Противоположности

Постановка близится к антракту, в зале слышны лишь реплики актеров и дыхание зрителей. Казалось бы, все увлечены лишь постановкой. Но одна девушка в партере, кажется, и не смотрит на сцену вовсе, будто сквозь. А где-то в ложе на втором этаже сдержать слезы пытается другая. Василиса отчаянно пытается выбросить из памяти эту встречу, этот бессмысленный разговор, забыть его имя. Она пытается смотреть на сцену, но видит лишь его образ рыжеволосого парня в так подходящем ему костюме. Ожегова даже не хочет вслушиваться в реплики актеров, какой смысл? Она была на этой постановке раз пятнадцать, если не больше. Все диалоги остаются на периферии сознания, пока она раз за разом прокручивает все свои немногочисленные диалоги с этим придурком Сережей парнем. У Сонечки нет ни сил, ни желания даже краем глаза взглянуть на происходящее на сцене. У нее в голове ее розовые замки снова рушатся. Она ненавидит себя, свое одиночество, людей вокруг. Она и Булгакова ненавидит, ненавидит русских классиков, ей вообще больше нравится балет и зарубежные авторы. А еще Сонечка не понимает. Не понимает, почему все так произошло. Почему он ее оставил? Зачем было дожидаться в фойе, если он мог написать, отменить? Этот коктейль ненависти, непонимания и разочарований настолько сильно накрывает девушку, что единственное, что ей остается, — сдерживать слезы и радоваться, что она единственный человек в ложе. Антракт наступает неожиданно быстро для обеих: Сонечка все никак слезы перестать лить не может, а Василиса сосредоточиться на происходящем в реальности, а не в ее голове. Обе словно из транса выйти не могут, в себя прийти, выйти из зала, который вдруг стал неожиданно тесным и душным для обеих. Но Сонечка одна в просторной ложе себя словно в клетке чувствует и плачет, а Васян шипит на женщину, которая ее обойти не может и ругаться с девушкой из-за этого пытается, и почему-то от этой перепалки чувствует себя живой. Снова в агрессии и озлобленности на окружающую среду, снова свободна от того, что происходило в ее голове. Она выходит из зала с милой улыбочкой, не забыв пихнуть локтем ту женщину, и даже взглядом не мажет по фойе в надежде снова увидеть его. Наоборот, сейчас Ожегова стремительно направляется к буфету, для того чтобы испить кружечку пива, закусив яйцом вкрутую, ведь нужно отдать дань уважения Михаилу Афанасьевичу, так любившему подобное сочетание. А Сонечка в это время лишь носом шмыгает и идеально выглаженным платочком слезы с щек вытирает, надеясь хоть так остановить свою истерику.

«Сейчас антракт, может, ты уже закончил со своими делами и вернешься досмотреть?»

«Может, я могу тебе с чем-то помочь?»

«Я не буду досматривать, скажи мне, где ты, я могу приехать»

«Сережа, я ухожу из театра. Ответь поскорее, пожалуйста»

