Любить Барда

В первую ночь после горы он просыпается в одиночестве. Он просыпается не от звуков музыки звенящих струн или мягкого голоса, напевающего в свежем утреннем воздухе. Огонь погас, Плотва натянула поводья, а муравьи забрались в его мешочек с зельями, заставляя хмуриться, хотя он полагает, что дело просто в его везении. Он просыпается в одиночестве, и отныне ему приходится делать это в тишине. Напротив его собственного спального мешка нет комка, под которым свернулось бы тело. Лютня не прислонена к куче мешков, а сбруя — к дереву. Ему заметно не хватает всего, что делало его утро лучше, чем оно было, и на один краткий миг он ощущает грандиозность того, что сделал. Его единственный лучший друг ушел. Не умер и не похищен — отослан его собственной рукой. Он полностью разрушил то, что создавалось между ними, и ему некого винить, кроме самого себя. Лютик не просил об этом — даже не заслужил этого — и не прошло и двенадцати часов, как Геральт задается вопросом, каким монстром он должен быть, чтобы вот так отослать своего единственного друга. (И раньше Геральт вообще не придал бы этому значения, проигнорировал бы, если бы это принесло ему хоть каплю спокойствия. Но Лютик не был источником проблем. Он не был помехой. Когда он встает, утренняя роса пропитывает колени на его брюках, и он понимает, что Лютик был самым близким партнером, который у него когда-либо был—) Но разве он не таким был? Он никогда не хотел, чтобы Лютик был рядом. Или, по крайней мере, он думал, что не хотел. Иногда оттолкнуть барда было легче, чем терпеть его, но была ли в этом его вина или Геральта? Правильно ли было с его стороны прогнать Лютика, когда на самом деле в выговоре нуждался Геральт? Лютик был его другом. Они знают друг друга так давно, что это уже невозможно отрицать. Геральт может принять это, по крайней мере частично — не то чтобы он хотел, чтобы Лютик пострадал. Он был раздражающим, совал свой нос куда не следует, и из-за всего этого напевания, бренчания и обращения в свою веру иногда было так чертовски трудно даже думать — он был ходячей мигренью в лучшие дни и приманкой для монстров в худшие. Иногда Геральт мог потерять его и ничего не чувствовать по этому поводу, особенно когда они подолгу не видели друг друга. На самом деле, это было благословением— Нет. Тут он останавливает себя, отказываясь даже думать об этом слове. То, что он ушел, ни в коем случае не было благословением. Мир стал тише, безмятежнее, увереннее — больше таким, каким он был до того, как в него вошел Лютик и принес песню, преломив его жизнь. Мир имел смысл до его появления, но он также был скучнее, унылее, менее живым. Мертвым. Может быть, тогда он был монстром. Может быть, так ему и надо, что теперь у него ничего нет. Даже Йеннифэр не хочет иметь с ним ничего общего после всего, что они видели и сделали вместе. Он хочет сказать, что любит ее, и это само по себе является оправданием, но пусть даже так — Он игнорирует это. Он не монстр — он далек от этого. Он сделал то, что считал лучшим, так что нет смысла зацикливаться на этом. Лютик не был помехой, но он был в опасности, и то, что он сделал, было просто в его интересах. Йеннифэр, к сожалению, ну... Это тоже было в ее интересах. Она заслуживала знать. Теперь он заслуживает этого. Вот и все, что было — Геральт заботился об их интересах. (Так и было. Это не ложь. Так и было.) Он встает, как встает каждое утро, изо всех сил стараясь не смотреть на свой скудный лагерь в тени деревьев. Плотва машет хвостом не слишком сильно, ее поводья волочатся по сосновым иголкам, пока она обкусывает те, что еще зеленые. Она прижимает уши, когда он подходит ближе, отдергивается, когда он тянется к ней, демонстрируя больше характера, чем накануне вечером, когда он нашел ее одну в загоне у подножия горы. — Не надо так со мной, — говорит он. Геральт снова пытается схватить ее за поводья и как можно мягче приподнимает ее морду, чтобы получше ее рассмотреть. Она смотрит так свирепо, как только может лошадь. Затем она топает ногами и толкает его головой, наваливаясь на него всем своим весом, как будто хочет повалить. Он тянет ее за поводья, одновременно уклоняясь от очередного ее толчка. — Прекрати, — ворчит он, но у него не хватает духу говорить это всерьез. И это тоже он заслуживает. Он собирает все свои скудные пожитки — Лютик забрал большую часть пайков, и, честно говоря, он не может винить его. Его запах все еще исходит от его сумок и инструментов, разбросанных между его вещами, и смешивается с почти невидимым запахом самого Геральта. Он бы разозлился из-за этого, если бы это не сжимало что-то болезненное в его груди, что-то, что изо всех сил сопротивляется, чтобы его не игнорировали. Это ранит сильнее, чем спать в одиночестве, но даже в этом он не признается себе сейчас. Требуется немалая сила, чтобы закинуть седло Плотвы на ее спину и навсегда отвернуться от горы. Он смог заблокировать большую часть того, что сделал накануне, смог разобрать это и запереть в глубокой коробке, где он не смог бы ее найти. Но образы выражения лица Йеннифэр, когда его тайна была раскрыта, образы Лютика как чего-то мрачного, язвительного и совершенно незаслуженного вырвались из уст Геральта и задели его сильнее, чем любое оскорбление, на которое он был способен — Он останавливается. Он закрывает глаза. Он дышит очень глубоко, призывая на помощь зеркально-гладкий и прочный контроль, который был вбит в него с детства. По форме он отдаленно напоминает его мать, Весемира и других ведьмаков. Ведьмаков, чьи лица ему сейчас неизвестны, но он помнит, и спокойствия, которое они ему приносят, едва хватает, чтобы пришпорить Плотву и направить подальше от этой забытой богами горы. Но только настолько, насколько необходимо. Когда он уходит далеко, спускается по тропинке через холмы и, наконец, выезжает на дорогу, он снова чувствует этот запах. Лаванда и мед, печаль и разбитое сердце. Запах настолько знаком ему, что он пошел бы по нему к источнику, если бы позволил себе. Лютик. Он разворачивает Плотву. Она фыркает, но делает, как ей велено, и вместо того, чтобы вести ее на север, в города, он поворачивает на юг, в королевства. Там есть дело, которое он должен сделать, связанное со всем тем, название чему он отказывается давать. Это уже отняло у него так много сил, и он отказывается делать то, что ему нравится, потому что это слишком сильно напоминает ему о том, чего он так недавно лишился. Запах лаванды и меда в конце концов исчезает. Как и большинство вещей, на какое-то время исчезают, и, возможно, именно о такой тишине ему следовало беспокоиться все это время.  

