Только прошу, себя не потеряй

***

      Феде 10 лет. Он не любит прикосновения, вечно мёрзнет и прячет бледные хрупкие руки в рукава колючего свитера. Ему и правда холодно, но каким-то особенным, смертельным морозом тянет по позвоночнику.       Пока мать кутает его в какой-то шерстяной балахон, он сидит неподвижно как кукла, тёмные прямые пряди волос падают на глаза и он часто моргает. Отец смотрит на это со стороны и обречённо вздыхает.       Федя знает, что он их разочарование. Слишком слабый, болезненный и неинициативный. Но ему все равно. Нет смысла доказывать что-то людям, это бестолково — не переубедить. Он и сам разочаровался в себе вместе с ними за компанию, кажется что повод есть.       Зимой скучно до жути. Мальчик опять болеет чем-то там непонятным на латыни, в школе последний раз был почти месяц назад. Дом пустой, родители ушли на корпоратив и наверняка успешно празднуют Новый год с коллегами. Хочется лечь на пол, распластавшись по плоскости, ощутить всем телом холод старых досок, вдохнуть спертый древесный запах и промерзнуть до костей.       Дверь неприятно резко хлопнула, и Федя поморщился. — Отряхни ноги, придурок, — пробормотал он негромко. Горло болит.       Маленький Достоевский все равно никогда не признается себе, что рад видеть Колю. Румяного раздолбая Гоголя, того самого, с белыми кудрями и по девичьи длинной нелепой косичкой. Одноклассник ввалился в темную комнату, швырнул потертый портфель на стол. На валенках тает снег — так и не отряхнул. Стащил Федю с неудобного подоконника, потряс его руку холодными веснушчатыми ладонями, улыбаясь во все зубы. — Иди к черту, — отвернулся Достоевский и выдернул руку из цепких пальцев. — Вот и пришёл, как видишь. Ну, не ворчи… Пошли гулять, — Николай лукаво сощурился из-под светлых ресниц.       Федя машинально бросил взгляд за окно — сумерки сгущаются и сугробы по колено. — Сдурел? Я болею. — А ты знаешь, что при ангине мороженое дают? Так тут то же самое. Пошли, — Гоголь чуть ли не насильно втиснул его в пушистый тулуп, надел на макушку шапку-ушанку. — Ты же тут чахнешь один, я вижу.       Достоевскому и вправду скучно, поэтому он не сильно сопротивляется этому широкому душевному порыву приятеля.       Гоголь затянул ему меховой воротник так, что чуть не задушил, Федя отодвинул его руки и толкнул дверь навстречу зиме. В лицо плюнуло холодным жгучим ветром, и мальчик на секунду зажмурился. Недовольно обернувшись, он взглядом продемонстрировал Коле все свое презрение по отношению к такого рода прогулкам. Гоголь, безмятежно лыбясь, подхватил его под локоть и шагнул вперёд, моментально проваливаясь чуть ли не по пояс в гигантский сугроб прямо возле крыльца. — Тут бычки валяются, отец утром курил. Пошли в другое место, — брезгливо заявил Федя, тяня его за рукав стеганной куртки. — Можно подумать, никогда не таскал у бати папиросы, — заговорщическим тоном прошептал Коля, но голос его заглушил падающий с крыши снег, и Достоевский сделал вид, что не расслышал.       Они топтались рядом с забором и шумно дышали — Федя потому что холодно, а Николай потому, что клубы морозного пара напоминали дым от сигарет. — Зачем вообще припёрся? — осуждающе буркнул Фёдор, прерывая неловкую паузу. — Проведать тебя. — Татьяна Николаевна послала, значит. — Нет, я сам! — загорячился Коля. — Тебя же месяц не было, вдруг ты там помер, а я даже не побывал на твоих похоронах… — Мечта юности. — А знаешь, если бы я организовывал тебе погребение, я бы… — Мне неинтересно, — отрезал Достоевский, хмуря брови. — Скорее всего, ты бы устроил акт некрофилии. — И почему ты такой