Она набирает эти сообщения с нервной улыбкой на губах и даже думать не хочет о том, что она навязывается. Она же просто хочет ему помочь и провести с ним немного времени, в этом же нет ничего плохого и странного, верно? У него ведь действительно появились какие-то срочные дела, ведь не мог же он прийти в театр и вот так ее бросить, правда? Сонечка замирает в том самом месте, где он сказал ей про неотложные дела, и взгляд снова на телефон бросает. Так и не ответил. Слезы снова по щекам катятся, от обиды, злости на себя и на весь мир, но девушка себя успокоить пытается, снова сама себя убеждает в том, что он просто все еще занят, поэтому и ответить не может. Сережа ведь всегда таким был, ответственным, сосредоточенным, полностью погруженным в работу, вот и сейчас не может оторваться от работы, ведь так? «Он, наверное, уже закончил и просто побежал за цветами и сейчас вот-вот появится, а на сообщения не отвечает, потому что хочет сделать сюрприз». В голове Сонечки Астровой нет ни единой мысли о том, что он может просто ее игнорировать, не быть заинтересованным в ней как в девушке, не желать ее внимания и общества. В голове Сонечки Астровой снова розовые замки восстанавливаются, которые она теперь прочно укрепляет самовнушением, чтобы снова не разрушились из-за этой глупой реальности, но тогда почему в ней его с букетом нет, а на ее щеках слезы? — Девушка, у Вас все хорошо? Может, Вам помощь нужна какая-то? Незнакомый голос заставляет Сонечку испуганно обернуться и тут же скривиться. Реальность слишком жестока к Сонечке и вместо любимого принца подсовывает ей это. Девица, что смотрит на нее встревоженным взглядом, выглядит совершенно отвратительно в ее глазах: мужской костюм, лохматые волосы, да еще и выкрашенные местами в синий, и запах... Это что, алкоголь? Сонечка багровеет от злости, а взгляд ее становится презрительно-холодным. Вся невысказанная злость, грусть и обида прямо сейчас так и рвутся из нее в ответ на эти вопросы. Да как вообще кто-то вроде нее мог попасть в театр, да еще и осмелиться заговорить с ней? — Помощь? От Вас? Вы себе-то помочь не можете, выглядите как оборванка, как таких вообще сюда пускают? — слова девушки пропитаны ядом, а взгляд острее ножа. — Вас не учили, что разговаривать с незнакомцами невежливо? Не дожидаясь ни ответа, ни своего принца, Сонечка Астрова дугой обходит незнакомку, словно боясь запачкаться, и покидает театр, нервно передергивая плечами. [Для Сонечки Астровой этот вечер — сплошное разочарование, которое она лишь усиливает своими слезами, лежа в собственной спальне, бесконечными нервными поглядываниями на молчащий телефон и мысленным обелением Сереженьки в собственных мыслях.] Розовые замки отчего-то не рушатся, как должны были бы, а наоборот, лишь крепнут, заставляя Астрову засыпать с телефоном в руке и опухшим от слез лицом. — Больная... — качая головой, бормочет Василиса, глядя девушке вслед. Блондинистые косы, скромное платье совершенно не придают удаляющейся фигуре в глазах Ожеговой элегантности или утонченности. Девушка лишь кривит губы в ехидной усмешке, провожая взглядом незнакомку. Сейчас она кажется ей жалкой, и это чувство собственного превосходства над несчастной, но такой благородной и одухотворенной девушкой, гаденьким теплом в груди разливается настолько сильно, что Василису теперь не трогает ни то место, где она ее окликнула, ни злоба на ту грязь, которой ее окатили, ни собственные самокопания, возникшие в те секунды, когда она увидела девушку, в сравнениях и мыслях на тему: «А что, если я бы была такой, как она, они бы любили меня? Восхищались мной?». В мыслях отчего-то не возникает образ рыжеволосого Сережи, с которым она тут наконец-то и познакомилась, испарились и внутренние упреки к самой себе. Осталось лишь чувство полного удовлетворения от осознания того, что не только ей может быть больно. Так же глупо и жалко страдают и такие идеальные девушки вроде той, что только что сбежала. Вынырнуть из собственных мыслей девушке снова помогает театральный звонок, и она снова направляется в зал, но уже с легкой улыбкой и блеском в глазах. Второе действие Ожегова уже действительно смотрит и наслаждается, а не силится сделать вид, что погружена в пьесу и не отыскивает боковым зрением рыжую макушку среди зрителей в партере и на балконах. Произошедшее в антракте сделало свое дело — она снова расслаблена и получает то, зачем и пришла, — наслаждается своим свиданием с собой перед завтрашней битвой на последнем экзамене в этом году. Постановка заканчивается неожиданно быстро, хотя Василиса понимает: все строго по графику. Выходя из театра, снова бранит себе под нос чертового Разумовского, который так некстати повстречался ей снова и напрочь сбил ее с волны того настроя, с которым она и пришла в театр, заставив снова переживать и мучиться, образ его в подсознании выстраивая снова и снова. Вечерняя прогулка заставляет девушку улыбаться приятно алеющему небу и прохожим, напрочь позабыв о том, что ей и улыбка-то ее не нравится. На душе отчего-то так приятно и тепло, что и домой вовсе не хочется, а хочется ходить-ходить-ходить, пусть даже и не в своих драных кедах, а в этих неудобных цокалках, просто пусть бы этот вечер не кончался вовсе, пожалуйста. Ей совсем не хочется заявляться в «Феникс» в таком виде и возвращаться в одиночестве в свою квартиру в таком настроении. Поэтому она выбирает самый длинный маршрут, заранее зная, что будет ругать себя завтра. В ларьке она покупает пару бутылок неожиданной «Крем-соды», а не портвейна или пива, и просто идет по питерским улочкам, надеясь хоть как-то оттянуть наступление завтрашнего дня.

