар: не людно, к счастью, все-таки это вечер вторника. Вечер вторника, тридцатое декабря Только-только отгремело Рождество, а год уже вот-вот сменится на следующий. Чан избегает каких-либо зрительных контактов, люди не узнают его; конечно, не узнают, никто не поймет, кто он такой, пока в его руках не окажется скрипка. Сам Чан замечает несколько знакомых лиц, но говорить ни с кем, если честно, желания нет, ему не хочется разговаривать с кем-либо, и поэтому он медленно продвигается к тускло освещенной части бара, подальше ото всех. Кроме парня за роялем у дальней стены. Чан не имел ничего против его компании, он играет достаточно хорошо. 
Чан ставит на стол свой напиток прежде, чем скинуть с плеч длинное черное пальто и повесить его на вешалку у столика. Присаживается; кожаное кресло мягкое, оно принимает его в свои объятия, и Чан знает, что не сможет встать с него следующие несколько часов. Теперь он дома, ему комфортно, по крайней мере в какой-то степени. Комфортнее, чем ему было последние шесть месяцев. Понимаете, последние месяцы он провел в туре. В перелетах из одной страны в другую, в бизнес-классах, распивая шампанское и выдавливая из себя слишком много неискренних улыбок. После завершения тура он быстро слетал к своей маме на Рождество, а теперь он снова дома, прибыл день назад в свой маленький город, и теперь он снова среди знакомых лиц и зданий. Вот такая она, жизнь всемирно известного скрипача. Лучшего из лучших. Он сыграл тысячам людей лишь за последние полгода, билеты в залы, в которых он играл, были раскуплены полностью, люди платили сотни долларов, лишь бы посмотреть на него из первых рядов А теперь Чан устал. Боже, как же он устал. Исчерпался, как обычно исчерпываются месторождения драгоценных металлов. Он отдавал всего себя, и теперь ему наконец дали разрешение отдохнуть. Вот только он не мог. Он не способен на отдых. Не тогда, когда в голове сиреной орет понимание, что грядет, что ждет его в следующем году. Перед ним на столе в стеклянном подсвечнике стоит зажженная свеча. За его спиной на выкрашенных в бордовый стенах — тусклая теплая подсветка, рисующая на полу бара длинные тени. На другом конце зала сидит пара, и они полностью очарованы друг другом. Раньше Чан бы, возможно, немного позавидовал, но сейчас он не чувствует ничего. Он не уверен, рад ли он этому. Огромные окна в другой стене бара полностью закрыты толстыми бархатными шторами. Хотя он бы назвал это стеклянной стеной, не окнами. Пол из темного дерева выглядит почти черным. Кресла и диваны темно-коричневые. Темно, но не так, чтобы Чан не мог увидеть пустые страницы в своем блокноте, который он вытащил из нагрудного кармана своего пиджака. Он всегда надевает его. От него ожидают этого. Вместе с ним он надел красную рубашку и черные джинсы. А вот этого от него не ожидали, обычно его видели в идеально отглаженной белой рубашке и каких-то брюках. Но Чан здесь не для того, чтобы выступать, а значит, он может ходить в том, в чем ему захочется. Но все же ему все еще сложно идти наперекор чужим ожиданиям. Чан делает глоток виски, обжигающего горло, открывает блокнот и ищет чистую страницу. Несколько страниц уже исписаны чем-то. На них хранится все. Но по большей части это лишь размашистые зачеркивания поверх не понравившихся нот. Ему не нравится, как они звучат. Ему ничто не нравится. Ничто. Понимаете, Чан чувствителен. Он чувствует, и чувствует очень глубоко. Он чувствует, он чувствует, он чувствует, и благодаря этим чувствам он создает все, что у него есть. Свои ноты. Свою музыку. Он пишет о том, что чувствует. Он пишет ни о чем, кроме своих чувств. И дело в том, что он давно ничего не чувствовал. Он больше не чувствует. Он живет в апатии, проживая изо дня в день, и, кроме серости, вокруг него нет ничего. В нем самом нет ничего. Он не чувствует. И поэтому не творит. Не сочиняет. Не пишет музыку. И это пугает его. Он боится блокнота, который лежит на столе перед ним. Он не пытается даже взять в руки матовую черную ручку, которую носит вместе с блокнотом, потому что боится. Он боится, что, снова взяв ее, ему придется положить ее обратно, так и не сумев ничего писать. Он знает, что ноты не придут к нему. Они никогда не приходят в последние дни. Потому что он не чувствует. Он не чувствует, и поэтому он не способен создавать. Он потерял свое вдохновение. Он утратил свою страсть. Чан вздыхает. Он закрывает блокнот, залпом допивает остатки виски, почти давясь от жжения в горле. Ноты не придут к нему. Ему тошно от попыток выдавить из себя хоть что-то, он устал, выдохся, лишился своей страсти, а от этого бара ему тревожно. Он засовывает небольшой блокнот обратно в карман, поднимается и снимает с вешалки пальто. Надевая его, он слышит что-то непонятное, какой-то разлад в музыке. Пианист нажал не на ту клавишу, Чан знает эту песню, он множество раз играл ее на скрипке, так много раз, что он просто не способен сыграть ее неверно. Его взгляд падает на рояль, стоящий на небольшой сцене у дальней стены заведения. За ним сидит парень, явно погруженный в музыку. Меж его бровей видна небольшая складка, но затем он смотрит на Чана, и Чан понимает, что не так уж он и сосредоточен на своей игре. Слышится еще одна неверно сыгранная нота, когда его глаза вновь встречаются с глазами этого парня. Чан застегивает одну пуговицу на своем пальто. Он фыркает, совсем немного, а затем отворачивается от пианиста и позволяет своим ногам увести его из этого места, которое он так часто называл своим домом. *** Последний день декабря. Вздыхая, Чан заходит в лифт и нажимает на кнопку первого этажа. Он потуже затягивает пушистый шарф вокруг своей шеи, зарываясь в него носом. Он смотрит себе в ноги, от стеклянных стен лифта ему становится некомфортно. Когда лифт останавливается и двери открываются, Чан выходит из