***

  — Ты мало разговариваешь. Цирилла ковыряется в остатках своего ужина, глядя на него с другой стороны костра. Он бы рассмеялся, если бы у него было желание, но на самом деле он просто устал. — Полагаю, сказать особо нечего, — говорит он. Заметив, что она нахмурилась, он вздыхает и протягивает руки. — Что ты хочешь знать? Обычно очень многое. То, о чем он не хочет говорить. Кажется, она чувствует это и отводит взгляд в сторону, к его мечам в ножнах, лежащим рядом с ним на бревне. — Может быть, то, почему ты носишь два меча? — спрашивает она. Легкомысленно. Как бы вскользь. — Бабушка никогда не рассказывала мне, кто такой Ведьмак. — Наверное, она правильно делала. — Геральт вздыхает, потирая икру. Даже спустя неделю она все еще болит после укуса. Может, так ему и надо, пусть болит. Его справедливая плата за все, наконец, настигает его. — Но она должна была знать, что ты придешь, — говорит Цирилла. — Она должна была — вы заключили сделку. — Право Неожиданности — это не сделка, — ворчит Геральт. — Это традиция просить то, чего у тебя не было, когда ты уходил из дома. То, о чем ты не подозревал, когда уходил. — Он хмурится, вспоминая ту ночь помолвки Паветты. Черт бы его побрал, о чем он думал, отменяя Закон в ту ночь, после того как увидел, что он уже грозил разрушить? — Что-то вроде ребенка, - подсказывает Цирилла, и ее улыбка может осветить самую темную ночь. Это грозит растопить Геральта, но он остается настороже. — Что-то вроде ребенка, — уступает Геральт. — Или внезапное богатство после смерти родственника. Или земля, или выводок котят, или просто бушель пшеницы. Многое становится сюрпризом, Цирилла. Не всегда ребенок. — Но я была твоим сюрпризом. Поэтому ты так долго ждал прежде тем, как найти меня? — Геральт поднимает бровь. — Это еще почему? — Потому что ребенок — это не тот сюрприз, которого ты хотел, — медленно произносит она, как будто он был полоумным. Что ж. В конце концов, она, вероятно, права. — Я обратился к Праву Неожиданности, потому что Калантэ не позволила мне уйти без оплаты, — говорит он. — И меня не интересовали ее деньги после того, как она чуть не убила меня. — Ну, да. Ты кажешься довольно пугающим. Она улыбается. Такой озорной улыбки не должно быть на таком добром маленьком личике, как у нее, но он обнаруживает, что невольно улыбается в ответ, какой незаметной не была бы его улыбка. Почему он не мог быть таким на горе, задается он вопросом? Почему он не мог быть таким с Йеннифэр и Лютиком, вместо того, чтобы реветь, как зверь, поджав хвост? Почему все не могло быть по-другому? Почему он не мог найти эту маленькую частичку себя, которая была спокойной и доброй, когда самые близкие ему люди больше всего в этом нуждались? Он проглатывает этот горький привкус от недостаточно быстро усвоенных уроков. Возможно, теперь у него никогда не будет шанса, но, по крайней мере, он мог немного побыть таким с Цириллой. — Полагаю, именно поэтому ты не знала обо мне, — говорит он. Увидев поднятую бровь Цириллы, он наклоняет голову. — Потому что я пугающий. Цирилла морщит нос.  — Может быть. Но ты не пугающий. Теперь я могу так сказать. Она постукивает себя по груди. Он понимает, что она имеет в виду, и от этого горький привкус снова поднимается к его горлу, угрожая задушить, даже когда он проглатывает его обратно. — Я не так уж хорош, — говорит он. — В последнее время совсем не такой. — Ты спас меня, — говорит она тихо, гордо. Как будто все, что он сделал, чтобы найти ее, было сделано специально, а не являлось чередой жестоких и прискорбных событий. — Ты ведешь меня к моей судьбе или, по крайней мере, к тому, кто может помочь мне подготовиться к ней. — Йеннифэр определенно более искусна в этом. Да и человек она получше, чем я. Цирилла сурово хмурится. В такие моменты, как этот, он забывает, что она воспитана при дворе и воспринимает окружающее довольно остро для девушки ее возраста. Прошла всего неделя, а она уже прижала его к стенке — опять же, ему трудно понять, кто он вообще такой. — Я больше не хочу об этом слышать, — говорит она. — Ты хороший человек. Иначе ты бы не пришел за мной и не отвез меня туда, где я буду в безопасности. Не спорь, Геральт. Геральт захлопывает челюсть. Она впервые называет его по имени, и это сказано с такой силой, что он не уверен, что только удивление от ее суровости заставляет его замолчать. Он знает, что она владеет магией. Его медальон не переставал вибрировать с тех пор, как он нашел ее блуждающей в лесу. Но ощутить весь эффект этого, каким бы непреднамеренным он ни был с ее стороны, поразительно. Кажется, она понимает, что это так, и ее зеленые глаза расширяются.  — О-о. О, это случилось снова— — Все в порядке, — говорит Геральт так мягко, как только может. Он протягивает руку и прижимает ее к себе. Он чувствует, как ее тонкие, маленькие руки опускаются в складки его доспехов, цепляются за заклепки. — Ты не это имела в виду. — Ты мне так и не рассказал, — говорит она тихим голосом после долгого сидения, вслушиваясь в шелест деревьев. Еще не совсем стемнело, но опять же, Геральт видит в сумерках намного лучше, чем Цирилла. Он воображает, что она не может видеть дальше, чем за пределами кольца света, отбрасываемого их костром. — Что я тебе так и не рассказал? — переспрашивает он. Он чувствует, как она дрожит. Он закутывает ее в свой плащ, укрывая шерстяным полотном, который защищает от холода, пробирающегося сквозь верхушки деревьев. Она прижимается к нему, и впервые в его жизни теплый комок в животе при касании не пугает его. (Он задается вопросом, что бы он сделал, если бы согласился с этим раньше. Если бы привязанность и любовь — если бы он осмелился назвать это чувство, а прямо сейчас он очень этого хочет — могли прийти из этого же места намного раньше, возможно, он не был бы там, где он был сейчас. Застрявшим в лесу с девушкой, которую ему не следовало бросать, без друзей или возлюбленных, которые не прогнали бы его или не охотились на него за то, что он просто не умеет просить...) — Ведьмаки, — бормочет Цирилла. — Кто ты такой. Он вздыхает.  — Я — оружие. Цирилла усмехается.  — Люди не могут быть оружием. — Могут быть, если их такими сделать. Как солдаты и армии. — Но ты не армия. Ты всего лишь один человек. Он заглядывает в складки своего плаща и обнаруживает блестящие зеленые глаза, обрамленные грязными светлыми волосами.  — Не человек. — Это не значит, что ты ничего не стоишь, — говорит Цирилла. — Или не способен на благородные поступки. Как то, что ты делаешь сейчас, и то, что будешь делать в будущем. Геральт чувствует, что морщит нос. Будущее? Что она знает о будущем? Только что они говорили о ведьмаках, а в следующий — — Ты увидишь, — как ни в чем не бывало говорит Цирилла. Она еще сильнее сворачивается калачиком, прижимаясь к его боку, устраиваясь на ночь в самом невероятном из мест, где мир мог найти принцессу. — Скоро ты увидишь. Она засыпает быстрее, чем когда-либо за последние многие дни, погружаясь в тяжелый сон без сновидений. Но, в отличие от Львенка из Цинтры, ее слова не исчезают, оставляя его беспомощным, когда они царапают внутренности его черепа. Они отказываются покидать его, даже когда небо начинает светлеть, принося с собой еще один день жестокости и лишений, смягчаемый только тем, что крошечное тельце, прижатое к его собственному, согревает его. Тогда ему не нужно задаваться вопросом, на что это было бы похоже, если бы все было по-другому. Он обнаруживает, что знал все это уже давно.  

