Противоположности

Ближе к обеду Сонечка покидает свою спальню под причитания экономки. Опостылевшие ей за вечер и утро: «Софочка, ну зачем так печалиться?», «Сонечка, а может, блинчиков, как ты любишь, с джемом или сырничков?», «Сонюшка, зрение ведь посадишь, оторвись от телефона» заставляют выйти из спальни, фыркая от недовольства. — Не знала, что мы принимаем гостей, — ледяной голос девушки вмиг разрушает теплую атмосферу в столовой. — Не знал, что я «гость» и меня нужно «принимать», — рисуя кавычки в воздухе, отвечает с набитым ртом сидящий за столом. — Хоть бы прожевал, животное, — еле слышно цедит она сквозь зубы, закатывая глаза. Сонечка снова отмахивается рукой от неловких оправданий обслуги, как от надоедливой мухи. «Да как она смеет? Решать за меня, кого и когда я хочу видеть? И этот хорош, притащился, как верный пес. Думает, я ему рада?» — кипит она мысленно, не желая и секунды больше оставаться здесь. Евгений Полянский — последний человек, которого она меньше всего хотела бы видеть сегодня, — как назло, сидит напротив нее за столом. Он совершенно невозмутимо ворует с ее тарелки сырники, которые она не терпеть не может и заменяет их на блинчики, обильно смазанные черничным джемом, как она любит. При этом он улыбается. — Вы не обращайте внимания, Алевтина Макаровна, она меня так с детства любит, — заговорщицки говорит парень с улыбкой. Астрова знает его, кажется, дольше, чем себя, и ненавидит его присутствие здесь сейчас больше жизни, ведь они все детство вместе, он сын лучшего друга и партнера отца. Тот, с кем смотрели мультики, учились танцевать и играть в шахматы, с кем впервые подралась и из-за кого получила первую лекцию от матушки на тему подобающего и неподобающего поведения, от кого услышала первые оскорбления и получила первую защиту от задир. Тот, кто бесконечно раздражал ее и ныл все время позирования, когда она просила стать моделью для рисования. Тот, кто в шестнадцать безуспешно и бесстыдно попробовал украсть ее первый поцелуй, а в восемнадцать стал насмехаться над ее первой влюбленностью. Тот, кто совершенно точно сейчас издеваться над ней пришел. — Я не намерена разговаривать с тобой и проводить время, я жду важного ответа, — доедая последний подкинутый блинчик, встает из-за стола она. — Тебе лучше уйти, Полянский, — решительно отрезает и направляется к выходу из столовой. — Да погоди ты, Сонь, — Женя хватает ее за талию со спины, снова игнорируя полный злобы выдох. — Акварель и холст ждут тебя так же сильно, как ты ответа от своего ржавого... — толчок женского локтя заставляет усмехнуться. — Прости, прости, от прекрасного рыцаря на белом коне, так устроит? — Полянский разворачивает девушку лицом к себе, обнимая за плечи. — Я даже не сказал на черном волке, видишь, какой я заботливый? — в глазах парня смешинки и непонятная тревога. — Бери свой телефон, обещаю, что не буду тебя держать, если получишь ответ, — он закатывает глаза, обреченно вздыхая. — И смеяться тоже не буду, — выдерживает еще один взгляд, капитулируя окончательно. — Ни над тобой, ни над его сообщениями, и даже отвезу тебя, если он предложит встречу, обещаю, ладно? — брюнет наконец-то облегченно выдыхает, видя дозволяющий кивок. — Жду в машине, — целуя девичью щеку, удаляется из столовой. — Он правда думал, что я поеду с ним? — Соня фыркает, сверля женщину взглядом. — Я иду к себе, а ты, если еще хоть раз позволишь себе подобное, вылетишь из этого дома, ясно? Не смей его впускать без моего дозволения, даже если он скажет, что приглашен. Блондинке не хочется выслушивать извинения и оправдания от женщины, ей хочется поскорее вернуться в спальню и прочесть долгожданный ответ, который непременно пришел, верно?