* * *

Парень врывается в квартиру так, словно за ним гнались адские гончие. Он не удосужился снять с себя пиджак, лишь небрежно скинул обувь. Единственное, что его волнует сейчас, — добраться до компьютера как можно скорее.

И чего ты так спешишь?

Я думаю, она все еще наслаждается постановкой.

Просто заткнись. Если бы Разумовский не был так взбудоражен и занят включением техники, он бы испугался собственных слов, сказанных своему подсознанию. Но Сережа слишком занят поиском.

Ты не думаешь, что стоило просто остаться в театре?

Голос в голове появляется, когда парень уже отчаялся. Он искал как угодно: и по имени и фамилии, и по тематической группе кафе, где она работает, и даже на форумах питерских баров. Пытался найти хоть что-то отдаленно похожее в друзьях у подписанных на те группы людей. Ее не было нигде. Парень взъерошил свои волосы и уставился в потолок. «И что мне теперь делать?» — думает парень. Вопрос обращен даже не к внутреннему я, а скорее в потолок, в пустоту. Разумовский прекрасно понимает, что он, скорее, будет снова насмехаться над ним или говорить очевидные вещи, которые и так понятны и любому первоклашке, но слышать их совершенно не хочется. Хочется повернуть время вспять и вернуться в фойе этого театра. Не обращая внимания на спектакль, на Соню, на всех присутствующих и на свое подсознание, я бы продолжил говорить с ней, слушать ее. В тот момент, когда он снова скажет что-то неловкое, а она захочет уйти, я бы схватил ее за руку. Я бы предложил посмотреть спектакль вместе и больше не отпускал ее руку. Притвориться встревоженным и напомнить ей тот случай с маргиналами, чтобы они вместе побродили по ночному Питеру; пригласить ее зайти на чашечку кофе, снова ссылаясь на небезопасные улицы, и предложить для сна свободную комнату; широко улыбнуться и крепче сжать ее ладонь, не давая ей и шанса, отказавшись, сбежать, и...

И взять ее прямо в прихожей, даже не позволив снять туфли?

О, это было бы превосходно, намотать эти волосы на кулак

и вдалбливаться в нее сзади, у нас как раз висит

это дурацкое зеркало прямо над тумбочкой в прихожей.

— Ты сошел с ума! — кричит Разумовский в пустоту, выныривая из своих фантазий на тему «а что, если». В его голове возникали образы, связанные с их совместным посещением спектакля: бурные обсуждения, случайные прикосновения, приятная прогулка. А затем — бессонная ночь в его квартире, наполненной ароматом кофе, смехом и голосом девушки. Эти воспоминания были такими яркими и теплыми, но все испортил этот чертов голос, который все опошлил и уничтожил.

Если бы ты был так смел и уверен в себе в реальности,

Как в своих фантазиях, она бы уже стонала

под тобой в тот вечер в кафе, но ты...