***

  Цирилла маленькая и достаточно легкая, чтобы они вдвоем могли ехать на Плотве, не перегружая ее. Не то чтобы у них было много всего интересного, но после целой недели езды без долгих перерывов Геральт не хочет рисковать и излишне нагружать ее сейчас. Потому что Нильфгаард все еще виднеется где-то впереди, и его по-прежнему легко узнать. Цириллу достаточно легко замаскировать — она одета в крестьянскую одежду и прячет волосы под шапочку, несмотря на ее поразительные зеленые глаза и манеру держаться, а вот Геральта — нет. Он несет меч на бедре, а не за плечом, и прячет волосы под капюшоном плаща, но он мало что может поделать со своими глазами, разве что по возможности не поднимать их. Со своими доспехами он тоже мало что может поделать, так что придется прятаться под плащом. Это работает достаточно хорошо, и он держится в стороне от главных дорог. Он платит фермерам и конюхам за то, чтобы они имели возможность спать в конюшне с Плотвой, чтобы они могли избегать таверн и постоялых дворов, а когда он слишком устает, чтобы охотиться, отваживается в одиночку отправиться в город, чтобы купить хлеба и вяленого мяса, пока Цирилла и Плотва прячутся в зарослях неподалеку. Бегущие от войны не редкость даже на менее оживленных дорогах, поэтому проще просто быть принятым за одного из них, и иногда ему даже не нужно платить за хлеб. Люди добры к бедным, когда им того хочется, и Геральт хорошо умеет играть эту роль. Они спят, когда могут, и путешествуют в основном днем. Иногда Цирилла спит верхом, а иногда часами напролет разговаривает. Ничего особо важного она не рассказывает — в основном о ее жизни принцессы, друзьях, по которым она скучает, и вещах, которые она хотела бы сделать, — но это небольшое представление о том, в чем он избегал участвовать долгие двенадцать лет. Он чувствует себя виноватым, и, возможно, это то, что движет им больше всего, когда он ведет их через маленькие деревушки и малонаселенные поселки в относительную безопасность северных королевств. В глубине души он знает, что это нечто большее, чем чувство вины, и он проглатывает это так глубоко, как только может. Потому что у него на уме есть пункт назначения. Он не сказал Цирилле — а она не спрашивала, — но у них есть последний шанс, на который он рассчитывает, прежде чем отправиться в горы, скрывающие Каэр Морхен. Он не хочет полагаться на это, но поскольку зима наконец установилась и снег начинает липнуть даже по мере приближения к Новиграду, у него действительно нет другого выбора, кроме как попробовать. — Я никогда не была в Оксенфурте, — говорит Цирилла, когда они трусцой выезжают на большую дорогу. Мимо них проезжают повозки, поскрипывая от товаров. В городе, который никогда не спит, идет торговля, даже когда сугробы начинают расти почти до уровня бедер. Она поворачивается в седле достаточно, чтобы посмотреть на Геральта, моргая от любопытства. — Мы приехали за припасами? — Надеюсь, чтобы встретиться с другом, — говорит он. Он надеется, что его тон ничего не выражает, даже когда в груди болезненно и горячо сжимается. Он не был хорошим другом, но он надеется, что все, что у них было раньше, не было непоправимо разрушено из-за того, что он сделал. И если да? Что ж. Он не зашел так далеко в своем плане, но надеется, что Лютик хотя бы не позовет стражу и не бросит их на ночь в карцер. — Я думала, мы направляемся в Каэр Морхен, — медленно произносит Цирилла. — А... разве они не найдут нас, если мы остановимся здесь? Он крепче прижимает ее к себе, плотно закутывая в свой плащ. Он не уверен, насколько ее тихий голос способен ранить его, но он пронзает его насквозь и оставляет его мягкую сердцевину болезненно открытой для того, чтобы мир набросился на нее, как на падаль. Но они должны попытаться. Это последняя, отчаянная попытка загладить вину и найти хоть какое-то убежище до того, как снегопады станут слишком сильными — он не может подвести Цириллу после всего, что он сделал, чтобы защитить ее. Он не может подвести ее, когда ему больше некого терять кроме нее. — Снега слишком много, Цирилла, — говорит он, стараясь говорить мягко и понимающе. Он знает, что она напугана, но он также не может позволить себе потерять ее из-за переохлаждения. Он слишком поздно попытался добраться до Каэр Морхена. — Мы должны остаться здесь. От нее исходит болезненное замешательство, пахнущее древесным дымом, которое когда-то успокаивало, а теперь является для него сигналом, чтобы он позволил ей разобраться в происходящем самостоятельно. Он быстро усвоил, что, хотя она сильная девушка и сделает все ради своей безопасности и выживания, даже если она не совсем понимает почему, она все еще девочка. Ей двенадцать лет, и она впервые видит мир и его жестокость, тогда как Геральт познал это с тех пор, как его оставили на обочине дороги почти столетие назад. Плотва пробирается сквозь иней, покрывающий каменную дорогу в Оксенфурт, ее дыхание исходит от нее огромными клубами белого пара. Снег в окрестностях города не такой высокий, но, с другой стороны, здесь по нему проезжает все больше повозок и животных, которые заставляют его таять и превращают в черно-коричневую жижу, которая стекает по водосточным канавам в реку, окружающую Академию, окруженную стеной. Геральт ведет ее к студенческому и преподавательскому корпусам неподалеку, избегая дорог, ведущих к рынку, пытаясь уловить какие-нибудь знакомые запахи, даже после нескольких месяцев отсутствия их вокруг него каждый час каждого дня. Лаванда и мед. Лютик — человек с разнообразными предпочтениями, но за все то время, что Геральт его знает, его одеколон никогда не менялся. На это, по крайней мере, Геральт может положиться. Цирилла ведет себя тихо, замедляя Плотву. Она выглядывает из-под его плаща, стараясь по большей части оставаться скрытой, ее собственный капюшон натянут, а руки сжимают его там, где он прижимает ее к своей груди. Ее сердцебиение у него в ушах учащается, как у кролика, это отрывистое биение, которое он изо всех сил старается не повторять. Ему нужно найти, нужно искать место, где она будет в безопасности — ее страх пока терпим, даже когда он душит его, всегда на задворках сознания и всегда побуждает его тело двигаться, несмотря на то, насколько он измотан. Некоторое время они бродят взад и вперед по улицам. Оксенфурт — это каменные дорожки и переполненные дома, свидетельство богатства, которое Академия приносит городу. Плотва идет рядом, а Геральт высоко поднимает нос, стараясь не показывать, что он точно чует, сколько людей прошло по этой улице за последнее время, несмотря на то, что сейчас она пуста. Они бродят по одной из улиц, затем он сворачивает на другую, и они продолжают поиски в том же духе, пока аромат лаванды и меда не ударяет Геральту в живот, заставляя его остановить Плотву. — Останься здесь, — умудряется он, его голос не более чем натужное рычание. Он соскальзывает с седла, удерживая Цириллу на месте, положив руку ей на спину. Она обхватывает руками Плотву, растерянно моргая, когда он перебрасывает поводья через голову лошади и начинает следовать за своим носом. Аромат сильный, как будто Лютик только что был здесь, и это придает ему сил, как никогда. — Кого ты ищешь? — Тихо спрашивает Цирилла. — Этот друг — как он выглядит? Непрошеный образ Лютика на той горе, стоящего над ним с выражением полного отчаяния на лице, приходит к нему в голову. Он уничтожил Лютика, сам того не желая, но даже это было жестоким ударом ножа — он не хотел этого, боги, он не хотел, но назвать это чем-то иным, кроме как намеренным, было неуважением к барду, чего он не мог вынести — — Высокий, — справляется Геральт. — Как я. Короткие каштановые волосы, голубые глаза, вероятно, одет во что-то слишком дорогое, чтобы гулять по такой погоде. Он не говорит о том, что тот улыбается так, будто это у него получается само собой, будто улыбка — это то, каким должно быть стандартное выражение лица человека. Он не говорит, что Геральт уничтожил эту улыбку одними словами, что он взял барда в руки и раздавил его, потому что был недостаточно силен, чтобы столкнуться с последствиями своих собственных безрассудных действий. Он не говорит, что Лютик значит для него больше, чем он способен полностью понять, или что фундаментальной части его самого не хватает с тех пор, как он оставил Лютика застрявшим на этой проклятой богами горе. — Он довольно симпатичный? —  Спрашивает Цирилла. Геральт моргает и снова смотрит на нее. — Полагаю, да, — говорит он. — Он симпатичный. Цирилла поднимает руку и указывает вперед.  — Это он? Он единственный, кто одет в синее. Геральт поворачивается и следит за ее пальцем. На пороге, сбившись в кучку под навесом у парадного входа в большой дом, стоит группа женщин. Фасад покрыт блестящими окнами, и к его оштукатуренной поверхности все еще цепляется упрямый плющ, каким бы черным и тонким он ни был. Геральт слышит, как мужчина читает лекцию перед группой женщин, мужчина, к которому он не испытывал чувства шесть месяцев и которого он не мечтал найти снова спустя долгое-долгое время. Он одет в синее. Накрахмаленные брюки с тонкой блестящей вышивкой, вышитой замысловатыми узорами, заправлены в подбитые мехом сапоги из темной, почти черной кожи. Его дублет частично скрыт под толстым шерстяным плащом, который он носит завернутым под ним, но он тоже темно-синего цвета, гораздо лучше тех рваных, которые Геральт шьет для себя и Цириллы. Он жестикулирует перед толпой женщин — группой из четырех человек, — говоря о тонкостях поэзии и достоинствах краткости, и его речь все струится и струится, и струится. Геральт стоит и слушает голос Лютика гораздо дольше, чем, вероятно, следовало бы. Он скучал по нему, скучал так, словно ему не хватало части самого себя, и быть так близко и так далеко причиняет боль гораздо большую, чем если бы он вообще не видел Лютика. Потому что он все еще мог развернуться, он все еще мог оставить Лютика жить той жизнью, которой тот должен жить, он мог никогда больше не увидеть этого барда, и он должен быть рад этому, потому что Геральт причинил ему боль — — А! А вот и ты! Голос Лютика проникает сквозь густой туман, окутывающий Геральта, как луч света сквозь грозовые тучи. Геральт поднимает взгляд и обнаруживает, что эти голубые глаза устремлены исключительно на него, а лицо улыбающееся и приветливое. Пораженный Геральт указывает на себя, и Лютик смеется, как будто только что услышал самую смешную шутку в истории. — Да, ты! — говорит он. — Я все думал, когда ты появишься! Твое последнее письмо пришло довольно поздно, поэтому я волновался, что ты не успеешь до того, как наконец выпадет снег! О. Лютик хочет, чтобы Геральт притворялся — ничего страшного, он может это сделать. Он слегка кланяется, чуть лишь немного опуская подбородок, когда подходит ближе. Женщины смотрят на него широко раскрытыми глазами с едва сдерживаемым любопытством. Он рад, что прикрыл свои волосы и Цириллу, но глаза выдадут его, если он посмотрит на них прямо. Поэтому он смотрит прямо на Лютика, даже когда это причиняет боль, даже когда все внутри него кричит, чтобы он развернулся и убежал. — Я прошу прощения, — удается ему. — Птица, которую я послал, должно быть, потерялась. Фиона и я — мы хотели остаться с тобой на зиму. Она ужасно по тебе скучает. Он бросает взгляд на Цириллу. Она кивает, улыбается и идеально играет роль племянницы, навещающей своего любимого дядю. — Я скучала по твоему пению, — говорит Цирилла. — Дни так долго тянутся без твоих историй. — Ну, не бойся, моя дорогая Фиона, — говорит Лютик с широким жестом. Он поворачивается к четырем женщинам на крыльце и грациозно кланяется им, его улыбка теплая и ослепительная. — Боюсь, нам придется продолжить этот разговор, когда весной возобновятся занятия — видите ли, я очень скучал по встрече со своей дочерью. Геральта пронзает вспышка жара, как раз в тот момент, когда одна из женщин говорит: — Конечно, профессор Панкранц. — Они поворачиваются и уходят, рысцой поднимаясь по переулку в сторону более оживленной части города, оставляя Геральта стоять там и пялиться на Лютика так, словно он видит его впервые. Лютик смотрит на него в ответ, хотя он выглядит намного лучше, чем, должно быть, выглядит Геральт. Его улыбка исчезла, и он стоит, держась одной рукой за ручку двери, ведущей внутрь, а другую уперев в бедро. Это потрясающе повторяет то, что было на горе, Геральт стоял внизу, Лютик — наверху, но на этот раз он сжимал в руках не сердце Лютика. Это было его собственное. — Я думаю, — медленно и взвешенно произносит Лютик, — ты знаешь, что сказать, Геральт из Ривии. Геральт подавляет свою гордость. Здесь для нее больше нет места. Он хочет чувствовать тепло, как с Цириллой — он хочет чувствовать, что часть его вернулась. Части его самого отсутствуют, и только Лютик способен их вернуть, и он надеется на богов, что того, что произнесет Геральт, будет достаточно, чтобы руки Лютика собрали его обратно. — Мне жаль, — говорит Геральт. — За то, что я сказал. За то, как я с тобой обращался. Это было нечестно с моей стороны, Лютик. Ты мне гораздо дороже, чем моя собственная гордость. Выражение лица Лютика дрогнуло. Похоже, он вот-вот заплачет, но если он заплачет, Геральт не уверен, что у него хватит сил это выдержать. Его сердце уже разбито, хоть он и хочет, чтобы Лютик исправил его так же, как он предлагает исправить сердце барда. — Ты понимаешь это, — наконец удается Лютику, и, о, его голос звучит так, будто он вот-вот заплачет. — Что ты сделал со мной. Ты уничтожил меня, Геральт. Геральт склоняет голову, но не может отвести взгляд. Он отказывается проявлять даже такое небольшое неуважение. — Я знаю. Я могу только принести свои самые искренние извинения. Я понял, что сделал, в тот момент, когда слова слетели с моих губ, но я был слишком горд, чтобы взять их обратно, прямо тогда. Я не жду твоего прощения. Но я приношу свои извинения, Лютик. Я здесь, чтобы все исправить. — И прятаться со Львенком Цинтры, — говорит Лютик, но его тон далек от покровительственного. Он улыбается сквозь стеклянный взгляд, застилающий его глаза, и широким жестом протягивает руку к Цирилле. — Приятно наконец познакомиться с тобой, моя дорогая, — говорит он. Цирилла, улыбаясь, берет его за руку. — Ты так похожа на свою дорогую маму. — Спасибо, — говорит она. Она бросает свирепый взгляд на Геральта, пригвоздив его к месту несмотря на то, что ей всего двенадцать. — Я сожалею о том, что сделал Геральт. Но он хотел увидеть тебя — было очевидно, что найти тебя было важно для него, так же как защитить меня. Лютик сжимает ее руку. Он тоже смотрит на Геральта, и прощение в его глазах чуть не ставит Геральта на колени. Он чувствует тепло, как с Цириллой, только это охватывает его настолько полно, что он не знает, как он жил эти последние шесть месяцев без Лютика рядом с ним, даря ему это тепло. — Я прощаю тебя, — говорит Лютик. Он отпускает ладонь Цириллы и протягивает руку, беря лицо Геральта в свои теплые ладони в перчатках. — Ты дурак, что сделал то, что сделал, но я понимаю, почему. Если посмеешь сделать это снова, тебе будет гораздо хуже, понял? Он полностью осознает, что Лютик может с ним сделать, если Геральт снова допустит оплошность. Лютик занимает гораздо больше места в его сердце, чем он предполагал, и выпотрошить себя, чтобы сохранить лицо, вероятно, не самое худшее, что может случиться, если он будет плохо относиться к Лютику в будущем. Лютик для него гораздо важнее, чем он изначально предполагал, и принять это — значит снять тяжесть с плеч. Он кивает и склоняется к рукам Лютика, изо всех сил стараясь не показать, как много значат для него прикосновения и слова, и, вероятно, у него это довольно эффектно получается. — Никогда больше, — бормочет он. Это клятва, которую Лютик принимает с улыбкой, и, размахивая руками, он поворачивается и открывает дверь в свое поместье.  