него, кивая мужчине за стойкой охраны, пересекает коридор и открывает огромную стеклянную дверь. Холод улицы бьет в лицо, заставляя его глаза слезиться. Кожаные ботинки немного скользят на льду, которым затянуло всю улицу. Ботинки из искусственной кожи, конечно же, Чан не хотел ни носить, ни видеть настоящую кожу хоть где-то рядом с собой. Он запихивает руки поглубже в карманы своего пальто, легкие порывы ветра сдували кудрявые пряди его волос с лица. Он должен быть счастлив, Чан знал это, до нового года оставалось всего несколько часов, в конце концов! Но он не счастлив, и он не может ничего с этим поделать. Люди повсюду, кто-то врезается в плечо Чана и сыпет бесконечными извинениями, Чан лишь качает головой: «Все в порядке, не переживайте», — и продолжает свой путь. Куда? Он и сам не уверен наверняка. А может и уверен. В конце концов, его ноги решают заставить его идти по тому же маршруту, по все такому же знакомому пути к джаз-бару. К его дому. Еще одному дому. Какие-то парочки идут в модные рестораны в центре города, компании друзей разбредаются по клубам и барам, а другие, возможно, направляются к своим любимым. Мама Чана тоже предлагала ему остаться, но Чан решил иначе. Ему нужно время. Просто для самого себя, он не отдыхал уже год. На полпути по веренице знакомых улиц с неба крупными хлопьями начинает падать снег, цепляясь за пальто Чана. На него лает собака, и на лице Чана появляется небольшая улыбка. Собаки милые, он любит собак и мечтает однажды взять одну из приюта, но пока что у него нет времени. Может быть, через десять лет, когда его популярность сойдет на нет. Чан поворачивает на знакомую улицу, открывает другую стеклянную дверь, кивает работникам за столом перед входом и проходит к другому лифту. Двери бесшумно открываются, Чан благодарит бога за то, что этот лифт сделан не из стекла, как в его доме. Он нажимает на кнопку самого верхнего этажа. Джаз-бар расположен на последнем этаже этого нечто вроде гостинично-офисного здания. Здесь происходит много всего, и Чан не уверен в основной функции этого здания, для чего оно предназначено. Лифт приходит в движение, Чан чувствует, как закладывает уши от перепада давления. Вскоре двери открываются, и его встречает какофония звуков: разговоры, смех, фортепианная музыка, эхом разносившаяся из угла бара. Чан стягивает шарф с лица, не потому что хочет, а потому что должен — а затем его руки занимают множеством приветствий. «Крис! С возвращением!» «Хэй, наш мальчик вернулся! Как прошел тур?» «Я думал, ты проведешь праздники с семьей! Как тебя занесло сюда?» «С возвращением, Крис!» «Присоединяйся к нам, Крис!» Чан жмет руки, и кивает, и улыбается, и приветствует, и улыбается чуть шире, отказывается от, как минимум, трех предложений присесть за чей-то столик и провести с ними вечер, и наконец добирается до барной стойки. Именно поэтому он и не хотел опускать шарф: он не хотел, чтобы его узнали. Но это было бы странно, если кто-то узнает его позже, а он ни с кем не поздоровался. Поэтому он должен был сделать это. «Как обычно?» — спрашивает бармен, Чан улыбается ему. «Не сегодня. Красное вино, пожалуйста», — Чан не хочет пить виски этим вечером. Он забирает свой заказ, прикладывает карту к терминалу и разворачивается. Он ищет свободное место. И находит одно. В том же углу, в котором он сидел в прошлый раз. Он тихо проходит туда, ему приходится пожать еще несколько рук, и только после этого он наконец ставит свой бокал вина на этот маленький столик в углу заведения. Он снимает свой шарф и пальто, вешает их на ту же вешалку, и кресло снова берет его в плен своей мягкости. Чан вздыхает, снова кладет на стол перед собой блокнот, даже если и знает чертовски хорошо, что не прикоснется к нему. Джаз-бар пока что заполнен не полностью. Чан знает, что скорее всего скоро это изменится, ведь это одно из лучших мест в городе, чтобы посмотреть салют. Шторы с окна напротив Чана сняли. И вид оттуда… прекрасен. Ночной вид города свысока, сверкающий и мерцающий под мягким снежным покрывалом. Куда Чан ни посмотрит, он видит танцующие в темноте вечера огни. Рекламные щиты, гирлянды, задние фонари машин, которые разъезжают по улицам. Центр города находится прямо под ногами Чана. Это должно заставлять его чувствовать могущество, недостижимость, но нет. Нет, Чан вздыхает, делая глоток красного вина. Хорошее , бармен знает, какое вино нравится Чану. Еще больше людей выходят из дверей лифта в бар, все они одеты как-то празднично, в костюмы и что-то официальное, в вечерние платья и блеск (но не слишком вычурно). Чан не отличается от них, только вот рубашка на нем не белая, а шелковая красная. А затем кто-то еще узнает его, выдвигает стул за его небольшим угловым столиком, и Чану не хватает решимости, чтобы сказать, что он хочет побыть один. В конце концов, он тоже вспоминает этого человека, это Сынмин, виолончелист из той же академии, в которой учился Чан. Он хорош, играет в национальном филармоническом оркестре. Рядом с Сынмином стоит его друг, его зовут Хенджин, и, по всей видимости, он не музыкант. «Он фотограф. Ездит с нами», — объясняет Сынмин и смотрит на Хенджина с горящими звездами глазами. Чан знает этот взгляд, и он счастлив за своего друга. Было бы неплохо почаще видеться с ним. Они общаются немного, прежде чем Хенджин касается плеча Сынмина и напоминает ему о том, что он все еще хочет прогуляться по парку перед салютом, поэтому Сынмин прощается с Чаном, желая ему хорошего вечера, и потом они уходят. И Чан снова остается один, как он и предпочитает в последнее время. И так было всегда. Чан позволяет своему взгляду блуждать вокруг, здесь, в углу бара, он в безопасности, никто не обращает на него внимание. Все их внимание сосредоточено на других людях и их компаниях, Чан может точно сказать, что он один единственный