Только прошу, себя не потеряй

***

— Что тебя останавливает? — спросил Фёдор сонно, вдыхая птичий запах волос Гоголя. Светлые кудри разметались по общей подушке, то и дело попадая в нос. Щекотно. Возможно, до оргазма это раздражало бы больше, но сейчас воспринималось нормой. Возможно, даже приятной нормой. — О чем ты? — опущенные бледные ресницы Николая дрогнули. Его болтать явно не тянуло. Видимо измотался. — Ты так медлишь… Мог бы убить меня давно. Например сейчас. Перерезать горло во сне. Или отравить наш утренний чай. Или… — Достоевский вздохнул как-то излишне мечтательно, и тут же прервал свои душеизливания, поворачиваясь к Гоголю лицом. — Я хочу сказать, ты упускаешь возможности. — Думаешь? — пробормотал Николай. — Может, я просто даю тебе шанс выжить? — Может. А может, ты просто не хочешь моей смерти. — Может, — с трудом произнёс Гоголь, прижимаясь ближе и оплетая его ноги своими ногами. Сейчас они точно две змеи, пытающиеся поглотить друг друга в смертельных объятиях.       Было уютно. Только одного одеяла критически не хватало на двоих, а второе они сбросили на пол. — Если ты умрешь, мне будет скучно, — невнятно пробормотал Николай, водя кончиками пальцев по его спине. — Тогда я вылезу ради тебя из могилы. С ножом, — Фёдор чуть поёрзал, укладываясь поудобнее. — И приду к тебе ночью, пока ты будешь спать, чтобы убить. — Спасибо, я тоже тебя люблю, — тихий выдох в темноту. — Я знаю.       Гоголю снится смертельный бег. Тёмная-тёмная пустошь, и все как на ладони — некуда деться, спрятаться. Он и хищник, и жертва одновременно. Догоняет, убегает. Что-то ужасное настигает его в тот самый момент, когда он начинает думать, что смог вырваться. Когда увидел свет впереди, устремился к нему. Ловушка… И как он мог так глупо попасться в паучьи сети? Сколько Николай себя помнил, он всегда ненавидел насекомых.       Отвратительные личинки пожирают его, и он умирает раз за разом, продолжая убегать. Потом он просыпается, ощущая спиной влажную от холодного пота простынь, и вновь кошмар поглощает его.       Достоевскому не снится ничего, и он чутко, неслышно дремлет, упираясь лбом в плечо друга. Просыпается от того, что тело Николая содрогается в глухих рыданиях.       Фёдор сел в постели, наблюдая. Гоголь не впервые плакал во сне. Не то чтобы это выглядело жалко или омерзительно. Просто довольно… искажающе. Странно. — Коля, — он коснулся его напряжённой спины, и Гоголь дернулся, всхлипывая и открывая глаза. — Я опять?.. — спросил он определённо разбито. — Да, точно… Мне жаль. — Что ты имеешь в виду? — спокойно уточнил Достоевский, потягиваясь. — Жаль, что я тебя разбудил. Вот, — Николай утомлённо потёр переносицу. — Мне не жаль, — медленно откликнулся Фёдор и спросил странным, очень сложным тоном: — Ты в порядке?       В их отношениях не было места этому вопросу. Никогда. Определённое негласное правило. Конечно, никто из них не в порядке. Пытаться изменить это бессмысленно — невозможно. А значит и интересоваться глупо. — Не знаю, — несколько секунд спустя ответил Гоголь. Практически полностью скрыв удивление. — В свою очередь… что останавливает тебя? — Отсутствие мотивации. — Тебе не хочется меня убить? — в голосе мелькнул шок. — Нет. Я подыгрываю тебе. Разве так не лучше? Всё удобно. И ты удобный, — крошечная улыбка скользнула по лицу Достоевского и тут же растаяла. — Это ужасно, — с отчаянным надрывом сказал Гоголь, и невозможно было не согласиться с ним. — Федь, скажи, почему раньше мы могли молчать и понимать друг друга, а теперь наши сердца не слышат того, что мы говорим вслух? — Это же забавно, не так ли? — Это не забавно… Мы никогда не будем счастливы. — Наблюдательно с твоей стороны. Николай, мы слишком разные, чтобы понять, и слишком похожие, чтобы терпеть. И это не я придумал… — Мы все сломали, да? — обречённо спросил Гоголь, смотря в темноту опустевшими глазами. — Нет. Просто изначально это было абсолютно ужасной идеей. — Ты знал, что ничего не выйдет, но не сказал мне? — Ты тоже знал. Я тебя люблю, Коленька. — Ты чёртов предатель.       Тишина поглотила их целиком. Резко давила на ноги и на руки в невесомости, мешаясь с кислородом так, что дышать было просто невозможно. Приковала друг к другу. — Некоторые ошибки случаются, это нормально. — Называешь наши отношения ошибкой… — Разве у нас были отношения? — Кью считает нас своей семьёй, — произнёс Николай внезапно тихо. — Кью душевно ранен. Как и мы. — Мы семья? — Если пожелаешь, — безразлично откликнулся Фёдор. — В зависимости от своих приоритетов ты можешь быть кем угодно. Кроме Бога. — А ты можешь быть Богом? — Нет. Я лишь исполнитель его воли. — Разве это не… оскорбительно? — да, он действительно не понимает сути религии. — Мне не нужна свобода. В отличии от тебя, я уже владею ей, — голос Достоевского спокоен, точно он говорит это уже в тысячный раз. Но эти слова ударяют больно под-дых. — Смогу ли я обрести свободу, или же я уже переступил черту? — Нет, не сможешь. — Хорошо, — просто сказал Николай. В его груди что-то защемило так болезненно, что хотелось плакать, и он легко рассмеялся, держась за рёбра: — Засыпай, Феденька. Завтра вставать в восемь.       Он очень давно не ощущал себя настолько потерянным.

