Да прольётся свет на наше небо

18 апреля 2013 года. Миннеаполис, Миннесота. США.       Первый год обучения в старшей школе подходил к концу. Непрекращающиеся экзамены, что порядком успели надоесть, должны были вот-вот закончиться. Впереди оставались тестирования и кое-какие презентации, что-то вроде отчетов по выборочным предметам. С особой ответственностью я подходила к информатике и французскому языку. Так уж вышло, что всё своё детство я прожила на маминой родине в Канаде, на окраине большого и удивительного города Квебек — франкоязычной провинции. Моим воспитанием занималась бабушка Маргарет и её кузина Лу. Родители тем временем строили бизнес здесь — в Америке, и вместе с тем, планы на хорошую и счастливую жизнь. Виделись мы крайне редко. Рождество и даже собственный день рождения мне доводилось встречать без них вплоть до восьми лет. Затем всё слишком быстро закрутилось: мой переезд в штаты, начальная школа, взросление, переход в среднюю школу и вот я добралась до порога выбора профессии. Давление со стороны родителей расстраивает меня. Если бы я сразу же согласилась унаследовать книжное издательство, созданное моей семьёй — не пришлось бы ссориться с отцом сутки напролёт. В свои шестнадцать мало кто может возражать. У меня нет прав отказаться или высказать своё мнение, ведь я слишком мала, чтобы перечить родителям. И так же слишком ничтожна, чтобы в нашей патриархальной семье смело и чётко могла сказать «нет»!       Зная о моём безбедном существовании, о моих хороших оценках, — Валери печально вздыхает и говорит: «твоя жизнь, в самом деле, дерьмовее моей». Не верить единственной подруге — грешно. — Вчера я переспала со своим бывшим, — нависая надо мной, призналась блондинка, — а через пять минут он сказал, что влюблён в черлидершу из захолустного колледжа. И знаешь что? — Что? — Прошептала я. — Даже это не вызывает у меня столько жалости, сколько твои ванильные грёзы об учителе. Валери подцепила своими пальчиками длинную кожаную ручку моего рюкзака и скоро открыла кармашек. — Не смей! — Я запищала, вырывая у неё из рук свою вещь. — Святая Дева Мария! Ты всё ещё таскаешь с собой этот дневник? Это было моим единственным, и, пожалуй, сокровенным секретом. Судорожно запихав непримечательный блокнотик обратно под «молнию», я злобно зыркнула в сторону подруги. Она закатила глаза. — Не надо ТАК на меня смотреть, — подняв ладонь вверх, взмолилась та. — Это продолжается целый год, а как ты знаешь, всему есть предел. — Я ничем плохим не занимаюсь, — всосав яблочный сок из соломинки, пробубнила я. — Это лучше чем бегать за ним и надоедать. Где я, а где он… Валери всё ещё слушала меня, но уже без особого интереса. Она попутно красила губы персиковой помадой, любовалась отражением в зеркале и оглядывала входящих в кафетерий старшеклассников. Кажется, мой монолог был просто фоновым звучанием, совсем как болтающее радио или телевизор. — Спустись на землю, Эмили, — щёлкнув пару раз перед моим носом, Валери разозлилась. — Ежедневно он купается в лучах девичьих взглядов. У такого мужика десятки фанаток, зачем быть в их числе, если всё равно ничего не обломится? — Так что же мне тогда делать? — Забыть, — Валери вальяжно откинула скомканную салфетку на край стола и мы обе проследили за её полётом. — Вот так просто.       В чём-то подруга была права. Если бы у меня было всё, о чём мечтают девушки моих лет: красивый парень, деньги на брендовые одежды, неплохая машина (а именно Форд, именно Мустанг восьмидесятых), а еще безмерная любовь родителей, я не была бы такой счастливой, как, не имея всё это. Почему? Я испорчусь. Я так сильно испорчусь, что даже начну курить и молниеносно превращусь в диву нулевых годов, для которой всё станет дозволено. И какие уже дневники с невинными пожеланиями? Другая Эмили заживёт странной жизнью, и из её памяти навсегда пропадёт точёная учительская фигура, пропадёт навсегда… — Не думаю, что хочу забывать его, — вывалив правду, я поспешила поймать реакцию подруги. Валери тяжело выдохнула. — Любовь тем и хороша, что не требует ничего взамен. — И как ты так можешь? Подруга мастерски потёрла глаза, так, что тушь не подумала осыпаться на её слегка загорелые скулы. — Это пройдет, — заверила я, слабо веря своим же словам. — В следующем учебном году мы практически перестанем видеться. Прибавится воз новых предметов, и я закончу вести дневник. — Ну-ну…       Грустно улыбнувшись Валери, я схватилась за свой трясущийся подбородок. Было невыносимо представлять себе школьную жизнь без уроков по математике. Без его серо-холодных глаз. Без возможности счастья на расстоянии вытянутой руки. Со звонком, мы разбежались по своим кабинетам: Валери ждал урок химии, а я с опозданием ввалилась на тригонометрию. — Прошу вас больше не задерживаться, мисс Скинер, — строго потребовал мистер Бриггс, жестом приглашая меня занять место у окна.       