чудик, единственная одинокая душа здесь этим вечером. Не считая пианиста недалеко от его столика. Чан позволяет своим глазам зацепиться за него, и он осознает, что это тот же самый парень, что и вечера. На этот раз он одет немного более привлекательно: белая рубашка и черный жилет поверх нее — это все, что Чан может увидеть оттуда, где он сидит. Его светлые волосы уложены на одну сторону. Его взгляд прикован к нотному листу, а его пальцы изящно перемещаются по клавишам рояли. Завораживающе, в некотором роде. Смех пронзает воздух, возвращая Чана в реальность. Он открывает свой блокнот на пустой странице, записывает несколько нот и только потом понимает, что записывает лишь те ноты, что слышит, не свои собственные. В любом случае, он так же и не узнает эту песню, значит, это, должно быть, собственная работа этого пианиста. Чан слушает ее и приходит к выводу, что она хороша. Он хорош. Песня хорошая. Может, и не что-то принципиально новое и прорывное, но ощущается она так. Она оригинальна. Пианист явно знает свое дело. Конечно же, он знает, он же, скорее всего, из академии. Оттуда все музыканты, играющие в баре, потому что студентов нанимать дешевле, а играют они достаточно хорошо, чтобы ухо далекого он мира музыки слушателя не отличило их от профессиональных музыкантов. Или хорошо, они профессионалы, они же попали в академию, просто пока не получили соответствующую степень. Чан понимает, что откровенно пялится, только когда пианист поднимает взгляд, и черты его лица искажаются в эмоции шока. На этот раз, как бы там ни было, он не допускает ошибку в песне. Хорошо. Он взял себя в руки. Если он планирует продолжать свою карьеру музыканта высшей лиги, он должен уметь выдерживать на себе внимание мировых звезд, слушающих, как он играет. Хах, мировых звезд. Как будто Чан мог использовать это слово для описания себя. Он самый обыкновенный человек, который неплохо владеет скрипкой. И он является мировой звездой лишь в узких кругах: папарацци не носятся за ним, да и в прессе для жадных на слухи и бесконечно жаждущих сплетен стервятников он не светится. Часы пробивают одиннадцать, Чан снова возвращается к своим заметкам. Он записывает еще несколько нот и снова осознает это: они не его. Но ему все равно. Он пишет хотя бы что-то. Однако длится это недолго, потому что к нему подходит новый человек, пожилой мужчина с привлекательной женщиной рядом с ним, и Чану приходится развлекать их, отвечая на вопросы и делая множество совместных фотографий. Это один из профессоров из академии, Чан не помнит его, но вот профессор его помнит, потому что не перестает воодушевленно рассказывать своей барышне о том, как он учил Чана несколько лет назад. Чан просто улыбается, даже будучи уверенным в том, что этот мужчина никогда и ничего ему не преподавал. Ему не хотелось портить эту красивую картину своей некрасивой правдой. Минуты перетекают в полчаса, пока звучание музыки не прекращается. Другой человек, одетый так же, как и тот пианист, поднимается к роялю. Парень, играющий все это время, забирает свои ноты, кивает и улыбается подошедшему мужчине, и позволяет ему занять место за роялем. Этот человек, скорее всего, профессиональный музыкант, которого бар нанял играть все оставшееся время, потому что это как-никак новогодняя ночь, и все должно быть идеально. Чан, кажется, видел лицо этого человека прежде, он мог быть из национальной филармонии или еще откуда-то. В воздухе чувствуется напряжение, светловолосый пианист исчезает в глубине бара, и Чан забывает о нем. Приближается полночь, Чан ощущает нарастающее вокруг него волнение. Бар наконец-таки полностью заполнен людьми, кто-то ворует стул из-за его столика (и слава богу, теперь к нему никто не сможет подсесть и не будет беспокоить его остаток вечера). Его телефон вибрирует — сообщение от мамы, Чан отвечает «Тебя тоже с Новым годом» и засовывает телефон обратно в карман. Мгновение он размышляет о том, чтобы заказать новый бокал вина, а потом: «Эм. Привет. Вы Кристофер Бан, верно?» Чан переводит взгляд со своего блокнота на неожиданно появившегося перед ним парня. А, это тот пианист. «Вы правы», — бормочет Чан, перебиваемый звуками музыки. «Здорово! То есть, я, я-, эам, — запинается блондин. — Я присяду?» Чан почти фыркает, но кивает лишь пустоте по другую сторону столика. Пианист явно из находчивых, потому что прежде, чем Чан успевает сказать хоть что-то, тот уже сбегал на другой конец бара и притащил себе стул. Он ставит его по другую сторону столика и торопливо садится за него. Его рубашка немного велика ему, подмечает Чан. «Я просто, эм, я узнал Вас вчера, когда Вы заглядывали в бар и, эм, — как Чан и предполагал, поэтому он и ошибся в песне тогда, два дня назад. — У меня не было возможности сказать что-то тогда, потому что я играл, но, эам, я просто действительно хотел бы сказать Вам, что Вы потрясающий, и Ваша музыка удивительна, и Вы просто, ах, в целом очень вдохновляете. Эм, да. Вы очень хорошо играете. Я бы тоже хотел так хорошо играть на скрипке, но, а-а, так уж вышло, что я играю на фортепиано, поэтому никогда не смогу играть на скрипке, мне нравится фортепиано, но, типа, оно очень популярно, и все такое, и. Эм. Да». Чан просто уставился на парня, приподняв бровь, с почти пустым бокалом вина в руке. Вот это порыв. И что за характер у этого пианиста. «О, оу, я Феликс, кстати», — парень протягивает руку Чану, сверкнув своей согревающей сердце улыбкой. Чан поживает его руку. «Что ж, эм, спасибо, Феликс. Рад, что Вам нравится, как я играю», — эти слова для него теперь почти как мантра. Он всегда говорит так, на самом деле никаких чувств в это не вкладывая. Конечно же, он благодарен, ему приятна похвала, как и кому угодно, ему нравится, что его талант признают, но… Что ж, он уже немного привык к этому, если можно так сказать. «Рад