***

      Воскресенье началось с дождя. — Вы расстались? — спросил Кью, болтая ногами. За столом на минуту воцарилось тяжкое молчание. Николай бесцеремонно нарушил его, размешав сахар в чае. Слишком звучно и крайне неэтично для чувствительного слуха. — Нет, — сказал Достоевский негромко. Гоголь взглянул на него бегло и остро. — Что за мысль? — Отлично. Значит, мы все же не типичная российская семья из хрущевки, где родители разводятся и делят ребёнка напополам, — недовольно пояснило дитя, утыкаясь в кашу. — Это однозначно радует. — Откуда такие фантазии? — Николай выдавил улыбку. — Просто предположил. Взрослые чертовски скучные, — Кью с брезгливостью отодвинул тарелку, сползая со стула. Фёдор прислушался к грохоту ключей в прихожей. Отсчитал количество маленьких шагов до лифта. Все в порядке. — Ну что же… Давай проживём ещё один день в ненависти, — глухо сказал он, опуская голову и расслабляя плечи. Он правда чувствует безопасность в этом доме? Смешно. Если раньше было страшно, то теперь просто смешно. — Разве это может нас с тобою спасти? Ты тоже хочешь убить меня, не пизди, — Николай щелчком отправил окурок в мусорное ведро и щёлкнул старой зажигалкой. — И я убью тебя первым, — спокойно сказал Достоевский, прикуривая у него. — Сколько может тебе везти? — Ночью ты говорил, что мотивации убивать нет. Твои планы меняются весьма быстро. Что ж, на том свете сочтёмся, — Гоголь сделал глубокую затяжку, ощущая лёгкими ядовитый дым. Старые шрамы болели из-за погоды.       Каждый думал о том, насколько плохо все закончится. Вывод напрашивается сам собой. Просто ужасно.       И никто из них не знал, как это исправить. И нужно ли исправлять.       Ирония заключалась в том, что всё уже закончилось. Просто они ещё не поняли.