Я просто хочу с ней подружиться, А не делать с ней что-то подобное, извращенец.

Ну так подружись.

Ты не нашел ее в сети, но знаешь место работы, верно?

Ты... ты...

Твои потуги были довольно забавными.

Тебе смешно, да? Нравится смотреть на мое бессилие?

Я дал тебе возможность действовать

С помощью твоих антисоциальных методов,

А теперь, глядя на твои страдания, помог найти решение проблемы,

А ты меня еще и обвиняешь?

Придурок.

Прости, но это ты все испортил С самого начала.

Я?

Как удобно перекладывать ответственность на других,

Но я — это и есть ты, Сережа.

Хватит, прекрати, умолкни. Разумовский пальцами в голову впивается, пряди болезненно тянет, глаза жмурит, лишь бы это все скорее закончилось. Диалог с издевающимся подсознанием оставляет после себя гадкое послевкусие, но он... Благодарен? Наконец-то после долгих часов поисков, самокопания, приятных грез и этого раздражающего диалога он нашел реальное решение проблемы: завтра он просто пойдет в то кафе и возьмет ее номер. Он обязательно придет к открытию, чтобы уж точно застать ее там. Если ее смена будет во второй половине дня, он останется там до самого закрытия. Даже если ее не будет, он не постесняется узнать номер и у других официанток. Он сделает это сам, без помощи своего дурацкого подсознания. Он справится со своей тревогой и стеснением, ведь он сам так решил. — Я обязательно поговорю с тобой завтра, не дам тебе уйти, — бормочет парень в пустоту, медленно проваливаясь в сон.

* * *

— Да бля-я, — глухо стонет Василиса, глядя на часы. — Оттянула, называется, завтрашний день. Возмущается она в пустоту, вскакивая с кровати и шипя от боли в натертых щиколотках, мозоли на которых она успела получить, разодрать и снова получить. Хромая по квартире, Василиса ассоциирует себя с гребаной Ариэль и костерит себя, на чем свет стоит за свою глупость. Ну знала же, что так будет, знала. Но зачем тогда все равно так сделала? Ожегова стонет на всю квартиру разочарованно, когда в аптечке не находится ни пластыря, ни антисептика, ни даже эластичного бинта. Снова забыла сходить в аптеку после последней потасовки. — А голову ты дома не забыла? Дура, — язвительно она спрашивает у собственного отражения и показывает язык. — Теперь придется тратить деньги на такси, а если еще и завалю этот экзамен, так и бомжевать буду до зарплаты. Быстрые сборы, сопровождающиеся бесконечным обвинением прошлой и нынешней себя, проходят все же быстрее, чем она ожидала, но все же время ее выхода совершенно не укладывается в привычный график, и девушка вызывает такси, продолжая и в этом находить лишний повод поругать саму себя. И плевать, что ее привычный график подразумевает прибытие в университет за сорок минут до начала пар, экзаменов, да чего бы то ни было. Плевать, что на самом деле поспать лишние полчаса совершенно не страшно, ведь она успеет, даже ковыляя, добраться до своей аудитории ровно в срок. Ей важно ругать себя просто потому, что в этой злости спокойнее, чем в бесконечном нервном самоуспокоении. Этот экзамен она должна выгрызть у Алтуфьевой своими знаниями и напором, чего бы ей это ни стоило. — Не позволю этой суке скинуть меня с повышенной стипендии и лишить меня красного диплома, — воинственно шипит Василиса, захлопывая дверцу такси. Неловко прихрамывая, Ожегова направляется в аудиторию самой первой, злобно зыркая на всех вокруг. Она сделает то, что должна, и пусть все подавятся своими чертовыми бумажками и желанием ее завалить. — Эй, слышьте. Я первая пойду, усекли? Вы пока конвертики свои поудобнее спрячьте, пока тетя Вася получает отлично не за оранжевые бумажки, а за знания, кошмаря при этом вашу любимую Алтуфьеву. Я не выйду оттуда, пока не получу отлично, а значит, и она не сможет получить ваши гроши, если влепит мне какую-то хрень вместо нужной оценки. Я ректора предупредила, кстати, что маякну ему, если мне не понравится оценивание моих знаний. Мы сошлись на том, что он подскочит, если что, так что вы там это, предупредите ее заранее, смсочкой там, лады? А то Валерию Геннадьевичу так-то не очень нравится взяточничество в стенах нашей Альма-матер, — нарочито громко предупредила всех девушка елейным голоском, прежде чем войти. Конечно, слова о том, что она не выйдет из кабинета, пока не получит отлично, были чистым блефом, но вот все на потоке знали, как декан относится к взяточничеству, да и номер его у Васьки действительно был, но стукачом она никогда не была. — Ну это, бывайте, ихтиандры, — хихикнула она, прежде чем закрыть за собой дверь.