познакомиться с Вами, Кристофер, я могу называть Вас Кристофером? Вас так называют в академии. Ну, то есть, я тоже учусь там, поступил туда три года назад, поэтому впереди меня ждут еще два года учебы, но о Вас много говорят там, естественно, как и о всех других, кто выпустились оттуда и попали в высшую лигу, но моей преподавательнице, Мисс Пак, Вы нравитесь особенно, и она очень много говорит о Вас, и…» — этот парень просто продолжает говорить, так ведь? Вау. Чан лишь кивает, пока этот пианист, Феликс, все говорит и говорит, он не бессердечный, чтобы прерывать его и исправлять, что нет, обычно люди зовут его не Кристофер, а Крис, а все друзья зовут его Чаном, но он не делает это. «Вы пишете музыку сейчас?» — Феликс кивает на раскрытый перед Чаном блокнот. «Не то чтобы. Просто э… ну, не то чтобы», — отвечает Чан. Технически, он пишет музыку, только она не его, а Феликса. Феликс собирается задать какой-то вопрос, но Чан опережает его: «Давай на «ты», хорошо? Музыка, которую ты только что играл, она твоя? Я не узнал это произведение». Глаза Феликса, кажется, округляются на мгновение, прежде чем он вспоминает, где он и кто он. «Д-да, оно мое. Я, эхм, я сочинил его. Их. Песни. Они мои». Как очаровательно, то, как Феликс запинается и спотыкается в своих словах. «Они хорошие. У тебя есть талант». «О-оу, с-спасибо Вам, тебе, спасибо большое, эхм, ты—» Но Феликсу не дают договорить, потому что неожиданно напряжение вокруг них, кажется, разрывается миллионом фейерверков, которые мгновенно заполоняют ночное небо. Феликс вскрикивает и оборачивается, сидя на своем стуле: он явно испугался всех этих освещающих горизонт залпов салюта и криков. И так, год сменяется новым, и раньше Чана охватило бы чувство ностальгии и тоски по чему-то давно прошедшему, вперемежку с взволнованными мыслями о будущем, но на этот раз Чан не чувствует ничего. Лишь холодную пустоту в груди. Он смотрит на фейерверк, тихо допивает остатки своего вина. Его окружают смех, пение, пианист прервал свою игру, отдавая честь непрерывности хода времени. Вскоре это светопреставление подходит к концу и атмосфера снова становится веселой и бодрой. Феликс поворачивается обратно к столу как раз в тот момент, когда до них доносится «Феликс!», выкрикнутое откуда-то с другого конца бара, где какой-то парень машет ему рукой. Феликс кивает и снова обращает свой взгляд на Чана, явно немного рвано, явно немного дергано из-за всех этих внезапных звуков. «Ахм, кажется мне уже пора идти, что ж, спасибо за хороший разговор, было очень приятно пообщаться с тобой, Кристофер, надеюсь, наши пути в будущем еще пересекутся», — Феликс улыбается, вставая со стула, и поднимает с пола небольшую сумку, которую принес с собой. Чан давит из себя какое-то подобие улыбки: «Было очень приятно познакомиться с тобой, Феликс. С Новым годом». И после этого с лучезарной улыбкой, кивком головы и «И тебя с Новым годом», он уходит, а Чан снова остается наедине с собой в своем уголке. *** Это смешно, ну правда, потому что Чан снова заходит во все тот же лифт, доставляющий его во все тот же джаз-бар, возвышающийся над городом, почти под облаками (или так это по крайней мере ощущается). Время не такое уж позднее, небо все еще окрашено в оранжевый, а солнце теперь — лишь небольшая точка, совсем немного парящая над линией горизонта — в баре не должно быть много народу. Чан просто хочет занять себя хоть чем-то, у него совсем не то настроение для сидения взаперти в четырех стенах своей квартиры наедине со своей скрипкой, смотрящей на него с другого конца комнаты, умоляя поиграть на ней, создать новые песни или заново научиться играть давно написанные. Видите ли, он классический скрипач, поэтому ему, по сути, и не нужно выдумывать что-то новое. Как бы там ни было, творчество — его отдушина, его способ донести этому миру о своих чувствах. Он с легкостью мог бы просто играть музыку, просто выучить пару сочинений Вивальди и играть их на публику, и получать за это аплодисменты, но что-то непременно отсутствовало бы, и отсутствует уже на протяжении некоторого времени — чувства. Чан чувствует, когда творит, а если он не чувствует — он не творит, и творчество его заключается в том, как он полностью отдает себя музыке, которую исполняет, даже если она не его авторства. Эти чувства, это творчество — то, что в моменте делает музыку его собственной. Но он схвачен апатией, он не создает, и он не способен играть на своей скрипке так же, как прежде. Конечно, для уха обывателя все звучит одинаково. Но для Чана — нет. В этом нет страсти. В этом нет души. Чан кивает охраннику у дверей и в очередной раз переступает порог джаз-бара. Приглушенный свет ламп приветствует его, окутывая нежными и мягкими объятиями. У Чане есть всего час, может, два, прежде чем Минхо освободится с работы, и затем они вероятнее всего направятся в какой-нибудь другой бар. «Просто кофе, пожалуйста», — говорит Чан женщине за барной стойкой, новенькая, и она не сразу узнает Чана. А когда узнает, на ее лице вспыхивает озадаченность. Чан забирает свой кофе и обнаруживает себя во все том же углу. Кто-то снова играет на рояле, но это не тот светловолосый пианист, который играл в канун Нового года. Феликс, кажется, так он назвал себя? Чан не совсем уверен, у него плохая память на имена. Чан вновь кладет перед собой свой блокнот и, расслабившись, откидывается на спинку кресла. Шторы снова на своем месте и закрывают огромные окна, поэтому бар ощущается подвальным. Таким, какие на самом деле предпочитает Чан. В них больше чувств, туда приходят те, кто действительно любит музыку, а не те, кому лишь бы покрасоваться. Почему тогда Чан просто не пойдет в какой-нибудь такой бар? Он правда не знает. Он просто привык сидеть в одном и том же углу в одном и том же баре, и он не осмеливается идти против