«Прошу, не передумай, даже если ответ уже пришел».

«Благородные девушки должны показывать занятость, помнишь?».

«Я нашел красивые цветы, ты такие точно еще не рисовала».

«Только не говори, что передумала».

«Сонь, я буду ждать, пока ты не выйдешь».

У Сонечки Астровой от каждого уведомления сердце замирает, а лицо кривится стоит ей увидеть адресанта. Черная машина так и продолжает стоять под окнами, а ее телефон молчит, даже не смотря на все эти сообщения от ненужных людей.

* * *

Василиса не знала, что ей чувствовать — он так крепко держал ее за запястье, умоляюще просил не уходить, что впервые за долгое время замерла в этой круговерти «бей или беги». Конечно, услышав про кафе, сразу поняла, кто ее сдал, и уже почти мысленно пообещала себе припугнуть Морозову увольнением за такие выкрутасы, но он снова удивляет ее, теперь шокируя ответами даже на самые глупые вопросы, заставляя злобу смениться шоком и неверием. Сейчас Разумовский для нее словно простая шашка, которая неожиданно стала дамкой, и она совершенно не понимает, радоваться ей такому исходу или переживать. Глаза девушки округляются от шока, когда с чужих губ срывается такое неподходящее ему «лады», и она замирает на мгновение, прежде чем широко улыбнуться и зашагать прочь от входа в университет. «Он совершенно точно ненормальный, господи боже, Анька, расцелую», — думает она, с теплом глядя на спутника. «Я точно тебя никуда не отпущу», — сжимая чуть крепче женское запястье, решает он, довольно улыбаясь. Дорога до аптеки выходит быстрой и неловкой — они молчат, как тогда ночью, но теперь их взгляды пересекаются чаще и дольше, потому что оба понимают:

Какой смысл уже глаза отводить?

— Здравствуйте, будьте добры: пачку перчаток размер М, две пачки пластырей, по четыре флакона хлоргексидина и перекиси, пару эластичных и стерильных бинтов, аммиак, кеторол с баралгином, йод, пантенол и глицин, пожалуйста, — дежурно улыбаясь фармацевту, вежливо просит Василиса, искоса поглядывая на парня в ожидании реакции. Словесной или мимической — неважно: она должна убедиться в своих мыслях на его счет. Ожегова могла бы сейчас обойтись и пластырем с флаконом хлоргексидина, а за пополнением запасов сходить позже, не пугая парня таким списком, но был ли в этом какой-то смысл? Они и так встретились не в самых лучших обстоятельствах и продолжили знакомство, то доводя друг друга то до крайнего возбуждения, то до смерти. Был ли сейчас смысл строить из себя святую невинность, когда Сергей уже ответил это неловкое «лады», будто принимая ее сущность?

Интересный списочек,

Не боишься, птенчик?

Действительно, странно.Зачем ей глицин?

То есть аммиак тебя вообще не смущает?

Разумовский глаза закатывает, не видя смысла отвечать на очевидные вопросы. Не смущает, он для того, чтобы в чувство приводить, и виновато смотрит на то, как девушка убирает кошелек. Хотел ведь сам расплатиться, хотя бы в ответ за тот кофе предложить ей такую услугу, но подсознание снова затянуло в неуместные беседы. — А зачем глицин? — Сережа с интересом осматривает купленное, вопросительно приподнимая брови, когда снова встречает шокированный взгляд. — Что? Давай сюда, я в сумку уберу, — он тянется к пакету. — Или ты хочешь сейчас обработать ноги? Я видел недалеко лавочку. — Стоять, — Василиса рявкает, останавливая его. — Тебя че, реально из всего купленного заинтересовал только, бля, глицин? — Она пакет к груди прижимает. — Типа вот это все окей? — Почему я должен удивляться такому списку? Ты, помнится, сама кричала как-то о том, что можешь оказать первую помощь, да и тогда ты... — Он замолкает на полуслове, вздрогнув от женских пальцев на своих губах. — Заткнись… ой, — шипит Василиса, тут же осекаясь. — Прости-прости, не продолжай, я поняла, — она виновато улыбается, тут же отдергивая руку. — А глицин в аптечку, я весь выжрала с этой подготовкой, блядс… — девушка закусывает губу, не давая себе выругаться. — Короче, пока к экзаменам готовилась, выж...пила все таблетки. Они-то не только успокоительные, но и помогают увеличить работоспособность. Кину в аптечку, чтобы вот как с пластырями не получилось. Не люблю, когда дома что-то заканчивается, да и до дома дотерплю, там обработаем, — отвечает на вопрос она, послушно передавая пакет.

