Испорченный

Убивать людей никогда не было сложным действием для него. Хотя, нет - не то чтобы, скорее… этих существ, ублюдков, повернутых на насилии и причинении вреда, назвать людьми трудно. Они - животные, трясущиеся и плюющиеся пеной из-за их бешенства. Каждый из них, даже те, кто лишены оружия. Они бы вот-вот вцепились своими когтями в него, стараясь разорвать ему глотку. От одной мысли об этом событии у него пробежались мурашки по коже. Он прошёл мимо очередной улицы, расстреляв каждого. Даже мимо марширующий оркестр, играющий свою какофонию смерти и ужаса не остался в живых. Ни единый ублюдок сегодня не выживет. Не выберется из этого прогнившего города Парадайз. Он навёл свой автомат на голову жалкого полицейского, умирающего от раны в живот. Страх в глазах копа почти заставил его задуматься, но ведь даже самый опасный хищник бы побоялся умереть, так что и ему стоит. Всадив пару пуль ему ровно в лоб, он был весьма удовлетворён эффективностью своих методов. Этот парад смерти лишь подтвердил его мысль о том, что нужно как можно скорее очистить этот город целиком, прежде чем оно доберется до остальных населённых пунктов. Ещё один коп выжил, сумев доползти до укрытия. Он лишь усмехнулся, вместе с демоном в своей голове, и достал дробовик. Выжри свинца, мудила. Он уже не знал, сам ли это думал, или голос в его голове твердил эти вещи. Это не имело значение. Его уверенность в своем одиноком и невозможном задании, этом крестовом походе против безумия не оставляла ни мгновения на сомнения. Его руки даже не дрожали, когда он спустил крючок, и размозжил ошмётки мозга копа по всей земле. Теперь точно всё. И всё же, что-то его беспокоило. Не давала спокойствия лишь мысль. Или не мысль… а чувство. Помимо неизменного чувства, что с этим миром что-то не так, затесалось что-то, что он… не чувствовал уже давно. Что-то давно закопанное, хорошо забытое. Только снова взглянув на смерть вокруг него он начал медленно осознавать, что же он чувствовал в этот момент. Странное… возбуждение. Он невольно искривился в отвращении, только подумав об этом. Возбуждение, среди горы жутко воняющих трупов, стольких, словно здесь прошлась сама смерть в своей чёрной сорочке, или, в этом случае, в заляпанном засохшей кровью и ошметками плоти плаще. Возбуждение, которого он не чувствовал годами, если и вовсе. Он не узнал это ощущение сразу. Только осознав, как сильно упирается его член в плотную ткань джинс, он резко понял, в чём дело. Этого попросту не может быть. Его никогда не интересовало ничего в этом плане. Всё, что он хотел - это спокойной жизни хотя бы в одиночестве, и переезд в Парадайз оказался крупной ошибкой. Здесь уж тем более вместо людей - живая гниль, отравляющая воздух своим смердом, оскверняющая всё живое своим существованием. Так почему же, что заставило его так отреагировать? В этом ужасном мире нет ничего, чтобы хоть как-то его заинтересовало. Эта улица пропахла разлагающейся мертвечиной. В паре миль отсюда ничего, кроме трупов, луж крови, и смерти, снова и снова. Ни единой живой души, что уж говорить о привлекательности кого-либо. Он цинично осмотрел улицу, проходя мимо по переулкам. Его работа была безупречна. Мертвы, мертвы, все мертвы. Царила тишина, которой иначе не добьёшься. Все они - мертвы. Его чуть ли не распирала гордость за то, чего он добился. Однако, он не досчитал, сколько живых осталось. Ещё один засранец сумел вовремя отползти в, как казалось ему, безопасное укрытие, оставляя за собой очевидный след крови на асфальте. Думал, что он ушёл, не иначе. Думал, сможет позвать на помощь. Торчащую ногу с пулевой раной было трудно не заметить, когда этот кретин не может перестать рыдать. Он схватил его за ногу, насильно выдирая того из укрытия. Страх и неописуемый ужас на лице выжившего был бесценен, его так и хотелось запечатлеть навсегда. Однако, за такую почти что успешную попытку сбежать в безопасность ему почти что хотелось его наградить. Сев на колени, удерживая ногами выжившего от того, чтобы тот не уполз, он, в этот раз, взял дробовик не для того, чтобы им выстрелить. Ярость переполнила его, за то, что тот ублюдок почти испортил его идеальное вычищение улиц Парадайз от грязи. Замахнувшись рукоятью дробаша, он ударил