Sense

Просыпаться по ночам из-за кошмаров уже вошло в привычку. Так называемый новый лайфстайл. Чангюну, честно, не нравится. Особенно учитывая то, что он видит одни и те же лица в этих кошмарах. Девушку, которую он все ещё не может забыть (и не забудет никогда, потому что она была звездой путеводной в ночи темнее сингулярности). Лучшего друга, который с собственной жизнью ассоциируется больше, чем даже он сам. Без Чжухона у Чангюна не было бы жизни (возможно и буквально, потому что когда мать умерла, а у Чангюна были приступы мыслей о смерти всерьёз, Чжухон был тем, кто дал смысл в жизни — музыку). Они вместе аккуратно постучались в обветшалую, тонкую, испещренную дырами дверь и попросили в этом ветхом домике под вечным дождём остаться, потому что им правда понравилось. И они до сих пор в этом доме бы оставались, если бы хозяин самолично не выгнал бы их, и не повесил бы на дверь сотни тяжеленных замков, которые не откроет уже никто. Мама. Она тоже ему снится. Ее всегда нежное, такое родное и любимое лицо застыло в одной маске. Такой он ее помнит в жизни. В реальности же последним его воспоминанием о ней была фарфоровая смерть, отраженная на бледном, еле знакомом лице в гробу. Чангюн видит их в своём родном доме в Бостоне. Тогда отец появлялся дома редко, но мать делили с сыном одно счастье на двоих, потому что с мужем не получалось. Там все так же чисто и уютно, а погода всегда солнечная и тёплая. Шиен, всегда красивая и нежная, вся для него, а он для неё. Чжухон со своим протяжным «бро». И мама, приглашающая к столу. Но стоит только к нему пойти навстречу, картинка идет трещинами и разлетается на кусочки, словно в дешевом фильме. Вот только Чангюн на самом деле падает в бездну и видит бесконечные отрывки прощаний с людьми — ужасные ужасные сцены, выжженные навсегда в памяти. Все его глупости звенят в ушах: «Мне не нужен соулмейт, если это не Шиен. И если нам с ним суждено умереть, то пусть будет так». Следом сцена с Чжухоном в больнице и Хёнвоном — до безобразия безжизненным (а ведь он модель, ему положено всегда выглядеть только сногсшибательно. А получилось, что его жизнь Чангюн с ног сшиб, ещё и сердце раздавил случайно. И не одно — у Хенвона ведь было и чужое). Лучший друг, и чистая злость в его глазах, и фиолетовые все цветы, за секунду расползающиеся по коже и отдающие болью вплоть до самых костей. Это поцелуи Судьбы, которая не оставляет иного выбора — либо с этим человеком, избранным Мной, либо смерть. --- Как ощущается безысходность? Как ощущается ненависть, граничащая с унынием? Та, которая оставила после себя выжженное поле. Та, которая заставляет ощущать дно там, куда упасть, казалось, было невозможно. Она сжигает внутренности вместе с сигаретами, которые Чангюн начал курить тайком от отца. Момент курения — блажь, волшебный дар эскапизма. Остатки благосклонности от Вселенной, которая перед этим уничтожила его. Им делает затяжку и задерживает дыхание, чувствуя, как дым на секунды задерживается в легких, прежде чем выпускает пар изо рта вместе с легким головокружением. Этот миг, когда реальность смазывается, для него является священным. За прошедший год Им Чангюн стал отождествлением со словом «ненависть». А потом «разочарование», следом «безразличие». Потому что невозможно оставаться постоянным в таком мире. Чангюн никогда не ненавидел себя. У него всегда была стабильная и адекватная самооценка, которая соответствовала объективной реальности. Если он облажался — это действительно так, и нет смысла это отрицать и защищаться. Если он хорош — он хорош, и никто не посмеет это отрицать. Потому что это то, чему научила его мама. Она научила его самоуважению и любви к себе — величайшей магии, с помощью которой Чангюн справлялся со всем на пути. Слова отца о его никчемности задевали его, да, но лишь ненадолго. Они не откладывались где-то внутри грубыми высказывания в свою сторону или отвращением к отражению. А закрытый аккаунт с мрачной эстетикой остался с подросткового периода (тогда каждый первый подросток Кореи был таким). Но сейчас название «No exit» как никогда описывает его личность. Нет выхода эмоциям и чувствам, хотя с этим всегда были проблемы, но больше — никогда. Никакие слезы и агрессивные оскорбления. Чангюн знает, как в нем медленно что-то сгорает. Он чувствует это в утекающем сквозь пальцы себе, слышит в тяжёлых вздохах, которые стали привычкой. Прежний он бы собой не гордился. Зато отец — да. То, чего Чангюн всю жизнь неосознанно так сильно желал. Быть