виски, кладбище, доска уиджи.

— одасаку! тишину ночного кладбища разрывает звонкий, радостный голос. осаму, чуть пошатываясь, шагает к знакомому дереву; на губах его сверкает улыбка, в левой руке крепко сжата наполовину пустая бутылка виски, а из-под бежевого плаща, подмышкой, мелькает какая-то интересная коробочка. парень всплескивает руками, из-за чего содержимое бутылки с характерным звуком небольшими волнами огибает стеклянные стенки, и шикает, когда от движения этого коробочка летит вниз. он хмурит тёмные брови и наклоняется; голова кружится, от чего дазай в ту же минуту оказывается сидящим на бетонных ступеньках. судя по взгляду карих глаз, осаму не понимает, хочется ли ему рассмеяться, поднимая эту чёртову коробку, или насупиться ещё сильнее, обернувшись к могиле старого друга, как будто обвиняя его в потере равновесия. приходится пересилить себя и подняться, упираясь обеими руками в дорожку, чтобы, пройдя пару шагов, опуститься на излюбленное место и привалиться спиной к холодному надгробию, вздрогнуть от неприятного ощущения пробежавших по спине мурашек, растянуть губы в улыбке и налить, наконец, виски в стоящий на могиле стакан, предварительно протерев его от пыли, смешанной с грязью и сухой листвой, тканью собственной рубашки. дазай хмыкает; он чокается со стаканом днищем бутылки и припадает губами к горлышку. маслянистый вкус обжигает губы и полость рта, задерживаясь крошечным пожаром в уголках, на кончике языка, от чего осаму морщится, как поевший сметаны кот, и также - по-кошачьи - облизывается. — ты прости, что я так давно не приходил, дружище, — осаму улыбается почти виновато, поворачивая голову к могильному камню, и, отставив вдруг алкоголь, лезет во внутренний карман плаща. пальцы старательно что-то выискивают; дазай жмурит один глаз, направляет взгляд вверх и высовывает язык. — нашёл! — радостно констатирует он, доставая помятую, немного изогнутую сигарету. — пришлось одолжить. представляешь, эту марку почти перестали выпускать! немыслимо! ты ведь другие и не курил, а? парень снова хмурится, на этот раз выражая крайнее недовольство к табачным производителям, и поджигает кончик сигареты с помощью припрятанных в том же внутреннем кармане спичек. приятный прохладный ветерок обдувает розовое от выпитого виски лицо, стоит только тонким пальцам опустить сигарету рядом со стаканом. дазай не сдерживает звонкого хохота, запрокидывает голову и теряет равновесие снова, падая спиной на примятую траву. хохот медленно стихает, а потом и вовсе сходит на нет. осаму, кажется, не спешит подниматься: подкладывает руки под голову, а ноги вовсе сгибает в коленях, чтобы запрокинуть после одну на другую. какая-то навязчивая мелодия играет в голове; в такт ей он покачивает висящим в воздухе носком коричневого ботинка. — одасаку-у, — тянет дазай гнусавым, жалобным тоном. — без тебя так скучно! — руки, лежавшие до этого под головой, вдруг оказываются раскинутыми в стороны. — люди такие примитивные, — то ли разочарованно, то ли раздражённо вздыхает. — их всех так легко прочесть! — улыбка возвращается на губы; осаму пьяно хихикает, очевидно, вспомнив что-то. — хотя, ты знаешь, есть тут один господин... — тон его приобретает хитрый оттенок ребёнка, замышляющего пакость. — весь такой из себя идеальный, такой пра-а-авильный... скучный, одним словом! — недолгая пауза. — но он чем-то на тебя похож. взгляды у вас такие... глубо-окие... и оба детей любите, — дазай подскакивает, принимая сидячее положение, о чём тут же жалеет: голова идёт кругом, и парень тут же сгибается, расслабленно повиснув на уровне своих коленок. — но куникида-кун просто невыносимый! только и делает, что кричит и заставляет работать, ты можешь себе представить?! теперь бубнёж дазая выглядит достаточно забавно. где-то внутри сидит зудящая необходимость объясниться перед одасаку, не только за долгое отсутствие, но и за нетрезвое состояние сегодня. осаму медленно поднимает голову и приваливается лбом к холодной поверхности. прикрывает глаза, а указательным пальцем медленно обводит буквы на камне, что-то мыча под нос. "с.