июль

В столь необходимый двор попасть вполне не в тягость, достаточно повернуть за угол в правильном месте. Дома по четыре яруса каждый выстроились в квадрат, надавливая на вошедшего. Постройки пытались удушить, вгоняли в тревожный аффект и исчезали в черноте ночных небосводов. Рослые деревья выстраивали силуэты обыденные, но от того не менее пугающие; уличные фонари едва освещали узкий тротуар и парадные; все жители распределились по своим каморкам. Знакомый подъезд, деревянная дверь в довольно ухоженном состоянии для тех времен, пара бетонных ступеней и небольшой навес над входом. Небольшая лампочка час от часу мигала, заставляя сердце биться чаще и нагоняя легкий ужас. Он открывал дверь с грузом на плечах, сомнений все больше с каждым действом, скользкие от пота руки тряслись. В глазах двоилось, разумно мыслить уж не в силах, мешал сверлящий звон в ушах, более схожий с родными голосами. Он чувствовал дыхание сзади, но все боялся обернуться, ноги сковали кандалы. Пути назад отныне нет, тело двинулось в глубь многоквартирника, временами останавливаясь для глубокой отдышки меж лестничных пролетов. Последний этаж, стук костяшек руки о древесину, что уж изнемогала в лихорадке, отбил ровно три раза. Ждать долго не пришлось. Сначала послышалось щелканье из замочной скважины, а после дверь распахнулась. Нынешняя и бывшая столицы контрастировали довольно заметно, пока невероятная краса Петербурга загнивала, Московский же цвел под новой властью. Светлая кожа и чуть румяные щеки, глаза сверкают ярче тысячи лазурных сапфиров, волосы подстрижены по последней моде. А до чего же прекрасны одежды: даже дома поглаженная рубашка и черные брюки на ремне с серебристой пряжкой. Московский смотрел на него свысока, будто и вовсе незнакомцы, и совсем не было тех теплых взаимоотношений, была только неприязнь. Неприязнь внутренняя, сильная и от того не подавляемая. Невский же смотрел на столицу исподлобья, все расширяя глаза, прежняя картина. ＊＊＊ За окном прохладная июльская ночь с 16 по 17 в Екатеринбурге, а в доме Ипатьева нависла тревога. Николаю сообщили о довольно опасной обстановке в городе, по словам посла шла эвакуация в связи с наступлением белых войск. В переживаниях он разбудил остальных еще спящих, а затем последовал указаниям. Романовых и их слуг завели в абсолютно пустую подвальную комнату, было лишь два стула, после на них и расположились Алексей и Александра Федоровна. остальные же, по приказу коменданта, встали в ряд, да так, чтобы никто не был перекрыт на фотографии. Четыре дочери встали подле маменьки, вот только Оленька, первенец императора, ближе всего находилась к отцу. в прочем, как и Алексей, сидел он довольно близко к отцу. —Ввиду того, что ваши родственники в Европе продолжают наступление на Россию Советскую, вы, Николай Александрович, и ваша семья приговорены к расстрелу,—юровский толкал речь без сочувствия, омерзение да и только. сердце останавливалось, никто не понимал причины, кроме самих большевиков. —Что?…Что?— Николай уж было заметался, будто закрывая семейство руками, но было поздно. каждому из «цареубийц» назначался определенный человек, только вот незадача, никто указа слушать не стал. звериное нутро, нечеловеческое, оскверненное и отвратительное двигало этими нелюдями. Недостойны жизни те, кто лишает её других. Палачи все не унимались, все сильнее сдавливали курок, комендант едва ли смог их остановить беспощадное зверьё, жаждущее крови царской. Десятки залпов прошли сквозь бывшего правителя, череда пуль прекратилась, мужчина упал замертво. А в двух метрах его любимая и единственная супруга, чьи органы наверняка напоминали манную кашу. Дети в крови. В крови родительской, что только вчера, казалось, текла по жилам их еще живых Николая