июль

Он брел по улицам в ранних сумерках один, в своих пустых мыслях, не видя ни единого лика мимо проходящего, лишь тот самый день. Волосы грязные, спутанные и сильно отросшие; серая от дорожной пыли рубашка вся в заломах и пятнах, кажется, багровых; пуговицы вовсе небрежно сомкнуты через одну; вельветы в отпечатанных грязной рукой разводах. Одна лишь шинель давала вид божий, но пусть и является обличие внешние наилучшим показателем состояния внутреннего, достаточно было взглянуть на его лицо. Щеки впали, губы бледны, а кожа побелела, что от мертвеца не отличишь. В зрачках не читалась боле воля, с человеком живым связывающая; белки свое название не оправдали, в рознь покрову, цвет был близок к джеральдину. Беспросветные сутки в истерическом плаче сменились на бессонные, но лишь тем они хуже, что совсем спать перестал. В сие часы, ночные и дневные, из наиболее востребованных действ являло собою наблюдение за пустошью осыпающегося потолка. Лишь он казался слушателем искренним и понимающим, нежели самозванцы, что нарекали себя клеймом дружбы, в тени ночной прячась по углам, словно ободранные подвальные крысы, обсуждая, как же он пал пред новою властью. Шаткую, но от того не менее быструю ходьбу прервало небольшое скопление воды в ямке плесневелых тротуаров— лужа. Туфля взбаламутила жидкость, осадочная грязь ее и затемнила, в добавок оставляя свои следы на ткани брюк и покрытию правого ботинка. Шея чуть расслабилась, голова плавно опустилась вниз, но тело остальное словно застыло замертво. Пара выпученных помутненных глаз глядела на отражение свое, если язык повернется это назвать личным видом с поверхности зеркальной воды. Это был не Александр Романов, не великий Петербург, это был Ленинград. от одной мысли об этом хотелось вывернуть кишки, в животе воротило и месило все органы, а в глотке противный сгусток уже разлагающейся императорской плоти. Длинные, грязные, обломанные местами ногти правой руки, что так треморно тряслась, осторожно дотянулись до лица, а после стали беспощадно царапать щеку, пытаясь снять со своего владельца скальпель. Имеет ли право бывшая столица на столь омерзительный вид? Ответа он знать не хотел, но видел для себя одно: проблема больше не его разряда. В то время отражение все сильнее угасало—на улице стемнело, вот и оправдание. Голова все так же медленно поднялась, глядя куда-то в даль. Он осознавал, куда забрел и для чего, остальное было не столь важно. Улица т-ая, за углом место проживания исконной столицы.