* * *

«С добрым утром, Сереженька».

«Как прошло? Ты уладил все свои дела?»

«Может, встретимся сегодня, расскажешь, кто тебя так загрузил воскресным вечером?»

Вместо будильника Разумовского заставляет открыть глаза нещадная вибрация телефона. Не давая и шанса проснуться, осознать себя в этом мире, на него обрушивается тонна непрочитанных сообщений от Астровой. Он просматривает их бегло и хмурится, совершенно не понимая поначалу, кто это и зачем так настойчиво писать человеку, который даже не собирается отвечать.

А может, ну ее, эту Ожегову, а?

Смотри, как эта настрачивает, ответишь?

Голос подсознания заставляет лишь скривиться и откинуть телефон подальше, чтобы снова заснуть, но взгляд мажет по часам, а до Сережи, наконец, доходит смысл сказанных слов, заставляя его вскочить с постели. — Я же... проспал, — обреченно говорит он в пустоту. Впопыхах натягивая джинсы и футболку, он стоит перед зеркалом, нервно начищая зубы, а голос в его голове, словно издеваясь, хохочет.

Проспал? Опоздал?

Ты серьезно?

Кафе открылось всего час назад, придурок.

Ты не можешь опоздать туда, где тебя не ждут.

Хватит издеваться, лучше бы разбудил пораньше.

Добудиться тебя?

После защиты диплома и месяца без нормального сна?

Ты думаешь, что я волшебник?

Разумовскому ответить на это нечего, сам ведь понимает, что в ближайшие недели его ни будильники, ни подсознание, ни Боги не поднимут, пока он сам не решит проснуться, и он лишь сильнее возит щеткой по зубам, надеясь, что сила, приложенная к щетке, компенсирует время чистки. Он выбегает из квартиры, так и не удосужившись ответить Астровой. Сообщения, что послужили ему будильником, как и их отправитель, уже стерлись из памяти, ведь сейчас он наконец-то сделает то, о чем думал вчера. Он наконец-то не струсит и не даст ей снова уйти.

И к чему была эта дурацкая спешка?

Ее здесь снова нет.