любимым родным отцом. И если тот не принимал его таким, какой он есть, то примет сейчас. Развороченным, обгоревшим и одновременно холодным внутри. Это ведь то, каким его хотел видеть отец, так? По крайней мере, больше в громком особняке не слышно громких мужских криков и звуков ударов. Не слышно и истерик подростка-ребенка, которого упорно отказывались видеть и слышать. Нет одиноко сидящего за огромным столом парня, который еле ковырялся в своей еде — если не сидел в телефоне. Нет быстро выбегающего из дверей мужчины, который садится в дорогой автомобиль и уезжает — почти сразу разгоняясь до 100 км/ч. Впервые за двадцать с лишним лет жизни Чангюна, отец им гордится. По-настоящему гордится. Это видно не только в его словах, но и в его отношении к сыну на людях. Несмотря на то, что Чангюн никогда в жизни не хотел бы быть на него похож, у них все же есть общая черта — честность. Это проявляется не в том, что они никогда не говорят лжи. Это о том, что они относятся одинаково к вещам или людям в любых обстоятельствах. Его отец стыдился своего сына в обществе, но если они все-таки присутствовали вместе на мероприятиях, Им относился к сыну пренебрежительно. Как к какому-то нежелательному придатку. Но сейчас все было не так. Он постоянно представлял всем преемника в своей горделивой манере, которую Чангюн слышал от него разве что в контексте продуктов компании. И это вызывало в нем незнакомые, невероятные чувства. За одним из ужинов, которые уже стали для них обыденностью, отец вскользь поинтересовался музыкой Чангюна. Тот даже не знал, что ответить, потому что раньше подобного не происходило никогда. Он не знал, какой реакции ждёт от него отец, а потому просто отмахнулся, сказав, что больше этим не занимается. На это мужчина промолчал. Но на день рождения, про который сам Чангюн забыл, у него в комнате стоял новенький синтезатор. Чангюн подумал, что это от друзей, но прислуга ответила, что это от господина Има. Впервые Чангюн получил в подарок что-то из сферы его интересов. Им до последнего надеялся, что ему удастся сохранить эти хрупкие отношения с отцом и построить что-то более крепкое. Что-то, что будет похоже на настоящие семейные узы. Но отец снова разрывает мосты между ними, когда ставит Чангюна перед фактом о его женитьбе. И даже если в этом разговоре был вопрос о его согласии, Чангюн знал, что у него нет выбора. Его просто поставили в известность. И даже факт того, что у Чангюна может быть соулмейт не останавливает мужчину. И он не знает, что в этой ситуации хуже. То, что у него есть соулмейт, с которым он разорвал все связи или то, что он все ещё тоскует по своей бывшей девушке, которая была первой и единственной любовью в его жизни. Идеальный сын, наследник и будущий глава семьи — наконец-то тот, кем Чангюн хотел быть всю жизнь. Вот только сейчас он не понимает, а стоило ли это того. Ведь даже друзей, самых родных когда-то людей рядом нет. И нет конкретно одного. Того, кого, пожалуй, больше всего хотелось бы видеть рядом. Чжухон всегда был, есть и остается огромной частью его жизни. Одной из самых важных. Первое воспоминание — их знакомство в частном детском саду в Бостоне. Первая травма — перелом руки, когда они вместе катались на роликах в парке недалеко от дома Ли. Первый поцелуй — легкое прикосновение под кроной дерева после того, как осмотрелись, чтобы никто не увидел. Это был невинный детский интерес, не более. Вот только история с соулмейтами подорвала их доверие друг к другу — казалось бы, нерушимое. Всего лишь стоило этой глупой истории случиться: сначала беззвучное признание. Глаза Чжухона вместо всех слов — Чангюн запомнит навсегда. И его глупое отрицание очевидных вещей. Потом ужасный эпизод. Чжухон подростком бы сказал, что это пустяк, но Им всегда знал, что он больше всего на свете боялся больниц. А лежать в них при смерти из-за тупого лучшего друга — явно не входит в категорию «простых пустяков». Потом эти ужасные истории с расставаниями с людьми, которым оба признавались в вечной любви. И если бы мир не был так ужасен, может, все сложилось бы иначе. Они бы не разошлись со своими партнерами, по выходным все так же рубились бы в Мортал Комбат, а по пятницам тусили бы у Чжухона на студии, в сотый раз перезаписывая одни и те же сэмплы для треков (потому что Чангюн, видите ли, не умеет нормально бросать вилки со стола, а он говорил Чжухону, что никто так не делает, но кто его мнения в чужой студии спрашивал). И все было бы как раньше — даже со всей