Противоположности

Апрельские вечера не радовали погодой, но было плевать. Девушка, пошатываясь и еле заметно дрожа, шла по набережной в то место, где можно будет наконец-то отпустить себя, от души прокричаться и поплакать, пожалеть себя и продолжать жить дальше. Холодный ветер замораживает дорожки слез на ее лице, нос закладывает, потому что под ветровкой ничего нет, кроме футболки. А от холода ли эта дрожь? Не оттого ли, что измученная после пар, где старательно писала конспекты о бухгалтерском балансе и усердно решала эти задачи с «самолетиками», и перед очередной сменой в общепите не завалилась домой отоспаться хотя бы на пару часов, а окрыленная бежала подарить подарок своему обожаемому парню на его день рождения, а застала его целующимся с другой? Олег был прекрасным парнем. Высокий, статный, зеленоглазый брюнет — она обожала его всем сердцем и душой, верила в то, что он ценит ее и принимает. Радовалась, что он совершенно не хочет переделать под себя. Хотя во многом они были похожи. Конечно, она ведь пришла к нему на сеанс со словами: «Вечерочка, уважаемый. Вася на месте». Он тогда еще глаза так забавно выпучил от понимания того, что Васян — это Василиса и что именно ей нужно забивать сетку вокруг колена, но работу свою сделал без отговорок. Это были прекрасные полгода, думалось, что Олег — феномен и у них здоровые отношения. «Он принял ее такой, какая есть, так же, как и она его. Без попыток перекроить друг друга самую суть и естество», — звучит в наушниках, а она злые, отчаянные слезы сглатывает, прокручивая в голове то, что случилось пару часов назад. Девушка, стоящая рядом с Олегом, была красивая. Несмотря на то, что на дворе апрель, в платье, на каблуках, с прической, при полном параде. Василиса же смотрит на свою мужскую ветровку, драные штаны непонятного цвета и древние кеды, о волосах и думать страшно, скорее всего, спутанные и похожие на гнездо. Новая порция слез, от осознания своей никчемности, льется из глаз. Василиса шмыгает носом, высмаркивается в рукав ветровки и отпивает из бутылки. Какая это? Вторая, третья? А впрочем, неважно. Осматривая бутылку дешевого пойла, отмечает про себя, что она уже наполовину пуста. Взгляд мутный и от слез, и от выпитого, руки дрожат и от нервов, и от холода, но это не мешает ей переключить песню на плеере и кое-как перелезть за ограждение. Здесь ветер бьет еще сильнее, но это даже радует. Девушка снова делает глоток и готовится выкрикивать текст. Быть любимой, дарить подарок и бежать на смену в этот апрельский вечер ей явно не суждено. А вот поорать текст «Кровостока» в темную Неву и выплеснуть все то дерьмо, с которым ей приходится жить, — так это пожалуйста.

Верь в лучшее, жизнь — это танец под присмотром чуткого Бога.

Повторяй эту поебень чаще, повторяй, даже если звучит убого.

* * *

Разумовский, слишком уставший после пар и бессонных ночей, проведенных за созданием приложения, а также из-за отъезда Олега; от повседневной рутины, от общения с идиотами-преподавателями и от навязчивых людей. Ему двадцать два года, он бедный студент, одинокий и замкнутый, не любящий социум, но обожающий программирование, искусство и Олега. Вечер красив, как и набережная в этом полумраке, но ветер холоден, и парень спешит домой. У него слишком мало времени, чтобы наслаждаться этой весенней красотой, которую все-таки подмечает его не выспавшаяся, но тонкая натура. Он видит вдали силуэт, мужской будто, и слышит крики. Голос кажется ему грубым, осипшим и хриплым. Сережа будто на автопилоте идет ближе, хотя в голове проскальзывает мысль свернуть с набережной и пройти другим путем. Но подходя ближе, понимает, что силуэт женский, хотя в безумно мешковатой одежде. Разумовский морщится, различая в этих осипших криках ужасный смысл и мат.

Прошло буквально пару неделек весны, и ты превратился от страха в говно на ногах, тебя напугали. Ты отмудохал в мясо Таню: ты увидел то видео, где ее ебали. Ты в охуевозе после интереса к собственным анализам крови.