Разумовский чертыхается себе под нос, чем пугает и себя, и свой голос внутри, заставляя на время выключить свое ехидство и дразнения. Ему бы растеряться сейчас, да уйти из заведения, снова расстроиться и ответить наконец на сообщения, но он спокойно улыбается и сам подходит к официантке с белоснежными кошачьими ушками. Анна Морозова, она же Аннушка, явно была совершенно не в состоянии работать. «Кто вообще придумал открывать тематические кафе с утра пораньше, да еще и в понедельник? Да и Гоша еще вчера опять мне свидание сорвал, вот зачем было тому мажору нос ломать? Ну поприставал бы он ко мне, что с того? Опять его теперь от ментовки отмазывать, маме говорить, что мы с ним сошлись. Дурак он, Гуня, да и я дура, все равно потом полночи его кулаки нянькаю. Хорошо хоть, что в утренние смены в будни ставка нормальная, надо будет вечером в пиццерию сходить...» — философски рассуждала она, сидя за стойкой бара и совершенно не обращая внимания ни на колокольчик, оповещающий о прибытии гостя, ни на рабочий телефон, который пиликал уже несколько минут у нее под ухом. — Девушка, Вы не могли бы... Голос, раздавшийся неожиданно близко, все-таки смог вернуть Анну в реальность, заставив резко вскочить, обернувшись. — С возвращением, господин... — блондинка осеклась на секунду, пристально вглядываясь в лицо, силясь вспомнить, где она уже его видела. — Неко рада снова видеть Вас. Позвольте проводить... — Постой, не нужно этого всего, ладно? — Сергей хватает ее за руку, заставляя замолчать. — Василиса сейчас на смене? — прямолинейно спрашивает Сережа, умоляюще глядя в глаза собеседницы. Неожиданный вопрос заставляет Аннушку вспомнить о том, кто это, и ехидно улыбнуться, выдергивая руку. Что-то в его взгляде, образе, да даже в таком прямолинейном вопросе на удивление не вызывает в девушке чувства тревоги. Он сейчас будто другой, что ли, не такой, как в тот раз, когда приходил с девушкой, да и когда за особым столом сидел, вел себя по-другому. Сейчас парень напротив не кажется ей опасным, да и то, что он знает ее имя и реальную фамилию, уже говорит о том, что ему сказала сама, но явно не здесь. Значит, где-то виделись? Аннушка ставит пометку в своей голове о том, что нужно будет вызнать все у частой напарницы потом, а сейчас снова окидывает его взглядом, решая, соврать ему или сказать правду. — Сам сюда с красоткой приходил, а теперь про Ваську узнаешь? — спрашивает она, вздернув бровь. — Ты как имя ее узнал вообще? Нам запрещено ведь разглашать личные данные и свои, и других сотрудников. Тематическое кафе, горничные, костюмы, уважительное обращение к посетителям, а шизанутых извращенцев полно, знаешь ли, вот так скажешь что-то о себе, а потом улица. Фонарь. Аптека. Бутылка по затылку. Багажник. Подвал. И ты вечно Неко-тян, которая только и говорит: «мой господин, я рада служить вам до самой смерти, и если вы будете кормить меня только водой, то я умру послезавтра», — флегматично объясняет Морозова, с интересом ожидая реакцию собеседника. — Погоди, постой, я не шизанутый извращенец, клянусь, — Сережа поднимает руки вверх и жмурится, пытаясь заглушить смех в голове. — Мы вчера с ней виделись, в театре, она мне там имя и сказала. И до этого случая, весной, я хотел ей помочь. Она стояла за ограждением и ругалась на Неву. А еще она как-то ночью помогла мне уйти от неприятной компании и даже поделилась кофе, — говорит Разумовский, пытаясь заслужить хоть немного доверия официантки. Он не замечает, что она уже искренне улыбается ему. — От гопников, что ли, отбила? Ну да, ты хоть и высокий, но не сказать, что драться умеешь, худоват, конечно, — перебивает его Аннушка, наконец-то определившись с тем, что говорить парню. — Это она может, согласна. Не мой Гуня, конечно, но отбивала меня от таких шизиков вроде тебя после смен, — девушка ловит его полностью сломленный взгляд и заливисто смеется.

А это она в точку.

Сережа чувствует себя отвратительно, слыша смех их обоих, и становится похожим на бездомного котенка. Ему бы уйти сейчас, стыд почувствовать, но он ведь не может уйти ни с чем, верно? Плевать на эти правила, штрафы. Он готов заплатить за нее любой штраф или сидеть тут до самого конца смены, лишь бы сделать то, что он задумал.

Да, именно этим ты точно докажешь всем,

Что не долбанутый фетишист-посетитель.