руганью с отцом и истериками. «Закончишь универ, и свалите с Шиен из Кореи. Батя у тебя богатый, конечно, но в какой-нибудь Франции так просто не достанет. Уж я-то знаю, к французам так просто не пробиться на рынок из Кореи,» — так он всегда говорил, и Чангюн ему верил. Даже если в глубине души и не надеялся на это. Лучший друг знал, как утешить в любой ситуации, и это по-настоящему спасало. А сейчас ничего из этого нет, потому что Им — самый последний дурак на свете. В душе еще теплится надежда на что-то другое. Когда отец постареет и начнет больше доверять Чангюну — он сможет снова подать в университет. Да, может не будет так часто посещать, но зато сможет, наконец-то, заниматься тем, чем захочет. И не придется больше по вечерам запираться у себя в комнате, чтобы на стареньком ноутбуке печатать материалы для своей будущей книги. Раз уж он начал заниматься бизнесом — почему бы не потренировать писательское ремесло на этой теме. Тем более, это мотивирует еще больше разбираться в теме, тянуться к ней, несмотря на былое отвращению к ней. Поддерживать и направлять руководителей (несмотря на их постоянные ссоры, ведь каждый думает, что он лучше других знает, как управлять компанией), следить за связью между всеми предприятиями и отделами, искать бизнес-партнеров и стараться не сделать их своими сильнейшими конкурентами. Им не мог и близко представить, почему отец возвращался из офиса и обязательно в плохом настроении. Потому что терпеть в сотню раз возникающего руководителя Пак из отдела снабжения просто невозможно. А таких руководителей еще десяток, и у всех есть свои претензии. Чангюн не пожелал бы такой участи даже злейшему врагу, потому что это слишком ужасный род деятельности. С Чжухоном они бы шутили, что недалеко стать таким же ворчливым и ужасным как его отец с такой работой. Вот только, это уже совсем не шутки, когда в один из дней Чангюн понимает, что его проблемы со здоровьем можно спокойно решить за деньги. Даже если эти проблемы связаны с тем, что его соулмейт разочаровался в нем настолько, что вряд ли захочет даже видеть его, не говоря о чем-то большем. Операция по удалению связи стоит недешево, и Им с ужасом осознает, что не чувствовал ничего, когда подписывал договор на оказание платных медицинских услуг. Операция назначена через две недели. У Им Чангюна есть две недели на то, чтобы подготовить себя к тому, что его лучшего друга и соулмейта никогда больше не будет в его жизни. Потому что Чжухон не простит. Когда за него во второй раз принимают решения о его судьбе и отношениях с людьми, даже не спрашивая. Хенвон бросил его, потому что так было нужно, чтобы Чжухон выжил. Чангюн вырежет их связь, потому что так нужно, чтобы Чангюн умер внутри. До самого последнего своего вздоха. И он не хочет думать о том, каково придется другу, потому что за него ужасно болит — когда за себя перестало еще с первого шага в стеклянные двери главного офиса компании. В пиджаке, который Чангюн был готов сжечь, лишь бы его не надевать. --- Все, чего Чангюн хотел когда-либо в жизни — смешалось для него в одну кучу грязного цвета. Все желания и мечты замылились, а чувства спрятались за пеленой формальностей и притворства. «Может быть, так и ощущается взрослая жизнь», — думает Чангюн, когда сидит в своём кабинете, застывая в вакууме на несколько секунд. А когда он выходит из него, осознает, что прошло полчаса. Паника подступает к горлу, и Чангюн усиленно давит её, как привык делать всегда. Мышцы у лица напрягаются почти до судороги, но он не замечает этого. Не дать вырваться ни звуку, ни одной слезинке, ничему. Им не будет рыдать здесь, в кабинете, где когда-то работал его отец. Он не будет рыдать, потому что не так уж и все плохо. В конце концов, у него впервые за жизнь появился любящий отец. Или отец просто умело притворяется. Люди не меняются так быстро. Но ты же изменился. Почему он не мог быть таким всегда– Раздаётся стук в дверь. Хриплым басом звучит «Войдите». — Господин Им Чангюн? — Да? — Им поднимает голову и прищуривает глаза. Взгляд настолько замылен, что он с трудом узнает свою секретаршу. — Вы не забыли, что у Вас сегодня встреча с Вашей невестой? — Я… Я помню. Подождите снаружи, Джихе, я скоро закончу, — бросает короткий взгляд на часы. Девушка выглядит обеспокоенной, но Им этого не замечает. Он вообще ничего не замечает с этой работой. И это не так уж плохо. Одного взгляда на девушку перед собой хватает для того, чтобы почувствовать разочарование. У Чангюна всегда была