обыденного. Менять привычное. Кроме того, в тех барах обычно шумно и людно, он не смог бы писать там. Хах. Как будто здесь он может написать хоть что-то. Телефон Чана гудит: сообщение от Чанбина, он присоединится к ним с Минхо сегодня вечером. Чан задается вопросом, изменилось ли что-то между Минхо и Чанбином. Год назад Чанбин признался Чану, что у него (до сих пор) ужасный краш на Минхо, но тогда Минхо был в отношениях. Впрочем, они расстались прошлым летом, поэтому сейчас он свободен, и у Чанбина снова есть шанс. Если Минхо захочет дать Чанбину шанс. Чан отчасти надеется на это, они оба достойны друг друга, а у Чана скоро глаз начнет дергаться от нытья Чанбина по Минхо. Хотя, возможно, все не так плохо, он не виделся с Чанбином с лета, и, несмотря на то, что время от времени они разговаривали по телефону, в последнее время ему не приходилось слушать монологи о звездах в глазах Минхо так уж часто. Чан скучает по парню, с ним комфортно, а его истории о клиентах всегда веселят. Он работает флористом, и ему приходится сталкиваться с множеством людей, в жизни которых вот-вот произойдет что-то важное, у него всегда есть что рассказать. У Минхо таких не столь много, но у него есть другое развлечение — жаловаться на своего босса. Он работает в IT-компании, поэтому общих тем для разговоров у Чана и двух его друзей не так уж много, поскольку сферы их деятельности очень отличаются. Господи, как же он скучает по ним. Он даже не осознавал этого, но черт, он так ждал встречи с ними. Он надеется, что в этом году им удастся видеться почаще, потому что его гастроли на какое-то время приостановлены. «Эхм, привет!» — какой-то по-знакомому низкий голос вырывает Чана из его мыслей. Чан поднимает взгляд и немного теряется, потому что перед ним снова стоит тот пианист. «Оу, привет», — бормочет Чан. На этот раз Феликс выглядит не так формально: черная шерстяная водолазка и брюки. И очки, и Чан был готов поклясться, что в прошлый раз их не было. «Могу ли я… ?» — Феликс кивает на стул перед столиком Чана. Чан кивает, конечно, у него не было другого выхода, он не может вести себя грубо. Он просто… не особо понимает, почему Феликс хочет сидеть с ним. «Разве ты не должен быть сейчас в академии?» — спрашивает Чан. Он точно помнит, что Феликс упоминал академию, и по своему опыту он знает, что занятия в академии еще не закончились. Среда в конце концов, а после занятий у студентов всегда есть обязательная внеурочная деятельность. «Оу, эхм, наверное. У меня выступление начинается через полчаса, — Феликс кивает в сторону рояля, — да и меня все равно скоро выпрут». Оу. Чан слегка вопросительно приподнимает бровь: «Как так?» — он хорош, Чан слышал, как Феликс играет, он знает фортепиано. «Не соответствую требованиям». «А». Требования, конечно. Обычно академии подталкивают студентов заниматься в тех музыкальных направлениях, какие нравятся им самим, но это не тот случай, о нет. В их академии предпочтение, невзирая на прочее, отдают классике, а если студентам это не нравится… ну что ж, тогда им не по пути. К счастью Чана, классическая скрипка всегда была его любимицей. «Мне нравится писать что-то свое, и я терпеть не могу играть их древние нудные песни, а им это не нравится, — бормочет Феликс, прежде чем его лицо приобретает какой-то напуганный вид. — Ох, я, то есть, нет ничего— нет ничего плохого в старых композициях, они ничуть не хуже, просто, эхм, это не мое».

 Чан наблюдает за пытающимся объясниться и запинающимся в своих объяснениях парнем с небольшой ухмылкой, завязавшейся в уголке губ. «Все в порядке, они правда нудные и древние», — размышляет он. На щеках Феликса проступает румянец. «Ты что здесь делаешь, кстати? Я думал, у звезды такого масштаба есть дела поинтереснее, чем сидеть в джаз-баре в вечер среды». «Убиваю время. Я встречаюсь с друзьями скоро». «А. Ясно». Чану хочется спросить, почему Феликс снова захотел сесть с ним. Но он не спрашивает: не знает, как завести об этом разговор. Слова всегда давались ему с трудом. Взгляд Феликса скачет с Чана на стол, на его блокнот, на стену, на лампу за спиной Чана, и снова возвращается к Чану. Он теребит край своей куртки, лямку сумки, которая спала с его плеча. «Они все еще платят за игру здесь только чаевыми?» — спрашивает Чан, из чистого любопытства. Он помнит, как сам играл на этой сцене в начале своей академической карьеры. Тогда еще он больше играл на рояле, теперь же он играет только на скрипке. «Ага. Не так уж много. В ресторанах похуже в переулках платят лучше. Но этот лучше смотрится в резюме». Чан кивает. Он знает это чувство. «Ты играл здесь? — спрашивает Феликс. Чан снова кивает. — Оу? На рояле или скрипке или…?» «На рояле. В то время и в таких местах я редко выступал со скрипкой. Рояль для таких обстановок подходит лучше, скрипка — для больших аудиторий, где действительно слушают», — Чан знает, что звучит довольно надменно, но он уверен, что Феликс поймет его. И он понимает — он кивает. «Это круто! То есть, ну, понятное дело, ты умеешь играть на фортепиано, но я никогда не подумал, что ты э… играл в таких небольших заведениях, как это». «Никто не рождается популярным. Я много и усердно работал, чтобы получить все то, что у меня есть теперь», — и стал любимчиком госпожи Фортуны. Не каждый, кто обладает талантом, становится новой мировой звездой. Удача и везение играют огромную роль. И твоя личность. И люди, которых ты встречаешь. «Да вы все так говорите… Понимаешь, если бы кто-то просто, не знаю, просто познакомил меня с кем-то, и я попытался бы обзавестись какими-то связями, это было бы замечательно. В наши дни в музыкальной индустрии это так сложно сделать. Особенно если ты хочешь играть на фортепиано и не хочешь вступать в филармонический оркестр». Чан чувствует, как кофе во рту становится отвратительно горьким. И вот опять