«Дома обработаем».

Хорошо звучит, не находишь?

И раны обработаем, и ее.

Интересно, она глупая или влюбленная?

Так просто тащить незнакомца в дом.

Или мы будем там не одни?

Что ты несешь вообще? Конечно, мы будем одни.

Ох, как интересно.

Это не то, о чем ты думаешь, извращенец. Мы просто обработаем ее ноги.

Я думаю?

Сергей снова из своих мыслей выныривает, головой качая, и в реальность возвращается, запоминая каждую деталь: вот она снова кусает губы, запинаясь на полуслове, будто материться при нем не хочет, но снова блякает в порыве рассказа и неловко хмыкает, улыбаясь виновато; на ее лице гамма эмоций за полминуты сменяется: от чистого гнева до умиротворенного теплого взгляда в его глаза; вот она запрокидывает голову, подставляя лицо потоку ветра, и на миг замирает, глядя на небо. Василиса кажется ему такой живой и ярко пылающей, что ему стыдно за то, что он когда-то подумал о ее схожести с Волковым. Девушка оказалась говорливым эмоциональным вулканом в отличие от его немногословного и холодного друга, но сейчас Сережа в ее характере даже минуса найти не может, как бы ни старался. Ожегова кажется ему живой и цельной в собственном хаосе, и эта ее живая противоречивость притягивает его, словно мотылька открытое пламя.

* * *

— Наконец-то, — шипя от боли, вымученно выдыхает Василиса. — Прошу, — в шутливом поклоне распахивая перед ним дверь, смеется она. Маленькая квартирка встречает порядком и чистотой, удивляя Разумовского, представлявшего ее жилище упорядоченным хаосом: с вульгарными плакатами на стенах, разбросанными по всем поверхностям вещами разной степени чистоты, обертками от еды и комками исписанных листков на полу. — Серьезно? Пара раскрытых книг и исписанная тетрадь на столе — ты это считаешь беспорядком? — прищурившись, отвечает на неловкие извинения. — Тогда мой дом сейчас похож на авгиевы конюшни, — он неловко чешет затылок, смеясь. — Я забыл вынести мусор и не сложил вещи в шкаф, — Сергей вскидывает руки, признаваясь в своей лени. — Дурак, — Василиса его локтем в бок пихает и смеется. — Подожди тут, я в ванной переоденусь, — хватая вещи, просит она. Оставаясь в одиночестве, тот с интересом головой вертит, внимательно изучая пространство: вещи на открытой вешалке, кажется, по цветам рассортированы. Шкаф с книгами полон учебной литературы, расставленной по годам. Постель идеально заправлена, полы вымыты. Хоть помещение и выглядит обшарпанным, но в каждой детали чувствуется забота о порядке и чистоте. Однако не ощущается самого важного — уюта, который был в представлении Серёжи, когда тот думал о хаосе в её квартире. Здесь не чувствовалось её присутствия.

Слишком стерильно и вылизано

для девушки из твоих фантазий.

