Только прошу, себя не потеряй

***

      Зимой в дьявольском городе ужасно холодно. Северный ветер со стороны Невы промораживает до костей, и даже шинель не спасает. В последнее время Фёдор всегда мёрзнет.       Кью опять читал на кухне, сидя на подоконнике. — Почки отвалятся, если простудишься, — спокойно сказал Николай и присел рядом, поправляя плащ. — Мы с Федей идём гулять. Он уже ждёт меня у подъезда. Найди чем занять себя, чтобы не взорвать квартиру. — Хорошо, — ответил Кью непонятным, ровным тоном. — Оставьте ключи мне. — У нас только одна пара ключей. — Я знаю, — отрывисто выдохнуло дитя.       Чуть помедлив, Гоголь вложил связку ключей в маленькую ладонь. — Прощайте, — прошептал Кью, отложив книгу. Входная дверь хлопнула, и в квартире воцарилась гробовая тишина.       Достоевский действительно стоял у подъезда, утаптывал снег ботинками. Подошёл ближе, порывисто уткнулся покрасневшим, холодным носом в висок Николая, целуя в щёку. — Соседи увидят, — без особого протеста напомнил тот. — Разве не плевать? — Плевать, — легко согласился Гоголь, подхватывая его руку и сжимая в своих ладонях. Горечь в груди жгла до слёз. Хорошо, что шёл снег и было не слишком заметно.       Они долго ехали на старой, шумной электричке за город. Темные силуэты деревьев мелькали за окном, мутным от отпечатков пальцев. — Мы идём на казнь, не так ли? — равнодушно спросил Фёдор, прижимаясь щекой к плечу Николая. Пустой вагон подрагивал, и монотонный стук колёс усыплял подозрения. Бледные руки цеплялись за ткань плаща. Шерстяной ворс колол пальцы. — Да, — просто откликнулся Гоголь. — Сегодня мы убьём друг друга. — Хорошо.       Они молча вышли на следующей станции. Заснеженное поле перед ними развертывалось так невыносимо далеко, что глазам было больно. Слишком много белого и сияющего.       Шли так же молча, и это молчание не напрягало ничуть. Напротив, казалось что это самое правильное, что могло быть между ними. — Сыграем в снежки? — прервал тишину Николай. — Пожалуй, — Фёдор наклонился, зачерпывая снег голой ладонью. Не было ощущения детского азарта и оживления, это лишь ритуал по пути на Голгофу. Так нужно. — Помнишь, когда нам было по десять, мы тоже в снежки играли, — Гоголь отряхнул брюки, вставая и подходя почти вплотную. — Вроде бы было весело. Феденька… Почему все так получилось? — Мне стало скучно. — Я тебе не верю.       В прозрачных глазах Гоголя отражается высокое зимнее небо и лицо Достоевского. Холодно.       И рукоять пистолета обжигает руку, точно горящий снег. — Не в лицо, — сказал Фёдор, усмехнувшись. — Прошу… Николенька. — Хочешь сказать последнее слово? — потерянно прошептал Гоголь. Палец дрожал на курке. И он сам дрожал. Никогда Николай не был так близок к этой проклятой, тёмной душе. Он смог поймать её в ладони. — Прости. — За что ты просишь прощения? — резкий выдох, и лёгкие точно ножом пронзает. Насквозь. Это невыносимо. — За то, что сломал тебе жизнь. Разве ты станешь отрицать мою вину?       Фёдору по-настоящему страшно. Очень страшно, до безумия. И он не боится чёрного дула у своего виска. Он боится этих диких, сияющих счастьем и слезами глаз напротив. — Но я люблю тебя очень, — на светлых ресницах тают снежинки. Холодно. Как же холодно. — И я люблю тебя очень.       Николай выстрелил.       Пуля прошла под рёбрами навылет, и Фёдор упал на колени, зажимая рану рукой. Гоголь тут же оказался рядом, поглощая этот немой крик боли в пустеющих глазах.       