догадливый, Феденька… — Гоголь зловеще загоготал и мальчик толкнул его в бок локтем. Либо немного не рассчитал силу удара, либо кое-кто поддался — Коля повалился в снег, утягивая ойкнувшего Федю за собой. — И-ди-от, — Достоевский схватил его за воротник и повалял лицом в сугробе. Гоголь что-то невнятно бормотал сквозь хохот. — А я гов…говорил, что ты должен выйти погулять!.. Вон у тебя даже румянец появился, а то все бледный, как моль за шкафом. — Иди ты к черту, — устало выдохнул Федя, отпуская его и ложась на снег рядом. — А слабо снежного ангела сделать? — Коля поймал языком снежинку. — Мне не хочется. — Тогда защекочу… Ну Федь, что ты как неживой. Весело же.       Достоевский вяло побарахтал конечностями в хаотичном порядке — исключительно ради приличия, просто чтобы отстали. И ничуть не весело. Вот.       Гоголь подозрительно притих, откатился и неясно копошился в сугробе, не оборачиваясь. — Ко… — рот мальчика заткнул метко запущенный снежок. Федя вскочил, отплевываясь от липких ледяных крупинок. — Придурок, ты что творишь? — обиженно выкрикнул он, отряхивая меховую шапку. Николай злобно захихикал. Ладно…       Достоевский незаметно скатал свой персональный снежок и залупил его подлецу в бок. Подлец ойкнул и упал обратно, потирая ушибленное место.       На долю секунды они встретились глазами и поняли друг друга без слов. Ну держись.       Под конец побоища они лупили уже не глядя — на бровях и ресницах застыл белый пушок инея.       Федя внезапно махнул рукой в красной варежке и сел на снег, тревожно озираясь. — Эй, — Гоголь тронул его за плечо, поддергивая воротник. — Ты чего? Больно что ли? Только не хнычь… — Я шапку потерял, — угрюмо сказал Достоевский и зябко шмыгнул покрасневшим носом. — Подумаешь… Будем искать, получается.       Шапку нашли, но Федю ноги уже не держали, поэтому пришлось идти домой. В прихожей они очень наследили валенками, хотя долго отряхивались у входа. Наверное, мама будет ругаться. Но сейчас главное отогреться. — А я говорил, что простыну, — проворчал Достоевский, вешая шапку на просушку. — И ничего страшного, сейчас чай попьём, — Гоголь неумело гремел ржавым чайником. — У меня не с чем, — мрачно откликнулся мальчик, упираясь подбородком в стол. — Даже сахара нет? — детдомовский мажорчик Коля был удивлён таким аскетизмом. — Какой сахар, в стране дефицит, — Фёдор усмехнулся ядовито-печально, по-взрослому. — А мама говорила, что нельзя пить чай на ночь. Плохо спать будешь. — Ты серьёзно спать собрался? Есть же куча всего, что можно сделать интересного, — Коля мечтательно вздохнул, мешая остывший чай пальцем, испачканным в чернилах. — Например, покурить? — насмешливо вопросил Федя. — Фу. И вообще, иди-ка ты домой.       Николай шокировано воззрился на него. Такой подставы его хрупкая душа не ожидала. — А как же… Ну Федь. Как я буду по сугробам ночью топать? — Ножками, — прищурился Фёдор. — Я скоро спать буду ложиться. Шуруй. — Предатель, — оскорбленно взвился Гоголь. Никуда он не пойдёт, вот ещё. — Ты же один дома, родаки ушли. — Мне некуда тебя положить, — Достоевский уткнулся носом в кружку. — Я буду с тобой спать.       Фёдор фыркнул. — Только если на коврике у кровати. — Ну и ладно, — Коля опять захихикал. Видимо, поспать сегодня так и не удастся. Но если он будет опять всю ночь травить анекдоты, Федя точно его выгонит.       Пахло нагревшимся, теплым деревом. Да, дом старый, но мальчик ни за что бы не променял его на модную новостройку. Он не привязывается к вещам, но есть то, что имеет значение.       Гоголь сопел рядом и утягивал к себе одеяло. Все-таки вынудил потесниться, придурок.