он стал жертвой своей собственной слепоты. Конечно же, зачем еще этот Феликс ни с того ни с сего подошел бы к нему поболтать в джаз-баре после того, как узнал его? Связи. Вот и весь секрет. Это всегда связи. Никому больше нет дела до самого Чана, они хотят лишь продвинуться вверх по своей музыкальной карьерной лестнице. И словно по команде, телефон Чана зажужжит, а на экране высвечивается имя Чанбина: «Я все, буду через пятнадцать минут», — говорится в сообщении. Чан знает, что его привычное выражение лица сменилось на более строгое, и он наблюдает, как осознание вспыхивает на лице Феликса — он заметил свою ошибку. «Боюсь, мне нужно идти, меня ждут друзья. К твоему несчастью, я предпочитаю не иметь контактов с людьми, которые пытаюсь воспользоваться мной ради попадания в индустрию». Чан встает, спешно накидывает пальто на плечи и заталкивает свой блокнот в карман. «Подожди, я не это имел в виду—», — Феликс выглядит растерянно и немного испуганно. «Прощай, Феликс. Я уверен, что ты обладаешь достаточным талантом и навыками, чтобы добиться успеха». С этими словами Чан уходит, и вскоре двери лифта в очередной раз закрываются за его спиной, а Феликс остается сидеть на стуле в углу джаз-бара. *** В ресторане нет свободных мест, Минхо смеется, Чанбин — еще громче. Никто не узнает Чана, в чем нет чего-либо странного, но он все равно благодарен за это: этим вечером ему совершенно не хочется обмениваться с кем-то фальшивыми улыбками. К счастью, компания Чанбина и Минхо вызывает у него улыбку, искреннюю; они — двое из столь немногих, кого он пускает за стены, которыми окружил себя. Не то чтобы он, конечно, намеренно возводил эти стены, они просто… появились. А когда Чан проводит время с двумя своими друзьями, эти стены спадают сами по себе. Он не стесняется, не прячет себя в их компании, не после стольких лет дружбы. «Прикиньте? Мне пришлось переделывать весь заказ, просто из-за того, что невесте захотелось синие розы вместо розовых, хотя я прекрасно помню, что при заказе она говорила про розовые, а моя память никогда меня не подводит!»‎ — объясняет Чанбин, размахивая руками. Минхо смеется одними глазами, и в них виднеются те самые звезды, которыми так восторгается Чанбин. Этим двоим уединиться бы. Возможно, Чану нужно тихонько подтолкнуть Чанбина в верном направлении. Но не сегодня. То, за что Чан очень благодарен своим друзьям, — они не задают ему вопросы о его турах, и концертах, и всем прочем, не потому, что им плевать или их это не интересует, а потому что они знают — Чан устал, и довольно давно. Ему хочется разгрузить голову от этих мыслей, не говорить об этом всем, и его друзья понимают это. Он расскажет им самое важное, когда будет готов, да большую часть они и так уже знают, в конце концов они часто разговаривают по фэйстайму, пока Чан в отъезде, обычно тогда Чан и делится с ними всем. Всем, кроме того, что Чан утратил свою страсть и не знает, что ему делать. Разумеется, друзья знают, что он устал, но они не знают, от чего и почему он устал. И во что это для него вылилось. Ресторан, в котором они сидят, хороший, нет ни одного свободного столика, но он не из топовых. Уютно, Чану здесь нравится, для него такие места в диковинку. Минхо переборщил с пивом, он стонет о том, как его задрала работа за компьютером, и что он думает подать заявление на обучение в архитектурном. Он талантливый, у него есть все необходимое, чтобы поступить туда. И Чан с удовольствием влился бы в беседу, но его мысли где-то не здесь. Они все еще где-то там, в джаз-баре, рядом с тем пианистом, который выглядел таким ошарашенным, когда Чан покинул его и оставил за тем столиком в углу зала. И снова Чана охватывает это мерзкое чувство, то самое, которое посещало его так много раз прежде. Пора уже привыкнуть: люди постоянно знакомятся с ним, а потом используют, чтобы попасть в высшие круги. Почему на этом пианисте система должна была дать сбой? В конце концов, он сам сказал, что академии нечего ему предложить, и потому ему нужно найти иной способ пробиться в индустрию. Но для этого ему нужно отличиться. Конечно же Чан знает людей, которые могли бы помочь ему. Которые могли бы научить некоторым вещам, которые бы сделали из него еще более хорошего пианиста. Он даже знает парня, который мог бы предоставить этому пианисту работу в своем ресторане, это достаточно престижное место, и платят там хорошо. Но ему надоело делать что-то для людей, не получая абсолютно ничего взамен, ему надоело быть лишь очередной ступенью их социальной лестницы, даже если он и понимает прекрасно, что именно так и устроена индустрия. Разочаровывающе. Правда. Чану хотелось бы хоть раз встретить кого-то, кто понимал бы музыку так же, как и он, кто видел бы в нем человека, а не сопровождающего к звездам. Чан смеется над чем-то, что говорит Чанбин, и заказывает себе еще пива. Их ночь будет долгой, Чан чувствует это, потому что Чанбин ясно дает понять, что ему плевать на то, что у него смена начинается в восемь утра, когда опустошает второй бокал дешевого белого вина, а в месте работы Минхо свободный режим рабочего дня. А Чану следующим утром никуда не нужно, поэтому, действительно, что их останавливает? Чан решает не занимать больше свою голову мыслями о Феликсе. Просто очередной карьерист, которых Чан более не хочет видеть в своей жизни. Минхо заказывает им шоты, и неожиданно минуты начали сливаться в часы. *** Январь сменяется февралем плавно и мягко. Чан обнаруживает, что проводит все больше времени с Минхо и Чанбином в цветочной лавке Чанбина, пока у Минхо на работе зимние каникулы. Что-то безусловно происходит между этими двумя, медленно разгорается какая-то маленькая искорка, и Чан понимает, что счастлив за них и что немного завидует. Завидует чему? Он не очень-то жаждет любви на самом деле, так что не в этом