Сумасшедшая улыбка на лице дрожала, разрывая краешки губ: — Тебе больно? Больно? Говори же, не молчи! — Обними… меня, — произнёс Достоевский и зажмурился, тянясь к нему окровавленными пальцами. Николай ошеломленно заключил его в объятия, прижимая к себе и чувствуя горячую кровь, пропитывающую ткань. — Не отпускай. — Ты все ещё можешь убить меня… Почему ты не делаешь этого? Почему ты медлишь? — из груди рвались рыдания, и Гоголь сдавленно хватал морозный воздух ртом. — Федя, ты такой глупый… Достоевский с трудом улыбнулся бледными губами. — Я хочу, чтобы ты… понял. Что сам убил свою любовь.       Николай отшатнулся, с ужасом смотря в искаженное страданием лицо. — Пока ты меня держишь за руку, у меня ничего не болит, — пробормотал Фёдор, и Гоголь снова сжал подрагивающие пальцы в успокаивающем жесте. Наклонившись ближе, он осторожно притянул тяжелеющую голову Достоевского на свои колени: — Засыпай…       Впервые за столько лет Фёдору было действительно хорошо. Больше ничего не беспокоило и не угрожало. Руки Николая нежно, бережно перебирали пряди его намокших волос, а тело онемело и не болело. На открытые глаза падали снежинки и уже почти не таяли.       Через мгновение Фёдор Достоевский вздрогнул, и его пальцы, сжимающие плащ Гоголя, облегчённо разжались. Больше он уже не шевелился. — Прости меня, моя любовь, — Николай склонился к родному лицу, застывшему мраморной маской, очерчивая твёрдый рисунок неподвижных губ. Коснулся их своими в последнем поцелуе смерти, ловя последнее эфемерное дыхание и ощущая, как из тела уходит последнее тепло. На бледную щеку капнула слеза, обжигая мёртвую кожу. Фёдор уже этого не почувствует. Больше ничего не почувствует. — Спокойного сна.       Снег валил уродливыми, густыми хлопьями, засыпая их двоих, покрывая изморозью. Гоголь продолжал сидеть на промерзшей насквозь земле, сжимая в своих объятиях тело лучшего друга. Холодно. Как же холодно.       Но он уже не сможет встать. Встать — значит отпустить Фёдора. Поэтому Николай лёг рядом на окровавленный снег, обвивая мёртвое тело руками, прижимая голову Достоевского к своей груди и прикрывая воспалённые глаза. Они останутся тут. Навсегда.       В голове было так пусто, что он мог ощущать лишь восхитительно тяжкую эйфорию. Он сумел вырваться из паучьих сетей и обрести свободу. Теперь Николай Гоголь счастлив по-настоящему. — Феденька, посмотри, как мы прекрасны. Я смог освободить нас. Теперь все будет хорошо, — завороженно шептал он в остывающие губы. — Все хорошо…       Падающий с неба снег укрывал их от мира, от неба, войн, голода и насилия, от глупого и ненужного человеческого счастья и боли. Все действительно было хорошо.

***

      Кью сидел на подоконнике и пусто смотрел вглубь огромного и тёмного круговорота из снега, мыслей, воспоминаний. Отброшенная книга лежала на полу. — Меня снова бросили, — прошептал он тихо, и ему никто не ответил. — Меня снова приручили… Да так, что я подумал даже, что обрёл новую семью. И просто бросили, как щенка, забыли одного, увлеченные идеей убить друг друга ради своей любви. Я вас ненавижу. Всех. Вы такие ужасные эгоисты… Взрослый мир потрясающе страшный.       Тишину дома разрушил всхлип, а потом и рыдания. Кью плакал, и его худое тело сотрясалось в истерике. — Возможно, Бог действительно любит всех… Кроме меня. Теперь я остался совсем один.       Петербург окутало гигантское снежное облако, и в нём больше ничего не было видно. Последняя зима этого города уничтожала каждый атом души. Земля под ногами горела, но небо над головой оставалось таким же пронзительно-синим.       Все было хорошо.