***

  Однажды, когда Геральт только стал Ведьмаком, Весемир показал ему его собственную комнату в Каэр Морхене. Это происходило в одной из башенок, отодвинутых далеко в сторону от замка, скрытой от посторонних глаз и расположенной таким образом, что единственной видимой частью обширного двора, раскинувшегося под ней, были тренировочные площадки. Ему было тридцать лет, и он все еще приходил в себя после второго раунда Испытания Трав, едва мог держаться прямо, не говоря уже о том, чтобы осмотреться и оценить, что ему наконец-то предоставили хоть каплю уединения. До сих пор он жил в казармах с другими мужчинами, которые прошли Испытание — и пока их было только трое. — Это за твою преданность, — сказал Весемир. Он смотрел на Геральта со странной смесью нежности и вины, которую Геральт тогда не мог должным образом оценить. Он просто кивнул и сел на кровать, которая была в два раза больше той, что была у него в казарме, несколько коротких мгновений поражаясь тому, какая она мягкая. После этого Весемир почти ничего не говорил. Он оставил Геральта одного, и впервые с тех пор, как ему исполнилось семь лет, Геральт спал в комнате один. Это был беспокойный сон, его часто будили тишина в замке и ветер, дребезжащий стеклами в дверях патио, но каким-то образом он обрел покой. Когда он проснулся, он был один в комнате, заполненной вещами, которые отныне принадлежали ему, пусть он пока этого и не осознавал. Потому что с другими — с мальчиками, с которыми тоже сделали это, с Эскелем и Ламбертом — было легко делиться. Его мечи были его, его доспехи были его, но все остальное было общим. В комнате был сундук, набитый одеждой, сшитой специально для него, и стол, отведенный исключительно для приготовления зелий. На подставке над камином лежали новые мечи, а на манекене лицом к комнате были его доспехи, недавно смазанные и починенные, они стояли в стороне, но все же на видном месте между двумя настенными бра из кованого железа. Это было странно. Непривычно. Находиться в своей собственной комнате было совершенно ново для него, и когда он попытался вернуться в казармы той ночью, он обнаружил, что они пусты. Эскелю и Ламберту тоже выделили комнаты. Им всем предоставили уединение, роскошь, которую обычно нельзя позволить даже при купании, и впервые за долгое время он испугался. Той весной он уехал, чтобы выйти на свободу полностью обученным Ведьмаком. Некоторое время он не возвращался в Каэр Морхен. Пустота пугала его — отсутствие общего пространства пугало его. Он не мог этого сказать, не мог признать, что всю свою жизнь состоял из него самого и его братьев, и все тут — он не мог сказать, что скучал по возможности просыпаться и видеть кого-то рядом, даже если те спали. Каэр Морхен был слишком большим, слишком пустым. До Каэр Морхена доносились только крики его самого и мальчиков, которые так и не добрались до цели, и он не думал, что сможет слушать их в этой большой комнате, которая должна была стать его убежищем от мира. Он странствовал. Жить одному, не имея ничего, кроме своего коня, вещей и мечей, было предпочтительнее, чем жить в этом большом пустом пространстве. Его устраивало, что у него ничего нет — или почти ничего нет. Давление от необходимости заполнять пространство только собой было ужасающим, так как он всегда был всего лишь частью стаи до того момента, как Весемир открыл дверь в ту ужасную комнату. В том, чтобы почти ничего не иметь, крылся комфорт и какая-то простота, и десятилетиями он не делал ничего, кроме защиты того, что мог себе позволить, это стало образом жизни, от которого он не хотел отказываться. А потом он встретил Лютика. Делиться снова стало частью его жизни. Теперь это были не только он и Плотва. Больше не было возможности растягивать рацион на недели, проживая целые дни без еды. У него был человек, о котором нужно было думать, даже когда этот человек вторгся в пространство Геральта без особой просьбы. Эта фамильярность была... приятной. Геральт никогда бы в этом не признался, но это было так. Найти в его сумке струны для лютни или наполовину использованный флакон одеколона никогда не было неприятностью. Лютик знал, что нужно держать свои вещи подальше от сумки с зельями Геральта — в ней были гораздо более опасные вещи, чем те, с которыми он сталкивался, бродя рядом с Ведьмаком в большинстве дней, — но остальные их сумки представляли собой ровное сочетание вещей обоих. Через некоторое время для Геральта стало нормой заботиться о вещах Лютика, например чинить сапоги или охранять кошель с монетами, и, в свою очередь, Лютик тоже стал полезным. Например, он уделял внимание растениям и грибам, которые нужны были Геральту для зелий. Иногда Геральт просыпался и находил корзину, полную свежесобранного аконита. Или, когда он не смотрел, Лютик приобрел способность точить мечи и ухаживать за ними, и в следующий раз, когда Геральт проверял их, они не были затупленными после вчерашнего боя. Также он был опытным охотником, и несмотря на то, что он жаловался на капризную природу, неприятным товарищем по походу он не был. В его натуре было быть угрюмым и тихим, и, возможно, он был неправ, когда Лютик искал только дружеского общения. Было ясно, что бард так отчаянно хотел быть полезным, что Геральт был бессилен остановить его, даже в те дни, когда Лютик раздражал его до такой степени, что он почти кричал — но раздражал его не бард. Его грудь сжималась, когда Лютик пел, а сердце болело, когда Лютик впадал в более сентиментальное настроение. До этой гребанной горы он был частью Геральта. Когда Геральт вошел в его поместье, стало очевидно, что они больше не являются частью друг друга. Лютик — аккуратный человек. Его винный шкаф упорядочен по размеру и цвету бутылок, а блестящие половицы покрыты тщательно выметенными ковриками, на которых не видно ни возраста, ни износа от того, что по ним ходили. Над камином в гостиной висит пара мечей, в которых Геральт узнает очень старые ведьмачьи мечи, две волчьи головы, воющие друг на друга на навершии серебряного. В одном углу гостиной стоит письменный стол, на котором стопкой сложены ноты и тетради, а рядом с ним, на подушке гораздо более толстой, чем следует оставлять на полу, лежит лютня Лютика, ее гриф и корпус блестят от недавнего внимания, которое Лютик, должно быть, уделил ей, протирая тряпкой и маслом. Его поместье пахнет им. Медом, лавандой и древесным маслом, со слабым резким привкусом чернил и прессованной бумаги. Поместье двухэтажное, и Лютик быстро ведет их на второй этаж, где в коридоре есть три дверных проема. Картины и мягкие игрушки украшают стены, также незнакомые Геральту, поскольку он не привык находиться в чужих домах. Рядом с одной дверью, недалеко от вершины лестницы, лежит еще один ведьмачий меч. Этот одинок, разлучен со своим серебряным близнецом, у него печальная одинокая жизнь, которую он должен прожить на стене без своего партнера. — Я нашел их на аукционе месяц назад, — говорит Лютик. Геральт отводит взгляд, встречаясь со взглядом Лютика поверх головы Цириллы. В его глазах веселье, на губах легкая улыбка. — Я бы не смог отдать их тому, кто не сможет оценить их по достоинству. — Мы можем уйти, — говорит Геральт. У него болит сердце, когда он это произносит, но он говорит серьезно. — Если это слишком, я не хочу мешать— — Геральт, — говорит Лютик мягко, но таким тоном, который развеивает все опасения, которые могут возникнуть у Геральта. — Мы скоро поговорим. Давай пока отправим принцессу в ванну, а? Вздох облегчения Цириллы почти заставляет Геральта улыбнуться.  — Пожалуйста! Я не видела ванны с тех пор, как эта очень милая женщина привела меня в свой дом недалеко от Соддена. — Тогда ты будешь счастлива узнать, что в этом доме есть собственный очаг в ванной, — говорит Лютик. Он толкает дверь в конце коридора, открывая большую деревянную ванну, стоящую на плюшевом коврике. Рядом с ним находится очаг с тлеющими углями, а на стенах повсюду еще больше картин и чучел птиц. У окна стоит туалетный столик, бутылочки и мыло аккуратно расставлены, и Цирилла радостно впрыгивает в комнату. — Я найду тебе что-нибудь подходящее и скоро вернусь, — говорит Лютик. — Не стесняйся и не торопись. Он закрывает за собой дверь, оставляя Геральта и Цириллу одних. Она почти мгновенно поворачивается к нему, обеспокоенный взгляд портит ее прекрасные черты. — Ты доверяешь ему? — шепчет она. Геральт опускается на колени. Она ненамного выше его, когда он так низко. Девочка смотрит на него сверху вниз глазами, которые видят слишком много и понимают очень мало. Он хочет защитить ее, и он уже пугает ее. — Я доверяю ему гораздо большее, чем свою жизнь, — тихо говорит Геральт. Он поднимает руки и расстегивает ее плащ, перекидывая его через руку, чтобы позже почистить. Он не решается предложить ей утешение, но она обнимает его за плечи, как будто такая мысль никогда не приходила ей в голову. — Он будет прятать нас всю зиму? Геральт крепко обнимает ее, прижимая к себе в надежде, что она понимает гораздо больше, чем он говорит.  — Он нас не выдаст. Не волнуйся, принцесса. Здесь мы в безопасности. Лютик обходит их, пугая Геральта. Он не слышал, как открылась дверь — он вообще не слышал Лютика. Он уже привыкает к безопасности, которую обеспечивает Лютик, но вместо того, чтобы пугать его, эта мысль приносит только утешение. — У меня здесь остались кое-какие вещи от моей племянницы, — говорит Лютик. Он кладет сложенную стопкой одежду на маленький столик рядом с ванной, одежду из тонкого бирюзового шелка с вышитыми на юбке птицами. — Она примерно твоего возраста — надеюсь, подойдет. — Я не знал, что у тебя есть племянница, — говорит Геральт, вставая. — У меня есть три сестры. У них появились дети раньше, чем у меня. В любом случае, не то чтобы у меня будут дети, но мне нравится видеть их время от времени. Лютик подбрасывает несколько поленьев в затухающий костер, и Геральт одним движением пальцев оживляет его. Лютик с улыбкой приподнимает бровь и поворачивается к нему. — Спасибо, — говорит Цирилла. Она кланяется, но Лютик цокает, и она встает с ошеломленной улыбкой. — Я действительно ценю это, сэр. — Лютик, — говорит Лютик. — Не называй меня сэром. Я действительно не выношу, когда мне напоминают, что я старею. — Но вы выглядите ни на день старше тридцати! — Говорит Цирилла. Лютик хлопает ресницами — довольно милое зрелище, от которого у Геральта сжимается желудок. — Спасибо, моя дорогая! Но, пожалуйста, не позволяй нам тебя задерживать — мы будем внизу, когда ты закончишь. Не торопись. Геральт следует за Лютиком из ванной в комнату наверху лестницы, ту, на стене рядом с которой висит ведьмачий меч. Запах Лютика здесь сильнее, чем где-либо еще. Это комната, где он, очевидно, спит и заботится о себе. Кровать большая, с плюшевыми подушками и покрывалами, по бокам две прикроватные тумбочки. Шкаф выполнен из высокого красного дерева с темными панелями, а рядом с ним стоит зеркало из полированного серебра. Здесь есть более характерные для Лютика вещи, например, еще одна лютня, стоящая в изножье кровати, и набор дублетов, лежащих на сундуке в там же, очевидно, оставленные там, когда Лютик одевался. Но здесь есть и более странные вещи. В углу комнаты, рядом с прикроватной тумбочкой, в сером свете, проникающем из окна за ней, стоит пустой стеллаж для доспехов. На стене напротив кровати висит стеклянный шкаф с набором кинжалов тонкой работы, а под ним письменный стол, заваленный книгами и бумагами, между страницами которых зажаты сухие цветы. Многие из них ядовиты, и почти все они являются ингредиентами для ведьмовских зелий. Сердце Геральта снова болезненно сжимается, удерживая его на месте. Он поворачивается к Лютику, впервые осознав, что, хотя Лютик влез почти во все сферы жизни Геральта, Геральт сделал то же самое и с ним. Лютик наблюдает за ним с грустной улыбкой на губах, положив руку на бедро. Он встречает взгляд Геральта, не уступая ни на дюйм, и теперь, стоя в его доме с доказательством того, что жизнь продолжается без него, Геральт не думает, что мог бы оспорить такой взгляд в любом случае. — Я хочу, чтобы ты понял, — мягко начинает Лютик, — как много ты для меня значил. Мечи. Кинжалы. Стойка с доспехами и засушенные цветы... — Я не знал, — говорит Геральт. Вероятно, он знал. Где-то глубине души он не хотел признавать это все те месяцы назад. — Я искренне сожалею. — Надеюсь, что ради этой маленькой девочки ты изменился. Лютик говорит это без чего-либо близкого к гневу или обиде, но Геральт все равно чувствует это, и от этого ему становится немного нехорошо. — Так и есть, — говорит Геральт. — Но я сделал это и для тебя тоже. Потому что так было правильно. Лютик подходит ближе. Этот грустный взгляд уходит, но он еще не исчез.  — И? — И я бы хотел, чтобы ты остался, — бормочет Геральт. Лютик делает еще один шаг, и Геральт видит это — они оба снова в пути, разделяют пространство и существование, как и раньше. Как и должно быть. Он чувствовал себя неправильно в разлуке, и только сейчас он вновь чувствует себя полноценным. Цельным. Лютик останавливается прямо перед ним. Он все еще улыбается, но в его улыбке больше нет боли или грусти. Он улыбается так, словно видит Геральта впервые, как тогда, в Посаде, много лет назад. Он поднимает руки и начинает развязывать плащ и доспехи Геральта, погружаясь в знакомую, успокаивающую рутину, которая растянулась на десятилетия. — Все, что тебе нужно было сделать, это попросить, — говорит Лютик. — Но на этот раз, Геральт, прибереги крики для того, кто этого заслуживает. — Ты не заслуживал. Усмешка Лютика кривая. — Это правильный ответ, Геральт. Боже, как ты вырос. Геральту так сильно хочется наклониться вперед и сократить дистанцию — он так сильно хочет уступить боли, которая, как он чувствует, растет в его сердце. Он причинил боль Лютику, и все же этот человек здесь, возвращается в его жизнь, как будто он не оставил его разбитым. Все это одновременно потрясает и разрушает душу, но он останавливает себя. — Спасибо, — говорит он. Этого должно быть достаточно. Так и должно быть. Чтобы охватить все, что он есть — он надеется, что этого достаточно. — Конечно, дорогой, — говорит Лютик. Броня снимается, и, хотя Геральт чувствует себя уязвимым, это его не пугает. Он мог стоять обнаженным перед Лютиком и не чувствовать ничего, кроме спокойного принятия. — А теперь, пожалуйста, давай и тебя искупаем. Он позволяет Лютику раздеть себя. В дальнем углу комнаты есть ванна, которую он не заметил, и всего на четыре ведра меньше той, что внизу. Геральт с головой погружается во все это, и впервые с тех пор, как покинул Каэр Морхен в качестве только что выпущенного Ведьмака, он чувствует, что мир наконец обрел смысл. Он сам, его Дитя Неожиданности и его бард в безопасности — и большего он не мог бы пожелать, чтобы доставить ему удовольствие.  