дурная привычка — судить человека по первому впечатлению. Но с этой девушкой ему предстоит жениться, а она уже ему не нравится. С одной стороны, он чувствует облегчение, потому что ещё больше усложнять свою личную жизнь ненужными чувствами он не хочет (особенно, когда у тебя на носу операция, которая предрешит всю твою жизнь). С другой стороны, эта девушка — его будущая жена. Он мечтал лишь об одной девушке в качестве своей супруги — Ли Шиен. Его невесту зовут Сарой. У неё блондинистые от природы волосы, выразительные широкие глаза и много следов от пластических операций на лице и теле. Не сказать, чтобы Чангюн был против пластических операций у девушек, он даже поддерживал Шиен, когда она собиралась сделать ринопластику. Но Сара производила впечатление абсолютно неуверенного в себе человека, которого по жизни вели другие люди и обстоятельства, но никак не собственная воля. Полная противоположность Шиен. И ещё противоположность Чжухону. Когда Им думает о своих отношениях, в его голове всплывают два человека. Его любовь — Шиен, и его соулмейт — Чжухон. После признания факта их связи, он начал находить довольно много общих черт между Шиен и Чжухоном. Например, они оба абсолютно уверены в себе и всегда преданы своему выбору, даже если знают, что придётся нелегко. А ещё они оба всегда показывают свои чувства довольно легко. В отличие от него, Чангюна, они являются искренними. Но Сара улыбается так притворно, что Иму становится практически тошно. Это та самая «дежурная» улыбка, которую он так часто видит в офисе, но в такой ужасной манере, что Чангюн даже удивляется, потому что не знал, что так можно. Через три дня его проблемы решатся. Он ляжет под нож, и его единственную возможность быть с человеком, который для него мог бы стать всем — вырежет. Всего лишь потерпеть эти дни. А потом дни до свадьбы, и саму церемонию, потому что стоять рядом с этой девушкой и ее целовать. Стоит Чангюну подумать об этом, он тяжело вздыхает. Это стало его привычной реакцией на стресс. Он никогда не думал, что станет таким человеком, даже всего лишь год назад. Но люди меняются. Так он думал. Так он себе говорил. Так он себе повторял изо дня в день. Но в день операции все его нутро кричит. Так сильно и ужасно, что Им готов поклясться, что если бы могли — его внутренности свернулись бы в трубочку, а потом обратно и в другую сторону. Потому что страх и напряжение потрескивают на кончиках пальцев, и Чангюн отстукивает пальцами бит. Одергивает себя. Потому что сейчас не до музыки. Не здесь и не сейчас, ведь музыка всегда идет в паре с Ли Чжухоном. А Чангюну прямо сейчас придется удалить этого человека из своей жизни. Возможно, это последний день в его жизни, когда он может позволить себе еще что-то чувствовать. Ведь после — у него не останется ни единого луча света. --- Чангюн себе больше не доверяет. Он пытается говорить себе, что все будет нормально. Он получит место заместителя и все будет лучше. Он договорится с отцом и все будет лучше. Он сделает операцию и все будет лучше. Он женится и все будет лучше. Но становится только хуже. Церемония будет проводиться в Бостоне, родном городе Чангюна и… Кого-то ещё. На этом настоял отец. Чангюн не знает, хорошо это для него или плохо. Хотя, ему уже все равно. Чудес не бывает, и Чангюн в них никогда не верил, поэтому он знает, что свадьба состоится в любом случае. Даже если он будет при смерти. С Сарой они больше не виделись. Наверное, так будет и лучше. Чангюн знает, что скорее всего ему не придётся с ней видеться и после церемонии. Разве что на каких-то мероприятий, и от этих мыслей Има в буквальном смысле начинает тошнить. И нет, не потому что эта девушка настолько отвратительна. Просто его организм уже на все подряд реагирует либо тошнотой, либо ужасной головной болью. Чангюн понимает протест своего тела. Но приказывает ему заткнуться и двигаться дальше, потому что осталось ещё чуть-чуть. После свадьбы… После свадьбы… Наверное… Что-то будет. Дни пролетают на звуковой скорости, но Чангюн даже не обращает внимания. Ему уже, в общем-то, все равно. Однообразие рутины ужасает, но не его самого. Писать Им забросил, потому что то, что раньше приносило удовольствие — теперь приходится себя заставлять делать. Так же и с синтезатором. Чангюн приказал убрать его из своей комнаты. А желательно было бы вообще спрятать, выбросить, сломать. Но все как всегда пошло не по плану в день свадьбы. Во-первых, любимая рубашка Чангюна, которую он носил ещё в универ, умудрилась