Только прошу, себя не потеряй

***

      Коля проснулся в пустой, разворошенной постели. За окном ничего не видно, только слепящий белый свет. Похоже, была метель.       Потянувшись как кот, он спрыгнул с кровати. Ступни обожгло холодом деревянных досок. За ночь дом успел остыть так, что зуб на зуб не попадал.       Федя оказался на кухне. В любимой позе сидел на подоконнике, кутаясь в шаль и поджимая под себя босые ноги. — Ты это, чай? — Я не чай, я Достоевский. — Так значит, шутить ты все умеешь, Феденька… — Не шуми, я радиосигнал ловлю.       Видимо, поймал. Из громоздкого аппарата полились мелодичные звуки. Фёдор поморщился. — Не то… Пропустил. — Ну так позвони на станцию и попроси включить что хочешь.       Во взгляде мальчика промелькнула заинтересованность. Однако тут же она сменилась лёгким испугом. — Коль. А давай ты позвонишь? — Ну нет, — Николай довольно откинулся на спинку стула и чуть не свалился, чудом удержавшись. — Тебе надо, ты и звони. — Ещё друг называется, — Федя поежился и решительно сполз с подоконника, направляясь в прихожую.       Телефон у них появился в прошлом году, но только для городских звонков. Поэтому было немного страшно. Неизвестно, как отреагирует отец, если узнает. Однако номер уже был набран и в трубке раздались мрачные гудки. — Эм… Это радио «Эхо Москвы»? — прокашлявшись, спросил он. — Можно попросить включить одну песню? — Да, малыш, — приветливо откликнулся мягкий женский голос из аппарата. — Какую хочешь?       Федя закатил глаза, но желание услышать песню пересилило отвращение к уменьшительно-ласкательным прозвищам. — Наутилус Помпилиус — «Крылья». — А она не слишком серьёзная для тебя? — снисходительно уточнила женщина на другом конце провода. — Нет, — холодно ответил Фёдор, нервно сжимая трубку. Обернувшись, он увидел краем глаза промелькнувшую в дверном проёме белую косичку. Подслушивал, зараза. — Ладно, в 11.10 будет транслироваться. Жди. — Спасибо, — растерянно прошептал Достоевский в ответ на резкие короткие гудки. Гоголь ткнул его пальцем в поясницу и захихикал, когда тот вздрогнул от неожиданности, роняя трубку на пол. — Ну что, ждём? — Коля ловко увернулся от карающей длани. — Я жду, а ты домой идёшь. Давай-давай, проваливай. — Опять выгоняет! А как ночью ноги на меня забрасывать, это мы не помним. Ну конечно.       Федя насупился, но отступил. Покрутил колёсико радио, через помехи прорвался голос ведущего: — «…а сейчас по просьбе наших слушателей передаем песню Наутилуса Помпилиуса «Крылья». Оставайтесь с нами…» — А я говорил, что это нестрашно. — Не говорил ты ничего. Тише. Сейчас начнётся.       «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене… И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине»       Федя прикрыл глаза, настукивая ритм костяшками пальцев. Он слишком любил эту песню. Когда слышал её, хотелось жить.       Коля довольно бесцеремонно нарушил его единение с прекрасным, дернув за плечо. — У тебя слишком поэтичное лицо, аж смотреть противно. — Иди к черту. Все прослушал из-за тебя.       «Где твои крылья, которые так нравились мне?» — Где… твои крылья… — пробормотал Федя. Николай снова навострил уши. — Ты поёшь? А может ты ещё и играть умеешь? У тебя в спальне пианино стоит. Сыграй мне, сыграй! — Да покарает тебя Господь за твою надоедливость. Ладно.       На самом деле мальчик давно не садился за инструмент. Остаётся надеяться, что тактильная память активируется. Пальцы пробежались по клавишам. — Мне хочется плакать от боли, или забыться во сне… — Опять уныние, — Гоголь тряхнул волосами, толкая его в бок локтем и вынуждая подвинуться, — Дай я.       Играл он ужасно, по сути лишь барабанил по клавишам, передразнивая профессиональных пианистов. Но словесный аккомпанемент частично компенсировал моральный ущерб. Либо дополнял. — У мене налитий самогон стаканчик Біля хати бродить молодий кабанчик Скоро буде свято, весела гулянка Ой яка ж чудова гарна буде п’янка…       Федя скривился и закатил глаза, а Коля расхохотался: — А что, у нас многонациональное государство!       Достоевский резко потускнел и сполз со стула. Поплелся в комнату, не оборачиваясь. Коля сразу насторожился. — Федь… Ты что, обиделся? — Отстань, — ссутулившаяся спина была неподвижна. — Я к маме хочу.       Гоголь от облегчения рассмеялся даже. — Господи, а напугал-то как! Ребёнок ты что ли, тебе уже десять… Они же на корпоратив ушли, новый год все-таки. Наверное остались там на ночь, скоро прийти должны. — А если не придут? — Достоевский резко обернулся и с обидой взглянул в глаза. — Тебе хорошо говорить, ты вообще сирота и своих не помнишь…       Коля осекся, и Федя тут же пожалел о сказанном. Извиняться не стал. Много чести.       Неловко потрогал окно, морозные узоры слегка подтаяли от тёплых пальцев.       Гоголь кашлянул, прерывая мрачную паузу, и сказал негромко: — Помню.       Конечно, они об этом не будут говорить.