Как там она сказала?

Бутылка. Багажник. Подвал?

По этой схеме пойдешь?

Ты прекратил быть размазней?

Отвечать подсознанию не хочется, издевается ведь, но как ему с такими вводными сделать теперь первый шаг? Это снова тупик? Разумовский уже было уйти хочет, понурив голову, но закончившая наконец смеяться девушка неожиданно спокойно продолжает, видимо поняв, что перегнула, а парень явно не понимает ее юмора. — Шутка, это была шутка, ладно? Поняла я уже, что ты нормальный, но номер ее правда дать не смогу, как и сказать, когда она будет на смене, мне ни штрафы, ни увольнения не нужны, знаешь ли, — девушка сочувственно хлопает его по плечу, незаметно наклоняясь чуть ближе. — Но если ты сейчас поедешь к главному корпусу Экономического университета, то, может быть, застанешь ее после экзамена, — шепчет она ему на ухо и так же незаметно отстраняется.

А я ведь почти посчитал ее умной.

Умолкни. Сережа довольно улыбается, глядя на блондинку как на мессию, и готов ее буквально расцеловать, и плевать, что пару минут назад он был раздавлен ее же словами. — А что, у нас опять Булгакова ставят? — ехидно спрашивает Аннушка, даже не надеясь услышать ответ, глядя в довольные голубые глаза. — Да, вчера были Дни Турбиных, — быстро отвечает он, уже разворачиваясь к выходу. — Спасибо, — кричит уже у выхода, совершенно наплевав на правила приличия. Аннушка снова остается одна, совершенно уверенная в том, что надо было стрясти с него хотя бы пару сотен за информацию. — Эх, Анька-Анька, доброта снова делает тебя бедной, — говорит она в пустоту, продолжая игнорировать трель рабочего телефона.