Только тебя здесь не хватало.Прошу, не мешай, уходи. «Вот же... блядство...» — хлопая себя по лбу, Ожегова глядит на свои ноги в коротких шортах. «Пиздец попала...» — еле заметно выглядывая из ванной, она выть готова от собственной глупости. Ноги, украшенные татуировками, обнажены — плотные колготки надевать смысла нет никакого — всё равно лодыжки обрабатывать, а пакет с пластырями и флаконами так и лежит в его сумке. «Да какая дура будет носить плотные колготки с шортами? Да и штаны все в комнате...» — закусив губу, чтобы не обматерить себя на всю квартиру за глупость, рассуждает она. Растянутая черная футболка и короткие шорты с повязанной на бедрах клетчатой рубашкой выглядят органично, абсолютно сочетаясь с ее внешним видом и татуированными до колен ногами, загвоздка лишь в парне, сидящем в гостиной. «Да какая уже разница... Он просто сбежит, когда пойдем поесть...» — обреченно успокаивает себя она, возвращаясь. Василиса не то чтобы татуировок своих стыдится, внешнего вида. Просто на подкорке сознания его взгляд, полный отвращения, хорошо отпечатался. И ей совершенно не хочется видеть его снова, она ведь этот взгляд не выдержит, закричит, да треснет его хорошенько, снова всё испортив. — Чего завис? Пакет-то доставай, але, — Василиса щелкает перед его носом пальцами, напускно сердясь, пряча нервозность. — Ноги сейчас отвалятся, просто пиздец, — она плюхается на кровать, специально перед ним ногами болтает, полностью татуировки демонстрируя, в потолок смотря. — Кидай давай, ну.

Лучшая защита — это нападение, так ведь?

Ноги девушки действительно привлекают внимание. Не могут не привлечь, ведь она ими, словно красной тряпкой перед быком, размахивает. Сергей скользит взглядом по сетке на левой коленке, котикам, острым ножам, Церберу, зажигалке, зомби-русалке, надписям на латыни всего пару секунд, но не находит внутри себя никакого негативного отклика, даже голос в голове подозрительно молчит. Напротив, эта мешанина рисунков добавляет еще один штрих к портрету, делая его будто наконец законченным, органичным в своей неидельности. Таким, к которому хочется прикоснуться, пальцами провести по полотну, ощущая все неровности и мазки художника, удостоверившись в реальности. — Да, сейчас, давай я тебе сам обработаю, позволишь? — Сережа копошится в сумке совсем недолго, аккуратно пальцами обхватывая женскую икру, на секунду глаза прикрывает от ощущения шероховатой кожи под пальцами. — Ох, ты серьезно всё это время терпела? Надо было обработать еще тогда, у аптеки, — Сергей сосредоточенно вертит ногу в своих руках, еле заметно проводя по татуировкам, и тревожно рассматривает, вероятно, не раз разодранные мозоли. Василису вся эта ситуация снова сбивает с толку, заставляет на локтях приподняться на кровати, с полным неверием в глазах лицо его разглядывать с облегчением, не находя пренебрежительного отвращения. — Х-хорошо, лад-дно, — она замирает и запинается, откидываясь на спину, — только бинтом эластичным потом зафиксируй, окей? — Как скажешь, — послушно кивает Разумовский, доставая всё необходимое свободной рукой. Сердце, кажется, удары пропускает у обоих. Василиса жмурится от осознания собственного позволения, пока Сергей довольно хмыкает про себя, неуместно радуясь ранам на ее ногах. «Стыдно-то как...» — проносится в девичьей голове, заставляя жмуриться. Пальцы, бережно держащие, заставляют дрожать, нервозность отбивают. Он ни словом ведь не обмолвился о рисунках на ее коже, полностью сосредоточен на обработке поврежденных участков, и девушка выдыхает с облегчением еле слышно. Тишина снова заполняет комнату, позволяя сфокусироваться на ощущениях. — Попробуй подвигать сама, не больно? Нигде не жмет? — отпуская лодыжки, мягко просит он. — Ослабить, затянуть? — интересуется, обеспокоено в лицо заглядывая. — Да не, спасибо, всё супер, — вставая на ноги, отвечает Василиса неловко, лицо покрасневшее под копной волос пряча. — Ходить смогу, убегать вряд ли, — почесывая затылок, неловко шутит она, намекая на свое частое участие в потасовках. — Ты правда думаешь, что тебе стоит куда-то убегать? — взгляд Сергея становится хищным, окрашивая вопрос совершенно в другие тона. Василиса же, натягивая высокие носки, температуру по палате вообще не чувствует, вспоминая лишь тот вечер, где она его от гопников отбивала. — А точно, «бабочка», спасибо, что напомнил, — хлопая себя по лбу, Василиса сбрасывает появившееся в комнате напряжение, доставая нож из прикроватной тумбочки. — Реально вообще-то жалко тогда было «Жигуль», — расслабленно припоминает она, пряча в рюкзаке сталь, и тут же чертыхается. — Ты это... надолго со мной? — девушка мнется, разглядывая содержимое. — Мне просто в бар надо, там и хавка неплохая, но, если ты против, можем поесть в другом месте, я попозже занесу, — девушка осекается, замолкая, впервые посмотрев на парня. Взгляд Разумовского меняется тут же, стоит ей на него посмотреть: из пугающе хищного вмиг становится опасно заинтересованным. Но даже этого Василисе хватает, чтобы замолкнуть, вопросительно приподняв бровь. — Мы можем поесть и там, раз говоришь, что вкусно, — пожимая плечами, он хмыкает. — Тебе купить этот твой «Жигуль»? Если он будет там продаваться, восполню твою потерю, если позволишь, но... — подходя ближе, он почти заглядывает в рюкзак. — Что и кому тебе надо отдать, птенчик? — на губах снова хищная улыбка играет, не давая и шанса не ответить. Ты совсем рехнулся? Снова все испортить решил?