***

  Он просыпается от звука дыхания у своего уха. Когда-то давно это беспокоило его. Просыпаться с Йеннифэр обычно означало просыпаться намного позже, чем она уходила, даже в хорошие дни. Она пыталась быть нежной, и большую часть времени ей это удавалось, но ей было трудно открыто проявлять привязанность. Ей было трудно быть искренней, даже когда она была одна, и только Цирилла смогла выявить самые нежные стороны ее характера спустя долгое время после того, как Геральт разбил ее и свое собственное сердца. Это не значит, что ему не нравилось быть с Йеннифэр. Ему нравилось. Он все еще любит ее — она его первая любовь, и, вероятно, так будет всегда. Для нее всегда найдется место рядом с ним, и быть с ней одним из родителей — величайшее благословение судьбы. Она замечательная мать. Пришло их время разлуки, но он не мог бы пожелать для Цири кого-то лучше Йеннифэр. Но, просыпаться в одной постели с ней в те дни, когда она оставалась, обычно ощущалось неправильно. Она не прижималась к нему, и, честно говоря, Геральт тогда тоже был не из тех, кто любит это делать. Ее руки были добры к нему, они дарили ему свое мягкое прикосновение даже перед пробуждением, но услышать ее дыхание ближе, чем легкий вздох на его щеке, было редкостью. Это другое. Ночью в комнате на некоторое время похолодало, когда погас огонь, и по его непокрытому предплечью побежали мурашки. У него не было сил перевернуться и применить игни, поэтому он натягивает одеяло, крепче обхватывая руками тело, частично покоящееся на нем. Тело движется, вздыхает, и Геральт снова чувствует щекочущее дыхание у своего уха. — Слишком рано, — жалуется Лютик. Его голос грубый и хриплый, совсем не похожий на музыкальный тон, которым он обладает днем. Это заставляет Геральта улыбнуться. — Тогда спи, — бормочет Геральт. — Мы никуда не пойдем. Лютик утыкается лицом в шею Геральта, ворча. Его дыхание щекочет и здесь, заставляя Геральта тихо рассмеяться. Лютик ерзает, устраиваясь поудобнее, его длинные конечности цепляются за Геральта, как тиски. Геральт отвечает на объятия, поворачивается, чтобы поцеловать Лютика в ухо, поднимая другую руку, чтобы провести по бедру и боку барда. Его кожа теплая, и он дрожит, когда рука Геральта поднимается к его грудной клетке. После этого Лютик успокаивается и снова проваливается в сон. Геральта удивляет, как быстро он способен на это, даже в таких местах, как это: в холодной, сырой комнате и тесной кровати, предназначенной для одного человека, а не для одного человека и Ведьмака. Но он полагает, что все, что имеет значение, это то, что ему тепло и комфортно, он в безопасности и сыт, и на самом деле он не может просить о большем. Минуты тикают, пока он лежит там, слушая дыхание Лютика. Он настолько изощряется, что бросает игни в потухший огонь, пока тот питается собственным пеплом. Комната нагревается, с восходом солнца свет становится серым, и он чувствует, что Лютик начинает просыпаться сам. Это медленный процесс, который занимает почти час. А затем Лютик вздыхает, выдыхая драгоценное дыхание рядом с Геральтом, это первый настоящий шаг к пробуждению. Он не изящен, далек от романтизма, который бард любит вкладывать в свои стихи. Он потягивается, хрустя суставами и постанывая, затем крепче обнимает Геральта, как будто цепляясь за него, он удержит наступающий день от того, чтобы его теплые пальцы сомкнулись на его грудной клетке, как это делает Геральт, утягивая его в мир живых. — Зачем я согласился прийти на эту богом забытую вечеринку, — вздыхает Лютик. Его дыхание у уха Геральта теплое, как и его губы, когда он говорит. Геральт прижимает его ближе, проводя ладонями по гладкой спине.  — Потому что я вежливо попросил. — Мм, все еще обсуждается. — Я также помню, что упоминал, что они просили определенного барда, - продолжает Геральт. Он улыбается на стон Лютика, поворачивая лицо, чтобы поцеловать того в ухо. — Пойдем, я тебя согрею. — Лучше бы ты имел в виду ванну, потому что у меня все еще болит, ты, абсолютный осел. Геральт переворачивает их, вдавливая Лютика в кровать. Он мурлычет в ответ, намереваясь сесть и сделать, как ему велят, но Лютик продолжает цепляться за него. На это он тоже не может сказать "нет", поэтому он проводит долгое время, покрывая поцелуями теплую кожу под собой, покрывая поцелуями шею Лютика, его грудь, под челюстью и подбородком. Это долгий путь к его губам, но именно это заставляет Лютика смеяться, так что к тому времени, когда он добирается до того места, где его больше всего ждут, он уже не может жаловаться. — Я на минутку, — бормочет Геральт. Лютик корчит гримасу, наклоняясь, чтобы поцеловать его еще раз, затем, наконец, отпускает. Когда Геральт уходит, он зарывается в одеяла, сворачиваясь под ними комочком, чтобы защититься от холода. Геральт подкармливает огонь, затем натягивает рубашку и брюки, чтобы пойти набрать воды из крана снаружи. Остальная часть гостиницы спит, но, с другой стороны, так и должно было быть — Лютик допоздна развлекал толпу, а еще позже оказался в объятиях Геральта, напевая песни гораздо более прекрасные, чем те, которые он поет для публики. Он нагревает воду над очагом, затем выливает ее в ванну, за которую он доплатил, чтобы ее принесли им накануне вечером. Это занимает четыре поездки, и к тому времени, когда он идет поднимать Лютика с постели, тот кажется теплее утреннего воздуха, пугая барда, когда просовывает руки под одеяло. — Холодно! — Лютик кричит. Геральт фыркает — он без усилий поднимает его, прижимая к себе, прежде чем опустить в дымящуюся воду. Лютик бросает на него обиженный взгляд. — Ты мог бы разбудить меня, как нормальный человек. — Я позволяю тебе проникнуть внутрь, — говорит Геральт. Лютик ухмыляется, когда он снова раздевается, наблюдая за ним из-под тяжелых век. Геральт не знает, что, по его мнению, он видит — Геральт изуродован и покрыт шрамами, которые он не мог бы назвать красивой картинкой, — но он выгибает бедро, прежде чем скользнуть в ванну вслед за Лютиком. — Но я нуждаюсь в прекрасном сне! Геральт запечатлевает влажный поцелуй на плече Лютика. — Ты и сам прекрасен. У нас есть свободное время, но мы также должны двигаться, Лютик. — Может быть, я не хотел продолжать, — бормочет Лютик. Он все равно берет кусок мыла с края ванны, намыливает его и начинает оттирать себя. — Мы обещали, — говорит Геральт. — Итак, мы уходим. Лютик вздыхает, одевается. Геральт берет мыло у него из рук, намыливает его между ладонями и возвращается к тому, на чем Лютик остановился. — Я полагаю, это достаточная плата, — говорит Лютик. В его голосе слышна улыбка — Геральт снова целует его, в знак молчаливой благодарности прижимаясь к мягкой коже под ухом. Они тихо моются. Когда Геральт заканчивает, он отдает мыло, позволяя Лютику вымыть его взамен. У него все еще болит после вчерашнего, из раны на плече все еще сочится кровь от удачного удара, нанесенного ему рейфом. Ирден сделал достаточно, чтобы обезопасить Лютика, поэтому он смог зашить его сразу после того, как это случилось, хотя и было далеко за полночь. Лютик