Выудив полупустую тетрадь из рюкзака, я поторопилась сделать первую запись на полях. Слушая в пол уха объяснение новой темы, рука сама строчила инициалы в нижнем углу листа того, кого я не имела права любить. МБ, а именно Мэйсона Бриггса. Жирно подчеркнув две буквы несколько раз, моя гелиевая ручка выплюнула иссиня-чёрные чернила на рукав блузки и краешек парты. Паста размазалась и по тетради. В нос ударил неприятный запах. Пытаясь спасти положение, мне пришлось зажать надломленный стержень, но всё сделалось ещё хуже. Капли брызнули в сторону шатающихся от сквозняка жалюзи. Моя челюсть рухнула прямо на пол. Убедившись, что никто из присутствующих не заметил моего первоклассного фиаско, под голос мирно говорящего учителя, я, сгорбившись, вылезла из парты и, затем, проскочила к выходу. Уже в женской комнате, до меня дошла вся масштабность проблемы. Стоя перед зеркалом, я обвиняла свою неуклюжесть и всю эту идиотскую ситуацию, из-за которой в следующую секунду должна была стать посмешищем для всех, престав в таком виде. В минуту, когда кусочек мыла превратился в голубоватый квадратик, а чёрные пальцы сменились ультрамариновым цветом, я гордо ступила обратно в класс. Будто всего этого со мной не произошло. Уже в паре метрах от заветной двери, на мои уши обрушился грубый хохот всех одноклассников. Девочки и те смеялись слишком уж заливисто. Заглянув за угол, я не обнаружила мистера Бриггса, зато заметила что-то, что меня ужаснуло. — «Я бы хотела тонуть в ваших объятиях, мистер Бриггс»! — Орал во всё горло Джим, листая мой дневник. — « И если бы вы только знали, как я хочу встречаться с вами хотя бы во сне…». Цитата за цитатой, мои чувства полоскались в грязных смешках этих жестоких людей. Обогнув пару парт, я замахнулась на Джима той самой рукой, которую отмывала от чернил в туалете. Он увернулся. — Теперь можешь признаться, — сверкая белоснежными зубами, заверещала Аманда, сидящая ближе всех к учительской кафедре. — Прикидывалась кроткой овечкой, а сама целый год мечтала под одеялом об учителе… В классе снова все захохотали, хватаясь за животы. Чувство обиды и едкой горечи лавиной сошли на меня, вызывая истерику. Я уже дралась с Джимом, пытаясь отнять свой такой не личный дневник. Стоило ему отбежать от меня, как я от бессилия перед всем этим сумасшествием, проронила пару слёз. Хихиканье прекратилось, когда за спиной Джима вырос безэмоциональный мистер Бриггс. От трепета, мои глаза расширились. Учитель пристально осмотрел меня с ног до головы, и под его взглядом, я окончательно сломалась. Голова упала на грудь от пережитого стыда. — Что здесь произошло, пока я ходил за электронным материалом? — Совсем тихо спросил он. — Эмили в вас влюбилась, — звонкий голос с задней парты, снова заставил всех смеяться. Посмотрев исподлобья на мистера Бриггса, я молча извинилась за ту картину, что ему пришлось наблюдать. За эти чернила на моей одежде, на коже, и на парте, которую я, непременно отмою, но не сегодня и даже не завтра. Я извинилась за детский спектакль, билет на который он точно не покупал. И просто за то, что моя влюблённость была правдой. — Отдай это мне, — протянув руку к Джиму, попросил учитель. — Но… — Отдай мне блокнот, который тебе не принадлежит, — повторил Бриггс. — Так ведь он и вам не принадлежит! — Съехидничал Джимми, оглядываясь на своих подельников. — Тогда почему я вижу в нём своё имя? Джим быстро сдался и отдал дневник мистеру Бриггсу. Тот аккуратно прижал смятые странички, и всунул блокнот во внутренний карман своего выглаженного пиджака. — Насколько я знаю, моё занятие у вашего класса сегодня последнее, — уже у трибуны проговорил учитель. — Ты, — обратился он ко мне, — можешь идти. Эти слова эхом отбились от моего затылка. Как так вышло, что учитель даже моего имени не назвал? Ранее окаменевшая я, лужей стекла к перепачканной парте, за рюкзаком. Мне оставалось только догадываться о том, что будет дальше, и чего дальше уже не будет абсолютно точно. Ноги уносили меня всё дальше и дальше от места, которым я упивалась еще недавно, от которого меня тошнило уже сегодня. — Ты дома, детка? — Добродушный голос мамы донёсся откуда-то с кухни. — Дома. — Я не слышала, как ты приехала… — Я пешком.       Не лучшей идеей было садиться за руль моей Хонды. Я поревела, собралась с мыслями, снова поревела и спустя несколько часов вернулась восвояси. Скрывшись в ванной на первом этаже, я наспех натянула свитер с длинными рукавами, дабы закрыть синюшные следы. Для усиления эффекта, сложила руки на груди, прежде чем вышла в кухню. — А с тригонометрией всё в порядке у тебя? — Мамин голос в очередной раз привлёк моё внимание. — А ч-что? — Звонил твой учитель… мистер… как его… Брит? — Бриггс, — поправила я. — Точно! Попросил подойти завтра в его кабинет. К восьми утра. Оторвавшись от приготовления замысловатого блюда из брокколи, мама сорвала с пробковой доски разноцветный листочек с пометкой. 19 апреля. 8.00. Кабинет тригонометрии.