ода".так мало букв, но такой слой грязи! парень трёт указательный палец о большой и решительно кивает самому себе: надо будет хорошенько вымыть здесь всё! какая-то задумчивость находит на осаму; он странно замолкает. дыхание его замедляется, а руки постепенно складываются на ногах. — м! — дазай оживляется так же резко, как и замолк. в глазах сияют искорки. — одасаку, посмотри, что я принёс! — вспомнив про коробочку, детектив ловко хватает её цепкими пальцами и демонстрирует могиле. — это доска уиджи! или уиджа... в общем, неважно! ты знаешь, я любитель поболтать, но порой мне кажется, что ты совсем меня не слушаешь, — строит обиженную мордашку. — вот сейчас и узнаем! не может же быть, что я всё это время болтал сам с собой?! разумеется, осаму не дурак. он понимает, что доска эта - не более, чем игрушка, которая поможет напугать детишек и некоторых непутёвых взрослых. наверняка создатель этой доски рассчитывал, что с помощью неё люди, так и не сумевшие смириться с утратой, смогут почувствовать себя чуточку лучше, "поговорив" с усопшим. простая психология: пальцы двигают деревяшку на символы, составляя слова и фразы, пока мозг занимается самовнушением, отвлекая тем самым такое наивное и такое израненное сердце. но сердце дазая не наивное. если от него вовсе что-то осталось. наивность, как и остальные чистые, по-детски невинные чувства, если таковые были, разумеется, умерли в тот день, когда умер ода сакуноске. осаму не понимает, что им движет. не понимает, какого результата хочет добиться. не понимает, какие чувства при этом испытывает. дазай осаму не понимает людей, однако сам является одним из них. простая математика: таким образом, понять самого себя ему тоже не дано. — как эта штука работает? — этот вопрос осаму задаёт сам себе, уже усевшись по-турецки и положив злосчастную доску перед собой. он усмехается. — мне нужно тебя вызвать?? как дарума-сан или пиковую даму из страшилок?? — дазай ёрзает на влажной от росы траве и сутулится, укладывая пальцы на деревяшку. сдерживая смех, зловещим голосом продолжает. — одасаку, приди ко мне... одасаку-у, приди-и ко мне-е... — всё же выдержки не хватает, и воздух сотрясает звонкий хохот; осаму закрывает себе рот ладонью, чтобы не разбудить сторожа, мимо которого он едва прошмыгнул, и прикусывает центр ладони. — о-да-са-ку, — говорит чётко, по слогам, растягивая чужое имя, точно смакует вкус этого самого дорогого виски. — приди же ко мне... ничего не происходит. как ожидаемо. дазай продолжает держать пальцы неподвижно и сверлит игрушку взглядом, как будто от этого что-то изменится. детектив щурится и надувает губы. может, нужно сказать что-нибудь ещё? — одасаку, — любопытно, какой раз за последний час осаму произносит это имя? голос его становится тише. — ты здесь? ничего. — эй, тихушник, — фыркает детектив недовольно. но тон его смягчается со следующей фразой. — ты ведь не оставлял меня, правда? был рядом везде и всегда, — дазай как-то по-особому нежно улыбается. — я ведь и после твоей смерти наверняка умудрился тебя достать, ну признайся! и все мои монологи ты слушал, я прав? — посмеивается, прикрывая глаза; длинные ресницы незаметно подрагивают, неясно, от какого-то странного предвкушения или от банальной прохлады. — одасаку... — шепчет дазай пьяно и вновь устремляет взгляд на доску. горло болит. — ты до сих пор любишь меня? планшетка-указатель медленно движется в левый верхний угол, туда, где выведено такое вселяющее надежду «да». осаму совсем тихо смеётся. он расслабляет пальцы, которыми только что подвинул деревяшку, медленно поднимается, отряхивая штаны и плащ от влаги, забирает принесённый с собой мусор и уходит прочь.