дело. Все остальное время он проводит в поисках своего потерянного вдохновения. Он не может найти его, и это совсем его не удивляет. К счастью, он может глушить свою тревогу в смехе друзей и слишком длинных ночах, перетекающих в слишком торопливые утра. Ему уже поступило несколько запросов, Чан, «Как обстоят дела со следующим туром?», «Когда он планируется?», «Когда Вы сыграете для нас?», но Чан не отвечает на них. Он не хочет. Он не хочет ехать в тур. Не хочет играть. Не без его страсти. «Мне нужно время подумать. Привести мысли в порядок», — так он говорит своему менеджеру, которая начинает терять терпение: ей нужен ответ, она хочет знать планы на предстоящий год. Чан тянет время, и они оба знают это. Ледяной холод февраля морозит кончики пальцев Чана, он забыл взять с собой на вечернюю прогулку перчатки. Пальцы на ногах покалывало — кожаные ботинки не подходят для зимы, и пора бы ему уже это запомнить. Но он и так прекрасно знает это, просто не может заставить себя пойти и купить нормальные зимние ботинки, зима же все равно скоро закончится. Так он оправдывает это для себя каждый год, и каждый год он знает, что зимой ему будет так же холодно и его пальцы ног будут мерзнуть так же сильно, но он ничему не учится. В парке непривычно тихо, Чан не торопясь прогуливается по нему. Посреди парка — большой замерзший пруд, а по всей его поверхности — следы от коньков. Чан следует по дорожке вдоль пруда, а потом ноги выводят его на огибающую парк улицу. Здания, парк, улицы — все они так знакомы Чану, он вырос в окружении этого всего, академия всего в паре кварталов отсюда, как и дом. Раньше его дом был в другой стороне, он жил в одном из общежитий, которые предоставляла студентам академия, но теперь у него есть своя квартира в одной из тех высоток через несколько кварталов отсюда, новой и такой современной, что Чан иногда опасается, что технологии оставят его позади. И так же знаком маршрут, которым следует Чан: сквозь стеклянные двери, в лифт, кивок и «спасибо» охраннику, который открывает ему двери, пропуская в знакомую атмосферу джаз-бара. Чан кивает паре людей, которые узнают его, но, к счастью, не начинают разговор. Бармен все тот же, Чан заказывает кофе — пока не так поздно, да и пить ему не хочется. Почему он снова здесь? Видимо, от старых привычек действительно сложно избавляться. Его угол не занят, как и большую часть времени. Люди редко приходят в джаз-бар одни или вдвоем, обычно это большие компании, поэтому небольшие столики пустуют или же сдвигаются вместе. И, как-никак, это вечер вторника — в баре сегодня ночью людно не будет, и потому Чан проскальзывает к своему месту и стягивает толстое зимнее пальто. Он слегка вздрагивает, кончик его носа замерз: шарф он тоже благополучно оставил дома. Да, последние дни он провел где-то слишком глубоко в своей голове. И ему нужно выбираться. Блокнот снова на столе, Чан всегда носит его с собой, куда бы он ни пошел. За роялем снова сидит пианистка, молодая девушка. Скорее всего она первокурсница академии. Она хороша и станет известной, Чан в этом уверен. Шторы задернуты, в баре тихо, если не брать в учет музыку, свет приглушен. Чану нравится обстановка, бархат окружающей его атмосферы. Но эта атмосфера нарушается. Чан глубоко погружен в чертоги разума, когда кто-то прерывает поток его мыслей, ставя перед ним бокал белого вина. Чан отрывает свой взгляд от стола с вопросительным выражением лица и встречается с полными решительности глазами того пианиста. Феликса. Раздражение узлом затягивается под ребрами Чана, прошел месяц с того момента, когда он видел лицо парня в последний раз, он почти забыл, как он выглядит. «Могу чем-то помочь?» — спрашивает Чан, он знает, что раздражение явно читается в его позе. «Да. Выслушай меня», — Феликс придвигает себе стул из-за соседнего столика и садится напротив Чана. Чан бросает взгляд на бокалы вина перед ним и Феликсом. Феликс сглатывает, решительность, кажется, на мгновение покидает его. Он открывает рот, закрывает его и открывает снова. Чан вздергивает бровью, ждет ответа, почему парень снова решил потревожить его покой. «Я не пытаюсь воспользоваться тобой как социальным лифтом или лестницей к богатству и славе», — наконец бормочет он. Чан усмехается, ага, конечно. «Я серьезно». «Не сомневаюсь». «Я не вру!» Молчание, Феликс сглатывает, Чан видит: он явно взвешивает и подбирает правильные слова. «Я знаю, ты, скорее всего, встречал много таких людей, но я не один из них. И скорее всего, многие говорили тебе, что они не одни из них, но, клянусь, я не такой. Я не ищу ничего, что ты можешь мне дать, я способен сам проложить себе путь к звездам. Твоя помощь с этим мне не нужна». «Тогда для чего ты изначально подошел поговорить со мной?» — спрашивает Чан. Феликс снова затихает на мгновение. «Потому что ты сказал, что хочешь завести друга». А? «И где я такое сказал?» «В каком-то своем интервью. Ты сказал, что наверху одиноко». Чан помнит это интервью. Оно было одним из тех «узнайте настоящего Кристофера, скрывающегося за скрипкой». «Не верь всему, что читаешь в этих статьях». «То есть ты хочешь сказать, что соврал? Ты ежедневно заявляешься в этот бар один. Не думай, что я не заметил. И делаешь ты это по вечерам, во время, которое люди обычно проводят со своими друзьями. Все в индустрии говорят, что ты предпочитаешь работать в одиночку, если не работаешь с Чонином, также известным как «пианист-гений», который играет вместе с тобой твои сонаты для скрипки. Профессора в академии тоже называют тебя волком-одиночкой, ты никогда не подходил под оркестры, потому что слишком выделялся, будучи еще студентом. Ты живешь один, ты сам это сказал, и ни с кем не встречаешься. Так действительно ли ты соврал, сказав тогда, что наверху становится одиноко?» Вау. Этот парень только что просто ткнул Чана