порваться. Им пытался себя успокоить, но пару вещей все-таки разбил, потому что какого хрена вообще. Это была рубашка о стольком том, что Чангюн пытался отпустить, но она не должна была рваться. Не в день этой чертовой свадьбы. Во-вторых, Чангюн приехал в Бостон заранее, но ещё ни разу не выходил из дома — чужого. Потому что их старый дом отец продал. И все в этом доме его раздражает, потому что вроде вот он, родной город, а вроде и ни черта, потому что за окном не та же картина, дом пахнет не так, да и людей нет вообще. А у них было достаточно шумно, потому что хоть мама и была одна в доме, но она всегда умела создавать танец звуков вокруг, потому что была яркой женщиной, наслаждающейся жизнью как никто. Чангюн всегда интересовался, почему именно этой женщине в соулмейты достался его отец, но мать всегда отвечала, что даже если бы они не были ими — она любила бы его больше жизни. И это стало одной из причин, почему Чангюн был таким упертым даже после того, как узнал о соулмейте. Потому что мать всегда говорила, что связь не так важна — важнее что-то более глубинное. И это самое глубинное у него было к Шиён, но не к Саре Уилсон. Возможно, даже выйти замуж за Чжухона звучало бы не так плохо, если бы не одно «но». Его в жизни Чангюна больше нет. Черный костюм, пошитый на заказ, смотрится хорошо, да и рубашка под ним тоже. Но сам Им знает, что на самом деле она порвана там, где не видно. Как традиционно и полагается, жених не видел свою невесту до свадьбы. Он особо не горел желанием. А вообще, Им задается вопросом, к чему нужна церемония, если это очевидно брак по расчёту. Неужели нельзя было просто расписаться и разъехаться всем по своим делам? А у Чангюна много своих дел. Например, разобраться с огромной стопкой документов у себя в кабинете и проверить почту, потому что он не заходил пару дней, там наверняка бардак. И это действительно то, что больше всего волнует Чангюна. Свадьба в традициях проходит так, как и полагается. Жених стоит у алтаря и ждёт свою невесту, которая выходит под свадебный марш. И она даже выглядит довольной. Кажется, Чангюн понял, зачем нужна эта церемония. Он вспомнил, что что-то подобное говорила Шиён: «Если свадьба, то только потому что я хочу красивое свадебное платье». Интересно, выйдет ли Шиён в итоге замуж? Или может, женится? Чангюн даже не уточнял, кто ее соулмейт. Неужели ему действительно было так все равно? Или… больно? Он не очень хорошо помнит. Священник спрашивает, есть ли возражения, и Чангюн смотрит в зал. Натягивается как струна, но слышит в ответ только убийственную тишину, которая длится несколько мучительно долгих секунд. Поцелуй — струна лопается. Чангюн понимает, что только что подписал договор со смертью. У его старой версии были мечты, юношеский максимализм, и мир был раздольем. У нового Чангюна есть жена и управляющая должность в компании. У него нет желаний, амбиций — только обязательства. Перед отцом, компанией, женой. Но никогда больше не перед самим собой. Обязанности проживать свою жизнь у него точно больше нет. Зал для церемонии достаточно большой. Им даже не помнит, видел ли он что-то подобное раньше. Ну, в смысле, помимо корпоративов и мероприятий компании, там уж точно только огромные помещения снимать. Разве церкви в Бостоне всегда были такими большими? Снаружи они казались меньше. Чангюн помнит, он ведь ходил на занятия церковного хора в детстве. Но здесь все такое белое, ужасно вырвиглазное и нарочито идеальное, без единого пятнышка. Слишком искусственное, ни капельки одухотворенности. Чангюну так и хочется испортить все. Может, станет хоть чуточку веселее. Он знает, что все для церемонии оформляла невеста, она же приготовила мероприятия (с небольшими коррективами его отца). Чангюн отнекивался от свадебных дел до самого конца, потому что проводить брак по расчёту в традиционном стиле? Единственное, можно было бы провести крутой мальчишник — закатить тусовку с Чжухоном, может быть Кихеном и ещё парой друзей из универа. Вот только ничего из этого у Чангюна больше нет — ни людей, ни связей. Никаких супружеских анализов Чангюн тоже не сдавал, но благо у его отца развязаны руки в этих делах. В Штатах ему нет равных по подделке документов, несмотря на вполне неплохо действующие уголовный и судебный аппараты. Он даже периодически думает, а нет ли в бухгалтерских отчётах лишних денег, которые непонятно откуда идут (из подпольных темных делишек его отца, например). К сожалению, цифры обычно сходятся очень хорошо. Хоть