и Александры. Господь царя не сохранил. Ольга тряслась, глядя на свои руки. на одной внутренности императора, на другой маменьки. Её ждет тоже самое. Их короткая жизнь оборвется прямо сейчас, из-за этих грешных аморальных уродцев. Все, кроме больного Алексея заметались по комнате, пытаясь отпереть дверь, вот только поздно было. Детей постигла участь родителей: выстрел в голову, штыки в сердце. Железное острие ломало кости, кровь хлестала фонтаном, а на приборе убийства оставались небольшие кусочки плоти. Ранее светлая комнатушка с белесыми стенами превратилась в багровый ад для каждого там находящегося. Только не для самих убийц, они считали себя героями, личностями великими и непревзойденными, вот только одно было неверно: твари эти больше не посмели бы назвать себя людьми. Весть об этом до Петербурга дошла не скоро, так еще и полную картину восстановили спустя полный год. Константин—самый близкий его друг, они вместе развлекались в золотистых полях и учились на примерах весьма недоброжелательной жизни. Вместе родились и выросли, вместе стали важными частями Российской Империи, вот только порознь безбожно уничтожили последних Романовых. Пусть от накопившейся злобы Уралова это и не спасет, но узналось, что проводилось все это по руководством Москвы. Он ведь не просто столица, не лишь учитель, для Петербурга он всегда был кем-то больше, чем другом. И чувство это необычайно приятное, при том и волнующее до глубины сердца. От одного его присутствия рядом самые беспощадные леденящие зимы становились нежными и теплыми. ＊＊＊ Рука дергалась и слушаться отказывалась, но все же проползла к нашивке из тряпки на изнаночной стороне летнего пальто. Показался револьвер, довольно небольших размеров, его и поднес ко лбу Белокаменного. —Ты… Их убил… Ты все подстроил, твоя вина, это все ты виноват, ты… Да какое право у тебя было так грязно уби…расст..—он таращился на Михаила взглядом одурманенным, накрытым пеленой алого тумана, мямлил через оскал, от того речь становилась еще более эмоциональной и невнятной,—…Кровь царская на твоих грешных руках, ты… Ты, нечестивец, ты дьявол во плоти, ублюдок, без капли совести, да ты… Теплая ладонь Московского дотронулась до холодной, мокрой, дрожащей руки с револьвером. чувство, которое так любил Александр Петрович стало самым противным для Ленинграда. —Да что ты, дорогуша? А не на твоей ли совести свыше трех миллионов смертей как солдат, так и невинных? Не ты ли довел нашу родину до такого? Нет? А может, это я сделал, находясь в бесправном положении?—пара взрачных глаз одарила павшего потоком безразличия,— Тогда что же ты не выстрелишь? Давай, пожалуйста, стреляй! Убей меня, одной смертью больше в твоей и без того кровавой истории. Он не сдержался. Брови свелись домиком, грудную клетку пронзило на поражение, в сухих полумертвых глазах засверкали слезы. Револьвер выпал на паркет, мысли спутались, руки опустились. Нынешняя столица похлопала по плечу Александра, что был уже на грани. —Послушай, мы ведь оба неплохие люди. Я не желаю тебе или кому-либо либо еще зла, мне достаточно поставить государство на ноги. Твои бессмысленные истерики делу не помогут, а вот если ты начнешь поддерживать новый строй, то кто знает? Может, все будет много лучше, чем раньше,— дрожащей рукой Ленинград сбросил ладонь Москвы, развернулся и принялся спускаться по плывущей во влажных глазах лестнице. —И подумай еще раз, прежде чем покушаться на мою жизнь,— прикрикнул ему Московский в догонку, как бы с усмешкой. Дверь захлопнулась, оба выбрали разные, отдельные друг от друга дороги. Михаил поднял кольт, как бы отряхнул его от пыли и убрал в выдвижной ящик тумбы. Теперь ружье красовалось среди фотографий, бумаг и одного письма в конверте с подписью Петербурга.