июль

Он воздвигал самого себя, но не без помощи. За всю жизнь он не успел познать унижений тех, что прошел Московский. Он не имел понятия о мучительных пытках к становлению великим, а Московский имел. И Московский глубоко в душе испытывал ненависть, она разрывала и прожигала, копилась с годами и стала до того горькой, что смалчивать отныне непосильно, а будь он боле терпелив, истлел через год-другой. Этот яд стал губительным для обоих. Он не достоен. У него нет и не было права быть столицей. Он ничтожен. ＊＊＊ Бесконечная дорога домой подходила к своему концу. Отныне она не вела к величавому дворцу с десятками комнат, это была комнатушка в коммуналке. Общежитие не такое уж и старое, но состояние крайне плачевное: краска на стенах коридоров облезает, штукатурка с потолка осыпается; воздух пропитан не только сыростью и спорами плесени, но и отвратительным смрадом; разваливающиеся деревянные рамы окон обклеены газетами и тряпками, но ощутить сквозняк все равно удается; крайне шумно, но чаще скрывается это толстыми холодными стенами. Впредь это дом приверженца монархизма. Дверь в комнату отпирается под истеричные крики детей и нервозные возгласы пожилой женщины. Удивительно, как она еще держится, но захлопывается с натужным скрипом и характерным ударом. Шинель сползает, падая на пол, туфли в пятнах от лужи остаются у порога, Ленинград идет в глубь мрачного пространства. Пару световых лент проникают с улицы, это привычные фонари, они освещают часть кровати. Болезненный лязг раскладушки и шуршание одежды об одеяло. Еле живое тело опускается на соломенную подушку, из-под которой достает небольшую, единственную уцелевшую икону. Долго на нее смотрел, с каждой секундой сжимая все сильнее. Отныне не поможет. Изображение святого падает на пыльный пол в каких-то обломках краски и шпаклевки. Теперь один, в тишине и темноте. И никто не услышит, не поможет, не поддержит. Он, сломленный и униженный, права не имеет. Больше ничего не может, останется лишь бездействовать. Звонкое щебетание певчих птичек складывается в мелодичную летнюю симфонию, лучи солнца назойливо мозолят еще закрытые веки, из соседских окон слышится крик женщины и битье бутылок. Прасковья Константиновна, верно, снова не смогла простить тунеядство и алкоголизм мужу. Она была довольно востребованной служанкой в поместье видных чинов, а после их расстреляли. платили и так гроши, сбережений не было совсем, а ребенка кормить надо. Да, Прасковья довольно разносторонняя, заработать было бы много проще, если бы Борис Симеонович не пропивал все без остатка. Еле сводят концы с концами, подрастающий сын, кажется, весьма болезненный, на прогулки с дворовым сбродом ребятишек не ходит. Лекарства нужны, и возможно, была бы возможность излечить, если бы не рюмка водки в дешевом кабаке. Вскрик женского сорвавшегося голоса, пьяное охрипшее бурчание, ошметки стекла осыпаются на грязный паркет, тупой стук. Нравоучения Прасковьи прекратились. Наконец, тишина. Ленинград не придал тому никакого значения, мыслить сонным не в силах, отключается. Снова схожая обстановка, только без прежних возгласов. Теперь лишь беготня и топот прямо под дверью, непрекращающийся о нее стук. Противостоять солнцу смысла нет, однажды ему придется встать. Намозоленные стопы болят, голову охватила мигрень, стоит ли упоминать про обезвоженное горло? Несколько плавных шагов, дверь приоткрывается, пара зеленоватых глаз глядит в серебристые. —Доброе утро, Александр Петрович!— ясная улыбка, голосок совсем юный, а до чего доброжелательный. Мальчик лет 10, не больше, ребенок,—Меня Мурино звать, хоть и Денис можно, я в соседской комнате живу-с!— небольшая миска пшенной каши так и привлекала жаром. —Доброе. Тебе чего?—Ленинград нахмурился, чуть сжал губы, голос совсем осипший. Желания разговаривать не было, а есть тем более. Голода в помине не чувствовал, лишь тошнота. —Я Вам поесть принес, вот-с, о Вас три дня ни слуху, ни духу! поди заболели, иль померли небось, а остальные переживают!