Чангюн их и терпеть не может, но его заставили научиться их считать. Арочные конструкции у потолка заставляют задуматься его: а не скрытый ли это собор, замаскированный под банкетный зал? Они провели церемонию в церкви, а потом поехали через весь Бостон в лимузине на другой конец города. Сара сидела всю дорогу вместе со своими подругами и радостно что-то щебетала. Чангюн уныло смотрел в окно и наблюдал такой знакомый, но чужой город. Потому что тех людей, что делали его родным — в нем нет. Он оглядывается вокруг. Белые скатерти на круглых столах для гостей и их семей, которых Им даже не знает. И все так и стремятся поздравить его, но с чем. С тем, как он успешно катится в бездну и разрушает свою жизнь? С этим он справляется успешно. Банкет проходит обыденно и спокойно, даже слишком. Чангюна прямо выворачивает. Сара наняла ведущего, который делал все по той программе, которую они вместе с его отцом придумали. Только он подумал, что его ожидают несколько часов клоунады, как ведущий объявляет розыгрыш на продукты компании Им. Чангюн думает, что это должен быть какой-то розыгрыш, на самом деле. Потому что какого вообще черта? Замешательство на лице Чангюна отражается поднятыми вверх бровями. Он в очередной раз удивляется предприимчивости своего отца. Даже из этого цирка сделать полезное для компании мероприятие. При этом самого господина Има тут нет. Он посмотрел на само бракосочетание и уехал по своим срочным делам. Явно более важным, чем свадьба единственного сына. Чангюн же просто облегченно вздыхает, потому что улыбаться гостям при тяжёлом взгляде пары глаз было бы намного сложнее. На сегодня они оба решили отступиться от своих принципов и сделать вид счастливого супруга и его отца, несмотря на то, что все знают — это всего лишь фарс. Чангюн пару часов сидит вместе со своей невестой за отдельным столом, и ему приходится постоянно участвовать во всех играх ведущего и презентовать продукты так, словно он прямо здесь и сейчас представитель компании, а не просто жених на свадьбе. Ненавязчивая реклама, ага, как же. Во время презентации очередного девайса к ведущему подходят, и он объявляет небольшую танцевальную перемену, так как произошла заминка с чем-то. Чангюн решает выяснить, в чем проблема, и вежливо удаляется из банкетного зала вслед за ведущим. Не успев завернуть за угол вслед за мужчиной, он улавливает: — В смысле кто-то пытался вломиться на свадьбу? И что, это повод останавливать мероприятие?! — мужчина раздражённо прикрикивает на одного из охранников. — Он говорил, что он соулмейт жениха, я подумал, что могут возникнуть проблемы, — по американскому законодательству вполне. В этой стране очень ответственно подходят к связи. Если вскроется, что он женился при наличии соулмейта, они могут понести уголовную ответственность. Они — сами супруги, их семьи, компания и даже тот ЗАГС, в котором они подписали документы. Потому что они должны были заранее узнать об этом, но Им успешно это скрыл. Все-таки, никому из супругов никогда не ставился диагноз отвержения — общего физического недомогания из-за связи с соулмейтом. Да, у Чангюна не было повода страдать из-за Чжухона, а вот у Ли — предостаточно. Потому что его соулмейт — такой бесконечный дурак, что его глупости удивляться и удивляться. Но Чангюн принимает возможно первое правильное решение за весь год. Он сбегает. Тихо и бесшумно, потому что здесь и сейчас — цена ошибки слишком высока. Никто и предположить не мог, что жених захочет сбежать со свадьбы. Чангюн даже приятно удивлён: не знал, что отец ему так доверяет. В юности он бы точно вытворил что-то подобное. Чангюну сейчас 22. Свежий воздух ударяет в лицо, и Чангюн впервые вдыхает полной грудью. Глоток воздуха может так сильно открылять. По крайней мере, теперь он больше не хочет возвращаться на свадьбу, в компанию, Корею. Остаться бы здесь, в Америке, в своем родном бостонском домике, где все такое знакомое — вот небольшой переулок, скрывающийся среди старых кирпичных домов вдалеке от главных улиц. И улочки такие знакомые — да, порядком умалившиеся по сравнению с сеульскими, к которым Чангюн уже привык. Но все же его. Потому, что здесь есть он. И Им бежит, бежит так сильно по своим старым и родным улицам. Хоть он и не помнит этот район точно, но он знает структуру города, знает с каким районом соединяется этот, и как куда добраться. Мысли из головы прочь, но один образ так и стоит перед глазами. Услышать бы голос, увидеть бы человека, потрогать — вот он здесь, он