Он припоминает, будто что-то подобное слушали те шакалята в детдоме, которые шпыняли его с самого детства. Рыжеволосый совершенно не понимает, как такое вообще можно говорить, не то что слушать. Отвращение к неприятной особе с гнездом на голове и бомжеватым внешним видом, да еще и с бутылкой в руках, у Разумовского зашкаливает. Он ускоряет шаг, закутывая лицо в фиолетовый шарф, и хочет как можно скорее пройти мимо этого «нечто», так сильно похожего на тех, кто дразнил и шпынял его в детстве. Нет, Разумовский, конечно, не боится эту девушку, но бутылка в ее руках явно с алкоголем, а мало ли что у этих пьяных на уме, верно? Но его ноги предательски замирают в пяти шагах от этой маргиналки. Она за ограждением. Она. За. Ограждением. Черт-черт-черт. Сереже бы мимо пройти, а не можется. Морщится от этого ужасного текста, что орет эта неадекватная, но его так не вовремя проснувшееся сострадание играет с ним злую шутку. В голове мысли проносятся одна за одной, и все о необходимости подойти и спросить, нужна ли ей помощь, помочь перелезть за ограждение, ведь она явно пошатывается. Разумовский даже готов отдать те крохи бюджета, что у него есть, чтобы заказать этой неразумной такси, чтобы она добралась куда бы то ни было, а не продолжала стоять за этим чертовым ограждением на этом холодном ветру. Ему нужно лишь ближе к ней подойти, взять за плечо, но его антисоциальность и стеснение дают о себе знать, и все, что он может, — стоять в пяти шагах от нее и мучиться от своей сострадательности вкупе с нерешительностью. Он понимает, что голос у девушки надрывный, хриплый и злой, но это скорее боль и слезы, чем яростная злоба, и это тревожит его еще сильнее.

Верь в лучшее, жизнь — это танец под присмотром чуткого Бога.

Повторяй эту поебень чаще, повторяй, даже если звучит убого.