осторожно касается раны, и Геральт морщится, когда вода попадает слишком глубоко в рану. Лютик целует его за беспокойство, затем переходит к его волосам. Это тоже делается тихо, и когда они заканчивают, Геральт вытаскивает их обоих из ванны. Огонь достаточно нагрел комнату, чтобы Лютик не вздрагивал, когда воздух касается его теплой от воды кожи, поэтому Геральт оставляет его стоять на коврике, пока с него капает, прежде чем принести одно из немногих чистых полотенец, оставшихся в сундуке в ногах кровати. Они вытираются и одеваются, и Лютик помогает Геральту облачиться в доспехи со спокойной преданностью, приобретенной за многие годы выполнения этого маленького дела, к которому он давно привык. — Ты всегда делаешь это для меня, — тихо говорит Геральт. Он наблюдает, как Лютик умело затягивает несколько узлов на боку Геральта, следя за тем, чтобы нагрудник сидел на нем как следует. Он делал это так долго, что Геральт уверен, что ему не нужно проверять, но доброта, с которой он это делает, согревает гораздо больше, чем сама помощь. Лютик осторожно приподнимает бровь. — И где бы мы были, мой дорогой, если бы я этого не делал? Я имею в виду, что занимаюсь этим дольше, чем ты живешь. И я имею в виду, что наши сердца не были бы так тесно связаны, если бы я этого не делал. Хотя мне не хотелось бы приписывать то, что сейчас между нами, таким простым задачам, мне нравится думать, что выполнение простых вещей помогает построить прочный фундамент отношений, не так ли? Настала очередь Геральта изогнуть бровь. Лютик доказывает свою точку зрения, завязывая узел, не глядя на него, делая это одним касанием. Он отступает на полшага назад, его ладони ложатся на усыпанную шипами грудь Геральта. Взгляд, который он устремляет на Ведьмака, будто вызывает того на спор. Геральт не может не поддаться этому взгляду.  — Я полагаю, ты прав. Но дело не только в мелочах. — Ты тоже прав, — соглашается Лютик. — Но не думай, что я тоже не замечаю мелочей, которые ты делаешь, Геральт. Новенькие струны для лютни, чернильницы и записные книжки — ты сентиментальный человек, боги должны проклясть легенды о холодных сердцах Ведьмаков. Геральт фыркает. Он наклоняется, и Лютик тянется ему навстречу. Их разделяет всего несколько дюймов, прикосновение их губ всегда приносит тепло и уют. — Тогда я не буду спорить, — говорит Геральт, когда их губы расстаются. — Знаешь, благодарности было бы достаточно. — Лютик надувает губы. — Спасибо, — говорит Геральт. Лютик в ответ поднимает перевязь с мечом над головой, позволяя Геральту просунуть руку внутрь. Этот ремешок затягивается также руками барда и аккуратно укладывается на свое изношенное место, как и каждое второе утро, когда выполняется эта процедура. Лютик улыбается ему, затем целует медальон Геральта, прежде чем отступить. — Тогда, я полагаю, нам пора идти, — говорит Лютик. — Йеннифэр не любит, когда ее заставляют ждать. Геральт наклоняет голову. Это не про нее — и он совершенно уверен, что если они задержатся еще немного, то не доберутся до Велена вовремя к вечеринке, на которую она пригласила (пригрозила). Но затем он делает глубокий вдох и чувствует запах одеколона Лютика — лаванды и меда в сочетании с ароматом овсянки от мыла. Его волосы все еще влажные и вьющиеся после ванны, и по мере того, как воздух в комнате продолжает нагреваться, его щеки начинают краснеть от прилива крови к лицу. Быстрым движением плеча он сбрасывает доспехи. Его меч со звоном падает на пол, и вместе с ним оживляется Лютик, который с визгом поднимает его и прислоняет к каменному очагу. — Геральт! — упрекает Лютик. Он поднимает наруч, который Геральт отбрасывает в сторону, затем бросает на него злобный взгляд. — Что, во имя Мелитэле, ты делаешь? Геральт сбрасывает остатки своих доспехов, оставаясь только в рубашке, брюках и сапогах, затем подхватывает Лютика. Кожа под его челюстью такая же теплая, как и его запах, и Геральт прижимается к ней лицом, наслаждаясь исходящим от него сильным ароматом. — Йеннифэр может подождать, — ворчит он. Он чувствует, как руки Лютика сжимаются вокруг его плеч, а затем его бедра смыкаются вокруг его бедер. — Ты невозможен, — вздыхает Лютик ему на ухо. Но затем он расслабляется, и Геральт принимает это за согласие. Он прижимает Лютика обратно к кровати, пряча их обоих под одеялом, наслаждаясь тем, как руки барда расчесывают его волосы и спускаются по плечам, надавливая на старые и ноющие шрамы. Они сбрасывают одежду и долгое время не встают с кровати, проводя в ее тесном пространстве гораздо больше времени, чем следовало бы, и все же Геральт не может найти в себе сил для беспокойства. Он поворачивается ртом к Лютику и целует улыбку прямо с его губ, проглатывая смех, который вырывается из его горла, когда он это делает. — Пусть какое-то время будем только ты и я, - напевает Геральт. Пальцы Лютика находят особенно твердый узел в мышцах, и от сильного нажатия его руки он исчезает. Геральт стонет, когда напряжение между его лопатками спадает. — Я думаю, — говорит Лютик, прижимаясь губами к подбородку Геральта, — мы сможем с этим справиться. Дом, понимает Геральт. Дом был тем, что он искал тогда, когда ему было всего тридцать лет и столько же он был Ведьмаком. Та комната напугала его — та комната, которую Весемир предложил ему. Это не было домом, не было быстрого и непринужденного товарищества, которое возникало от совместного проживания в пространстве, которое не принадлежало ни ему, ни кому-либо еще. Это были не общие кровати или походные костры, не смешанные вещи и не простая забота о том, чтобы кого-то одеть или раздеть. Это было не осознание того, что, если он отвернется, кто-то другой будет наблюдать за ним, или утешение, которое приходило от осознания того, что рядом с ним был кто-то, кому он мог доверять. Ему потребовалось много времени, чтобы вернуться в ту комнату в Каэр Морхене — принять это, — но еще больше времени потребовалось, чтобы осознать, что причина, по которой он не мог сделать этого вначале, заключалась в этом. Это — Лютик — безопасность любви и фамильярности. От осознания того, что он может отдать себя в руки этого человека и выжить, если ему причинят боль. На его теле было гораздо больше шрамов, зашитых осторожными пальцами Лютика, чем раньше, и только теперь он понимает, почему они больше не причиняют ему боли. Дом. На какое-то время это покинуло его, когда он отказался принять это. Когда он изгнал Лютика из своей жизни, когда он погубил Йеннифэр и бросил Цири. Дом — это не место, не комната, не вещь или коллекция вещей — Это было здесь. Это было с Цири. Это было от осознания того, что его семья рассеяна по ветру, но всегда доступна, всегда в пределах его досягаемости. И прямо сейчас, это было здесь, и он вздыхает в кожу Лютика и обнимает его так крепко, как только может. Лютик обнимает его в ответ, и Геральт надеется, что по прикосновению их тел и поцелую, который он оставляет на трепещущем сердце барда, тот понимает, на что готов пойти Геральт, чтобы всегда находить дорогу обратно в эти объятия.