ощутим. Он существует, а значит и Чангюн тоже. Им уже осмотрел вокруг все здание, когда покидал его. Он не думает, что Чжухона могли запереть где-то внутри, потому что сердце ноет. Очень сильно, и он понимает, что Ли где-то здесь, на улице, он близко. Вот только где конкретно? Чангюн бежит вперёд, смотрит по сторонам, заворачивает за углы, разворачивается и бежит обратно. Прохожие, наверное, смотрят на него как на сумасшедшего. Кто, в самом деле, носится в свадебном костюме по спальному району на выезде из города? Чангюн тоже не знает. Наверное, какой-то дурак, который понял, что новая жизнь — слишком невыносимая. Особенно, когда в ней не будет никого из тех, кем Чангюн так сильно дорожит. Им не знает, сколько он уже носится по округе. Он помнит, какими путями пользовался, чтобы не пойти ими же, потому что его могут уже начать искать. В голову упрямо лезут воспоминания из детства, когда он так же бегал по городу, воображая себя сверхсекретным агентом, которому нельзя попадаться никому на глаза. Или супер звездой, которая прячется от своих фанатов. Только сейчас все взаправду, с небольшими помарками. Он не звезда и не агент, а ненормальный жених, который сбежал со свадьбы. Иронично. Выносливость заканчивается, а предел спокойствия — ещё больше. Бостон такой родной — вот он здесь, вокруг. Почему он не может дать ему единственного человека, которого он же и подарил? Почему жизнь у него все продолжает отнимать и ничего не давать взамен? Почему нельзя просто дать ему хотя бы что-то, чего Чангюн так сильно хочет? Почему всегда нужно только забирать! Им поднимает голову и понимает, что забрёл в тупик. Кирпичная кладка выглядит слишком искусственной и непривычной, хотя такие тупики в Бостоне сплошь и рядом. В двух метрах вонючая свалка, но Чангюну так плевать, потому что он падает на грязный асфальт и упирается в него ладонями. Образ стоит перед глазами до сих пор. Чжухон в своей дурацкой шапке-носке, которая всегда делала его голову треугольной, а уши чуть ли не сворачивались в трубочку, выглядывая из-под неё. Ему 17 лет, и он вечно твердил про то, что «хип-хоп мертв, но его можно возродить». Носил в чопорной Корее юбки вместе со спортивными штанами, рэперские бомберы и эти дурацкие высокие шапки. И при этом улыбался этой яркой и светлой улыбкой — всем вокруг становилось светлее при виде этих ямочек. Чангюн так не умел. Он приехал в Корею один, у него не было ни навыков нормального общения, ни паттернов взаимодействия с обществом, потому что в Корее оно очень резко оказалось другим. Но только один человек был среди всего этого незнакомого и чужого всем, что Чангюн знал. И сейчас его здесь нет. И не будет больше никогда. И Им только сейчас целиком осознает, что он натворил. К черту ему признание отца, эта идиотская компания и эти бестолковые руководители, эта почта, забитая письмами со смертельно скучным содержанием, если самое драгоценное Чангюн уже потерял.? У него все болит: сердце, голова, руки, потому что он, кажется, немного содрал кожу, когда падал на колени. Он упал перед жизнью в последней мольбе, потому что сдаётся. Чангюн понимает, что он не железный, и ему бесконечно больно, и так больше не хочется. Ему хочется жить, идти к своей мечте, заниматься творчеством, писательством, музыкой — вместе с Чжухоном. Соулмейт — это часть души, неотъемлемая, как и собственное сердце. А Чжухон — ещё больше. Потому что он и есть его жизнь. Это неправильно, но Чангюн весь неправильный. Потому что вкладывать смысл жизни в других людей, в чужие дела — его специальность. Вот только он поставил не на то. Этот год был ужасно тяжёлым. Не только в том плане, что он изменился, отдалился ото всех и забросил свою мечту. Но и в том, что рядом не было абсолютно никого из былого окружения. Не было посиделок и тусовок в клубах, не было записей в студии, не было шуток про рост Кихена (хоть сам Чангюн не сильно выше), не было встреч закатов на их с Шиён месте. Это были все моменты, которые Чангюн так бережно хранил в копилке счастья. И она разбилась вдребезги, когда он подписал лицензию о браке и согласие на операцию. С лица скатывается первая слеза, и Чангюн, не веря в происходящее, трогает свое лицо грязными руками. Ему все равно, в общем-то, что он измажет лицо в грязи, да пусть в ней захлебнется. Так и полегче будет. Не надо будет выходить из этого переулка, возвращаться на свадьбу, объясняться, что произошло. Откапывать новый костюм где-то срочно, потом разговаривать с отцом выслушивать длинную