лицом в тот факт, что он, по сути, одинок. Интервью не врут. Чан не врет в них. А куда делись заикание и бормотание? Это было лишь прикрытие? «Ты, кажется, ужасно хорошо осведомлен о моих интервью». Прекрасная работа, Чан, возможно, он всего лишь пытается подружиться, а ты продолжаешь отталкивать его. «Спустись с небес на землю. Мне даже читать их не приходится, все их содержимое можно услышать в коридорах академии. Ты звезда, или ты уже забыл и об этом забыл?» «Это все еще не то чтобы отвечает ни на вопрос о том, почему сегодня вечером ты приносишь мне бокал дешевого белого вина и садишься передо мной, ни почему ты тогда подошел ко мне, м?» Феликс фыркает и закатывает глаза. «Откуда ты знаешь, что это вино дешевое? Оно может быть лучшим из тех, что только здесь есть». «Да ладно, я же знаю, как плохо тебе платят за то, что ты играешь здесь: ты получаешь половину от суммы, которую предлагают профессионалам, плюс чаевые — ты сам мне это говорил, помнишь? У тебя нет денег на лучшее вино, что здесь есть». «Ты его даже не пробовал». «Мне и не нужно». «Они все равно все на вкус одинаковые. И ты говорил в своих интервью, что не чувствуешь разницу между дорогими и дешевыми винами, они ничем не отличаются до тех пор, пока выполняют свою функцию и улучшают настроение. Тебе без разницы, дорогое вино или нет». «Ты прав, мне без разницы. Ты все еще не ответил на мой вопрос». Феликс откидывается на спинку стула. Его рука тянется к бокалу вина, и он делает несколько глотков. Чан видит, как дрогнул уголок его губ, вино ему не очень-то по душе, не так ли? «То, что я хочу с тобой подружиться, достаточно весомая причина?» «Нет». «Ладно», — снова морщится Феликс, опуская бокал на стол. «Я большую часть твоих интервью перечитал, хорошо. У нас достаточно похожее мировоззрение. Мне тоже больше нравится работать в одиночестве. Тоже предпочитаю тишину шуму. Современная музыка мне нравится намного больше классики. Джаз — лучшее, что музыка могла подарить миру. Слава мимолетна, важнее — оставить свой след, чем быть забытым. И все вина на вкус одинаково ужасны. Так что нет, я хочу подружиться с тобой не для того, чтобы воспользоваться потом ради связей. Я хочу быть твоим другом, потому что правда думаю, что нам есть что предложить друг другу, и ты классный и не будешь презирать меня из-за того, что я иду наперекор академии. И ты классный. Я уже говорил это. Я хочу узнать тебя настоящего, а не как Бан Кристофера с выступлений, которые нас заставляют смотреть профессора». Что ж. Вот уж история. И достаточно убедительная, если Феликс нигде не соврал. Прошло уже много времени с момента, когда Чан заводил новых друзей, и он знает, что ему действительно нужен кто-то, кто понимал бы его музыку и видел его… настоящего, а не как Бан Кристофера, скрипача. Но готов ли он? Готов ли он открыться этому… этому незнакомцу? Готов ли пустить кого-то на свою территорию, которую он так долго держал закрытой ото всех, кроме своих лучших друзей? Готов ли он снова вкладываться во что-то, что может снова привести его к боли? Стоит ли Феликс того? «Если ты не хочешь, чтобы я тебя больше беспокоил тебя, то просто скажи, и я уйду и не буду больше—» «У тебя есть один шанс», — наконец выпаливает Чан. Он делает глубокий вдох, Феликс замолкает: «Я дам тебе один шанс. Мной пользовались слишком много раз, и я сразу же узнаю, если ты задумываешь сделать это. У тебя есть один шанс, и если ты предашь мое доверие, то второго я не дам. Меня тошнит, когда мной пытаются воспользоваться как одноразовым инструментом для того, чтобы пробиться в свет, поэтому, надеюсь, ты поймешь, почему я так неохотно подпускаю к себе людей». Феликс кивает, его глаза большие, словно у оленя, а пальцы теребят запонки на манжетах рубашки. Он что, не может посидеть спокойно? «Я не предам твое доверие, обещаю», — наконец выдавливает он. В глазах парня сверкает что-то невероятно искреннее. «Хорошо», — Чан откидывается назад и наконец берет в руки стоящий перед ним бокал. Он делает небольшой глоток вина, и Феликс прав: разницы он не чувствует. Он понятия не имеет дешевое ли это вино или дорогое. Плечи Феликса, кажется, теперь напряжены не так сильно, а уголок его губ слегка приподнимается в улыбке. «Феликс!» — и вот так, словно по щелчку пальцев, вся магия момента рушится, потому что девушка, сидящая за роялем, убирает руки с клавиш и зовет Феликса. Чан опускает взгляд на часы — почти шесть, кажется, настало время Феликса садиться за инструмент. «Да вы шутите», — Чан слышит, как ругается про себя Феликс. «Иди, тут не любят, когда музыка прекращает играть», — Чан кивает в сторону рояля. Феликс вздыхает и за один глоток опустошает свой бокал с вином. Смело, но, к счастью, не слишком. Феликс встает из-за столика и слегка поправляет надетую на нем черную рубашку. Чан отмечает про себя, что выглядит она немного затасканной. Парень снова поворачивается к Чану: «Эхм, в любом случае, спасибо за хороший разговор, я не буду спрашивать твой номер, потому что ты с большой вероятностью все равно еще не раз покажешься здесь. Я обычно играю с шести до восьми или до семи, когда как, на самом деле. Ну, в общем, да. Спасибо за разговор, еще увидимся, Кристофер», — от прежней его решимости не осталось и следа: теперь он снова выглядит немного неловким и слегка путается в словах. Чан кивает: «Увидимся, — и в тот самый момент, когда Феликс уже почти отворачивается от него, собираясь идти к небольшой сцене с роялем, он добавляет. — Чан, кстати». Феликс разворачивается, и потрясение явно вырисовывается в чертах его лица. Кажется, он не совсем понимает суть сказанного Чаном. «Мои друзья обычно зовут меня Чан». Потрясение сменяется пониманием, а затем широкая улыбка растягивает на его лице. Трогательная, так можно описать улыбку парня. «Чан. Отлично. До встречи, Чан».