Просто жди, тряпка.

Спасибо скажешь потом, поверь.

За что тебя благодарить? За то, что нас сейчас вышвырнут из этого дома? Василиса замирает, чувствуя уже знакомую атмосферу. Он снова давит на нее, как в тот вечер в кафе, совершенно отличаясь от того, кто встретил ее у университета и только что так бережно и аккуратно ноги обрабатывал. Девушка сглатывает, впервые за день теряясь, и даже не находит в себе гнева для того, чтобы дать отпор. Слишком уж часто она видела этот фантомный взгляд во снах и представляла, лежа в квартире. Неловкие воспоминания о лежащей в тумбочке игрушке, как некстати проносятся в ее голове, заставляют покраснеть окончательно. — Роме из «Феникса» нужно отдать телескопку, он мне во время шухера отдал, придержать просил, — зачарованно отвечает, глядя в такие знакомые глаза.

Вот видишь?

Ничего я не испортил,

Наслаждайся своим не сорвавшимся свиданием, тряпка.

Каким свиданием? Ты вообще о чем, придурок?

Увидишь.

Просто свали, идиот. Ты обещал, что я все сделаю сам, А сам снова все испортил. Градус напряжения в комнате падает, стоит парню тряхнуть головой, отходя на пару шагов. — Прости, мне не стоило вот так в лоб... Это же личное всё-таки, — извинения снова выходят искренними в своей неловкости, и Сережа уже покинуть квартиру хочет, кляня себя последними словами мысленно. — Постой, — очередь Василисы чужие руки хватать, останавливая, — Я не отказалась от еды за твой счет, сечешь? Если правда не против, — она глаза опускает, как младшеклассница, — Там шаверма неплохая, за ней даже менты во внештатное время захаживают, а пива не надо, лучше потом «Крем-Соду» возьмем, согласен? — говорит это так тихо, руку его отпуская, и смотреть боится. Спасибо.

Бла-бла-бла,

хоть сейчас не тормози

Иначе я снова сделаю все по-своему.

Обещаю, ей понравится.

Сережа разворачивается к ней лицом и за руку берет, пальцы переплетая в молчаливом согласии. Слова сейчас как будто и не нужны вовсе, крепко переплетенные пальцы говорят больше, чем все неловкие «погоди» и «прости». Дверь квартирки захлопывается за их спинами, отсекая ненужные мысли и вопросы за замком, оставляя произошедшее снова проигнорированным.