ругань отца. И снова в рутину с головой нырять — компания, руководители, отчеты, письма, проекты, дом большой и отвратительный. Комната, в которой ничего от себя уже не осталось. Множество вещей Чангюн разбил, выкинул или приказал убрать. Совместные фотографии с друзьями, девушкой, матерью. Ему было слишком плохо на них смотреть — он физически чувствовал на себе их осуждающие взгляды. Остались лишь фотографии с отцом — чопорные, серьёзные и профессиональные. Жидкость из глаз льётся ещё сильнее, и Чангюн издает первый звук. Всхлипывает. А потом кричит. Громко и не сдержанно. Заходится в громком плаче и срывает голос. Низкий бас надрывается. Как же достало, как же бесит, как не хочется. Жить, делать, ходить на эту скучную работу и ни одного просвета, ни одной радости. Находить спасение в сигаретах и алкоголе, но никогда — в развлечениях или хобби, потому что все теряет смысл без людей, которые с этими занятиями были связаны. Ему плевать сейчас, что он мужчина, и что он плачет. Ему абсолютно плевать, что он сидит рядом с грязной свалкой, сбежав со свадьбы. Ему вообще на все плевать, в том числе на свою жизнь. Если на него сейчас направят дуло пистолета — он сам будет умолять застрелить его. А в голове воспоминания, которые вызывают такую невероятную боль, что ни слезы, ни крики не помогают. Почему воспоминания о некогда счастливом прошлом приносят ему такую сильную боль? Приносило ли это боль тогда.? Или чуть позже.? Он не помнит. Почему больно сейчас — он же больше ничего не чувствует. Уже очень давно. Почему сама мысль об этом рождает такую боль? Она не тупая, нет. Она скользкая, холодная и острая, похожая на тысячи мелких иголок, рассыпающихся по коже. Этот металл проникает под кожу, до внутренних органов, попадает в кровь, разгоняется по телу со стуками сердца. Он чувствует её всем телом: в согнутых коленях, подрагивающих пальцах, в коме в горле, когда воздух заканчивается вместе с силами на крик. Чангюн приподнимается и усаживается на свои ноги. Неудобно и больно, но он этого почти не замечает. Поднимает голову к небу. Облачно. По всем законам драмы в этот момент должен пойти дождь. Но вокруг лишь шумит ветер. Вдалеке гудят машины, но в целом так тихо. Только рыдания Чангюна прерывают этот ансамбль привычно выстроенных звуков. Он слышит вдалеке быстрые шаги. Первая мысль — его нашли. Сейчас его найдут, поднимут, отругают и пошлют обратно на свадьбу. Хотелось бы провалиться под землю, испариться и улететь, но законы физики не позволяют. И Чангюн просто поднимается. Чувствует, что ноги затекли и частично онемели. Приваливается к холодной кирпичной стене. Закрывает глаза и считает чужие шаги. Один, два, три, четыре. Беспорядочный бег. Считать становится бессмысленно. Им вытирает тыльной стороной ладони слезы и сопли. Чуда не происходит. Спасения не случается. Лишь момент просветления. Даже нервный срыв и признание того, что он так не хочет — роскошь. Которая обязательно когда-то заканчивается. Шаги стихают. А потом звучат очень близко. Чангюн не хочет открывать глаза — могут ещё и ударить. Он то бить в ответ не имеет права. Вздыхает несколько раз и… Не выдыхает, потому что его внезапно и резко обнимают. Вместо этого широко распахивает глаза и вдыхает ещё сильнее с громким характерным звуком, потому что нос все еще забит. Боковым зрением видит чужую голову и не верит. Вдыхает запах — такой знакомый и до боли родной, и весь сжимается. — Чжухон.? — для проверки спрашивает Чангюн. Вдруг это всего лишь иллюзия, фантом. Он спросит, а в ответ тишина. Но ему отвечают. — Чангюн? Ты наконец-то мне ответил… Я искал тебя. И наконец-то нашёл. Прости меня. Прости, что не пришёл сразу и не помог, — настолько ласковым голосом говорит Чжухон, насколько может. Он немного запыхался и говорит с перерывами. Ли вкладывает в свое извинение столько чувств, что Чангюн даже не сразу их осознает. — Я… Ты не, — язык Има, как назло, заплетается и не даёт ничего сказать. В голове образуется вакуум. Чувства Чжухона, вылитые на него, ещё не окрепшего умом после эмоционального срыва, заставляют Чангюна снова расплакаться. Только на этот раз не от переполненности эмоциями и болью, а от чувства спокойствия. От того, что буря, наконец, закончилась, и проступили первые солнечные лучи. От того, что Чжухон рядом, а не где-то ещё. От того, что он не ненавидит его, Чангюна, совершившего столько ужасных и глупых поступков. — Пожалуйста, забери меня. И ему не надо слышать ответ, чтобы понять, что Ли сделает это.