Совсем уже охрипший голос затихает, и Сережа понимает, что этот поток грязи из ее рта наконец-то закончился. Он собирает всю волю и решимость в кулак, пока эта ненормальная снова не загорлопанила и не свалилась в воду. — Д-д-девушка, с Вами все в порядке? — слегка запинаясь от волнения, спрашивает, про себя думая, действительно ли надеется он на ответ. — Че, бля? Василиса оборачивается и видит кого-то. Слезы застилают глаза, да и от портвейна в них все как-то двоится. По голосу определяет, что подошедший — мужчина, какими-то кляксами девушка выхватывает рыжие волосы. «Или это шапка? Если шапка, то он совсем больной покупать такую». Нечто фиолетовое на шее, Вася думать хочет о том, что это татуха, но ее слишком как будто много. «Какой идиот будет носить фиолетовый шарф?». А все остальное — темнота. Девушка думает, что это призрак, галлюцинация ее пьяного сознания, уж слишком вся остальная фигура сливается с темнотой, но это размытое создание вновь подает голос. — Девушка, давайте я Вам помогу перелезть обратно, мне кажется, что Вам нужна помощь, — голос Сережи почти не дрожит, хотя внутри парень содрогается от этого ее «лаконичного» вопроса и мутного взгляда, которым она его осматривает. Он уже почти вплотную подошел к ней и вот-вот протянет руку, чтобы помочь этой болезной перелезть обратно, но замирает в полушаге от девушки, видя, как ее лицо, залитое слезами, багровеет от ярости(?) и глаза, до этого расфокусированные и слишком заплаканные, становятся яростными. Разумовский совершенно не готов к тому, что его ждет. Василиса слышит это его совершенно отвратительное для нее, до жути правильное и участливое предложение, и ее выворачивает от гнева ко всем чертям. Кто этот мудила вообще? — Ты вообще кто, нахуй, чтобы предлагать мне свою помощь? — Девушка щурится, чуть склоняет голову набок и резко вдыхает, начиная голосить. — Увидел во мне даму в беде, что ли, придурок? Тебе вообще кто позволил рот свой открывать, а? — Василиса кричит на него, ненавидя в лице незнакомца весь мужской род в принципе и Олега в частности. Ее буквально ведет, а на глаза вновь наворачиваются злые слезы. Девушка подносит горлышко бутылки к губам и большими глотками допивает содержимое, попутно решая рассказать этому незнакомцу, как она сейчас, бля, счастлива и в помощи не нуждается. Плеер все равно пустил отключился, портвейн закончился. А ярость еще осталась. — Ты с чего взял вообще, что мне помощь нужна? Я счастлива, понимаешь ты это своей тупой башкой, понимаешь, нет? Я сча-стли-ва. Счастлива, потому что я вот такая, какая есть, — Василиса кривит губы в злой усмешке, прежде чем вылить на ни в чем неповинного незнакомца все то, что хотела высказать Олегу. — Мне эти блядские платья вообще не упали, потому что могу пиво зубами открыть и глушить дедовский самогон так, как его не глушит и деревенский алкаш со стажем. Я счастлива, мне не нужно вечно прикидываться дамой в беде, чтобы такие мудаки, вроде тебя, могли проявить себя как рыцаря и предложить помощь. Помощь, бля, — на этих словах девушка ухмыляется и харкает себе под ноги, высмаркиваясь в рукав ветровки. — Я счастлива, могу слушать «Кровосток» и «Вороваек», петь их на всю улицу, и мне плевать, кто обо мне как подумает, усек? Придурок. Я бесконечно счастлива, ведь мой мозг не забит разной херней по типу высокого искусства, философии, духовности и прочего ебанутого дерьма, которое так любят эти высокоморальные лицемерные твари. Мне похуй на классику, слышишь? Я могу тебя порезать прямо сейчас, придурок, но могу и помочь, если кто сюда сунется. А эти «идеальные», тургеневские барышни твои так смогут? Че ты пялишься так на меня, а? Противно? Жалеешь, да, что вообще подошел? Правильно делаешь, что жалеешь, — девушка опять хлюпает носом, а голос неожиданно срывается, предвосхищая слезы. — Слышь, ты это прости, что не дала почувствовать себя рыцарем, не такая я, сечешь? — Она стыдливо прячет глаза, натягивая капюшон пониже, и откашливается. — Я сама себе и рыцарь, и дама в беде, а ты иди нахуй, короче, в помощи не нуждаюсь, андерстендт? Ферштейн? — Делано грубым голосом постаралась закончить Василиса, снова гордо поднимая лицо, словно не она тут только что плакала, угрожающе глядя на парня. Сережа смотрел в это заплаканное лицо и не знал, чего больше он испытывает — жалости, отвращения или...? Он наблюдает, как девушка, сделав реверанс, ловко перемахнула через ограждение и стала удаляться в темноту чуть пошатывающейся походкой. Василиса уходила, гордо вздернув подбородок, и старалась максимально контролировать свои ноги — один неверный шаг, и она пизданется прямо на виду у этого придурка, а ей этого не надо, ой как не надо. Мысли в голове все еще путались, но сейчас ей это только на руку. Она испытывала странную смесь спокойствия и неловкости из-за случившегося, и не будь она так пьяна, то испугалась бы собственных эмоций. «Но с другой стороны, мне стало легче, да и когда я его еще увижу». В круглосуточном около дома девушка взяла еще портвейна, уже позабыв про идиота с набережной. Василису снова не заботило ничего, кроме собственного желания напиться до отключки, а завтра вновь войти в привычный режим. А парень так и продолжал стоять на этой набережной, размышляя о гадкости маргиналов. Казалось, что он опьянел от одного дыхания этой ненормальной, поэтому и монолог ее снова и снова в голове прокручивал. Но то, в чем Разумовский никогда не признается ни себе, никому-либо в этом мире. Сережу на глубоко подсознательном уровне заботило то, почему эта обладательница льдисто-голубых глаз все-таки плакала. Тряхнув головой, сбрасывая с себя оцепенение, он снова окинул взглядом место, где совсем недавно стояла девушка, и двинулся своей дорогой, надеясь забыть о случившемся к завтрашнему утру.