* * *

Василиса, хоть и хромая, но выходила из аудитории с идеальной осанкой, гордо поднятой головой и полным чувством удовлетворения. Да, она просидела один на один с этой грымзой без пяти минут час. Да, она отвечала на все ее вопросы, и идиотские, и не по теме этого курса, даже без мата и с мягкой улыбкой на губах. Да, она не изменилась в лице, когда намеки из тонких перешли в толстые на тему того, как она обычно ставит «отлично». Да, она даже бровью не повела, когда Алтуфьева наконец-то додумалась проверить свой телефон и изменилась в лице, глядя на мягкую улыбку Василисы. Да, она все-таки отстояла свои принципы, повышенную стипендию и возможность получения красного диплома в следующем году. — Я застрелюсь, если нам поставят ее в следующем году даже на факультатив, — пробурчала она себе под нос, выходя из университета. — Эта битва героически выиграна, до сентября, ублюдки. Она хохотнула , наконец-то чувствуя долгожданную свободу. И ноги уже болели не так сильно, и желание отоспаться куда-то испарилось. Хотелось поскорее снять с себя непривычное в обычной жизни платье, эти дурацкие балетки, перемотать поскорее свои ноги, влезть в шорты, кеды и растянутую футболку, завалиться в «Феникс» и неважно как, посетитель или барбек, и просто почувствовать себя на своем месте. Она уже мысленно была там, со своими, но рыжая макушка заставила девушку замереть, прищуриться и ущипнуть себя за руку в непонимании, реальность это или все же сон? — Се-е-ргей? — немного неловко окликает его она и сама себе не верит, когда он оборачивается. — А ты чего здесь? Ждешь кого-то? — девушка впервые задает ему вопросы без мата и даже выглядит немного встревоженно. — Ну вообще-то тебя, — парень неловко чешет затылок и улыбается немного виновато. — Ты не подумай ничего, правда, я не сталкер какой-нибудь, — спешит оправдаться он, испуганно глядя на девушку. — Я был в кафе, где ты работаешь, и там очень попросил одну девушку сказать мне твой номер, но вам нельзя и, — тараторил Сережа, понимая, что, возможно, сам себя этими словами закапывает. — И Аннушка сказала тебе, что я в универе, да? — начиная закипать, перебила его девушка. — Пожалуйста, не уходи, как вчера, — хватая ее за руку, просит он, совершенно не задумываясь о том, как это выглядит. — Я просто хотел найти тебя в сети, но не смог, вот и пошел в кафе. Я тебя тут уже сорок минут жду, думал, что опоздал, — Сережа говорит это так тихо, будто стыдясь, и плевать, что голос в его голове снова будет звать его тряпкой и размазней. — Стой, ты чего?... — Нервный смешок срывается с губ, а глаза округлились от шока. Сейчас и руку вырывать как-то не хочется. — Ты реально стоял здесь сорок минут, даже не зная, вышла я уже или нет? — Василиса неверяще повторяет его слова, все еще не понимая, кто из них больший идиот. — А если бы я сейчас не вышла, то и дальше бы стоял? А если бы я тебя не окликнула, а ты бы не заметил, как я ушла, что бы делал? — Вопросы скорее риторические, да и не звучат грубо, но ей правда отчего-то важно услышать на них ответы. — Да, я правда стою здесь уже сорок минут и стоял бы до тех пор, пока большая часть студентов бы не вышла, и спросил бы у них что-нибудь о тебе, ушла ли ты раньше или еще там, а если бы не добился ответа или узнал, что тебя здесь нет, то вернулся бы в кафе, надеясь, что ты выйдешь на смену. Да, и я бы сам обернулся через тридцать секунд и все равно бы увидел твою синюю макушку и сам бы окликнул тебя, — Сергей отвечает спокойно на каждый из ее глупых вопросов, отчего-то серьезно глядя на нее. В глазах уже нет испуга, паники, его ладонь крепко, но безболезненно сжимает ее запястье, как будто так и надо, а где-то внутри есть четкая уверенность в том, что сейчас она точно никуда не уйдет. — Я правда сожалею о том, что вчера не остановил тебя, просто ты в театре слишком отличалась от... — опустив голову, признался Разумовский. — Да знаю я, знаю, — почему-то совершенно спокойно отмахнулась Василиса. — И ты прости, что постоянно кидала, ну, убегала в смысле, — девушка неловко улыбается, отчего-то стыдясь поднять на него глаза. — У меня жесть как болят ноги после вчерашних цокалок, а еще я есть хочу, проспала будильник, давай сначала в аптеку сгоняем, а потом пожрать, а? Хотя нет, лучше после аптеки ко мне, я хочу снять это уродство, — девушка машет руками по платью, — а потом пожрать, лень готовить дома, лады? — Лады, — довольно кивает Сергей и позволяет вести себя по уже проложенному девушкой маршруту.

Это стоило того?

А сам как думаешь? Василиса, хотя это именно ее держат за запястье, бойко ведет его в аптеку, попутно жалуясь на сегодняшнюю экзаменаторшу, какую-то Морозову и еще каких-то совершенно незнакомых ему людей. Она все так же чередует маты с нормальной лексикой и так незаметно встраивает его в свой день, что Сереже, сидя рядом с ней в вагоне метро, кажется, что он уже знает ее несколько месяцев. Она так и не вырвалась из его давно ослабевшей хватки, а он так и не проверил свой телефон, что с периодичностью вибрировал в его заднем кармане.

«Очень жаль, что мы не смогли вчера провести время».

«Ты, наверное, все еще занят».

«Снова помогаешь с курсовыми и подготовкой к экзаменам, да?».

«В эту пятницу ставят «Ромео и Джульетту» в балете, может быть, сходим, раз с театром все сорвалось».

Сонечка Астрова же за первую половину дня так и не выходит из своей комнаты даже чтобы перекусить, слез уже давно нет, есть только четкое убеждение в том, что если продолжать писать, то он непременно ответит.