—мальчуган протянул приготовленную субстанцию, от чего Ленинград и вовсе свел брови, белея пуще прежнего. —Не буду я, унеси, лучше сам съешь. —Да как не будете-то?! От Вас кожа да кости, бледны Вы совсем! Бывшая столица еле слышно цокнул, но презент принял. До того она казалась ему легкой, но от такого веса руки невольно затряслись, потому миска спешно очутилась на прикроватной тумбе. Для Романова не отблагодарить даже за нежеланный труд было довольно неприличным, да и мальчик вел себя сносно. Из небольшого ящичка той же мебели зашуршали парочка карамелек, где-то горсть, этим и поблагодарил Дениса. Зеленоглазый радостно глядел на разноцветные фантики и будто завороженно взора не отводил. —Спасибо, спасибо, государь! Вы, покамест больной-с, кличать меня по нужде соизвольте! К вечеру Вам супа принесу, коль понадоблюсь!—мальчишка кивнул, толику кланяясь, а затем и вовсе убежал. Дверь захлопнулась, такая долгожданная тишина, но спутница ее того страшнее— одиночество. Александр на кровать присел, поближе к тумбе, и ложку с кашей приподнимать, с трудом, но стал. от еды становилось тошно, но разумение было: без подпитки он не протянет. Около часа истязал он кашу, и вроде уж доел бы, но не осилил. В горле не так сухо, но все же обезвоживание присутствовало. Еще больше нагрузок не вынесет, и это понимает, потому принимает положение поудобней, оставаясь на кровати. Мысли сковывают, освободиться невозможно, и снова беспорядочные вспышки воспоминаний, заставляющие угнетать себя все больше, сдавливая сердце. Петроград был ослеплен своими полномочиями, он не видел дальше своего носа, и даже при этом, его впервые настигло необычайное сознание. ему симпатичен Москва. как бы тот не сжигал новоиспеченную столицу сущим русским холодом, Романов не мог не восхищаться настолько, как ему казалось, превосходном во всем Московским. Такого он не ощущал, он не знал как то исправить, не знал как признаться, знал лишь одно—не взаимно. И в душе теплилась маленькая кромка надежды: Михаил Юрьевич, самую малость, но дорожит своим последователем, что от части он тоже его любит, попросту скрывает, репутация холодного и непоколебимого правителя не сходится с проявлениями симпатии. И до чего было приятно от этого вымышленного тепла, и как сердце трепетало от мысли, что Московский им гордится. Ах, и невозможно забыть, с какой любовью скользило перо по чрезвычайно значимым бумагам, предназначенным для Москвы. Больше Ленинград себе не врет. Он лишь пешка в невероятно великой и глубокой монополии. Стоило дать слабину, его выбросили на помойку, как ошибку прошлого. Его культуру смывают со всех уголков как постыдное бельмо грязи на белой репутации несравненного русского государства. А он ведь старался, хотел стать тем, кем не являлся, лишь бы потрафлять всем неугодным. А теперь, когда он в крови и грязи, что ему делать? Куда податься? Кто ему поможет? Никто. Он ничего не стоит. Он не нужен. Он один. Совсем один. А знаете, может он все еще верит своему воссозданному миру прошлого. Он не хочет видеть этого. Он хочет стать кем-то снова существенным. Он не хочет глядеть в спины своих бывших ценных знакомых. Он не хочет оставаться один. И что же он делает для этого? Ничего. Он ни на что не способен. Его жизнь копейки не стоит, он пал на самое дно, для всех он дезертир. Как редко ему удавалось увидеть небесную лазурь над собою, и все же, были такие редкие дни. А он забывал о проблемах, уходил подальше от тягостей правления и мечтал. Создавал мир, в котором он действительно счастлив. Мир, в котором хорошо всем. Мир, в котором он не один. И вроде было то его отрочество, и давно минули дни, когда он имел на то право, а с другой стороны, когда? Когда он сможет вдоволь насладиться жизнью? Когда он еще сможет помечтать? Подумаешь еще минут с десяток, совсем другие мысли. Да как у него только совести хватает?! Чего он ждёт? Что проблемы сами решатся? Или ему поможет его дорогой Московский, который сам его в могилу уводит? Кто, будь он неладен, должен вытащить его из этой дыры? Никто. Никто, кроме самого Ленинграда. И если сейчас он и являет пустое место, так что ему мешает хотя бы довести себя до приличного состояния?