выжившего им по виску, оставляя огромный синяк от одной лишь силы. Даже это не выбило того из сознания, и тогда он вложил в свои удары всю накопившуюся ярость. Удар за ударом, пока это ужасное, убогое лицо не превратится в мясную кашу. Руки испачканы чужой плотью, а на его плаще и места сухого не осталось. Он продолжил бить его даже тогда, когда его череп полностью скрутился вовнутрь себя, глаза запали, а в бедняге не осталось и капли жизни. Он бил, пока не устал, и лишь снова придя в себя, он смог перестать, и встать. Теперь уже знакомое ощущение снова накатило на него волной, но в этот раз, сильнее. Возбуждение. А что если… это не просто возбуждение, а проявление этого самого вируса, которым заражён весь Парадайз? Что если он сам уже испорчен, очернён этими ублюдками, которые пытались всячески изувечить его плоть? Он стиснул зубы от одной лишь мысли, и попытался взять себя в руки. Если бы он был заражён, он бы уже не соображал. Он бы уже не контролировал себя. Он взглянул на свои окровавленные руки, покрытые засохшей кровью до локтя, и согнул пальцы, проверяя, контролирует ли он себя вообще. Всё же было в порядке. Так почему он так реагирует на… смерть другого? Что может быть такого, что резко спровоцировало такую реакцию? Он даже не заметил, как сам снова спустился на колени, опустив руку на паховую область и слегка проведя по жуткому стояку в джинсах, оставляя и на них следы крови. Одна мысль об этом поражала его и вызывала яркое непонимание. Столько лет его не интересовало ничего, и никто. А сейчас, он словно высвободился, когда отнял очередную жалкую жизнь какого-то отравленного придурка. И чем более жестоко он это делал, тем больше он заводился. Забивание кого-то саморучно, кажется, довело его до пика, который он уже не мог игнорировать. Теперь мысли заполнялись не тем, насколько сильно прогнил этот город. Сейчас его интересовало одно. Он расстегнул ширинку и приспустил нижнее белье, наконец высвобождая томящийся за плотной тканью член. Как он и полагал, его сильно возбудило насилие, и теперь уже такая сильная эрекция не казалась чем-то жутко удивительным. С него даже слегка стекали капли предэякулята. Боже, я так ужасен, пронеслось в его голове, кажется, впервые - собственным голосом. Вся тяжесть ситуации медленно опускалась на него, но вместо того, чтобы отпугивать его от одной лишь идеи, это его только больше заводило. Вокруг - ни души, везде лишь одни мертвецы. В воздухе - крепкий запах смерти. Ни единого звука, кроме его сбивчивого дыхания. Он был тем, кто всё это наделал. Он был тем, кто убил их всех. Забрал последние моменты их жалких жизней. Его рука невольно обхватила член, пачкая его чужой кровью. Последние моменты ублюдков, которые пытались отобрать у него дом. Забрать у него всё, что ему дорого. Он лично видел страх каждого убитого. Страх копов, осознавших, с кем они имеют дело. Моменты в глазах умирающих, когда вся жизнь пролетает перед их взглядом в последний раз. Где многие сожалеют о несделанном. Впрочем, какая разница? Эти ублюдки же всё равно были заражены, и, рано или поздно, убили бы друг друга. Он им всего лишь оказывает услугу, избавляя их от жизни безмозглого каннибала. Его взгляд пусто устремлён в недавно угасшее тело, чей череп был раздребезжён рукоятью дробовика. Рука сама непроизвольно проводит вдоль ствола члена, размазывая ещё свежую кровь и оставляя холодный след. От одной мысли об убийствах, которые он ещё совершит, его раззадорило ещё больше. Выкашивать целые группы людей. Видеть, как их разрывает на куски от взрыва бомбы. Или как они горят, паникуют и поджигают своих товарищей, коллег. Кровавые, провонявшие ошмётки живой грязи. Обугленные тела, навечно застывшие в ужасе. Больше всего ему всё же нравилось стрелять им в живот… тогда они умирают с запавшими синими глазами, а их щёки совсем впадают всего после пары минут на свежем воздухе. О, эта лишённая любой окраски и крови кожа… он столько раз видел, как жизнь покидает очередное тело, и в каждый раз это словно в первый раз. Он не мог выбросить эти изображения из головы, совершенно очарованный картинами ужаса и смерти. Его рука словно сама водила по члену, раскрывая его истинные мысли, раскрывая, что на самом деле он - больной ублюдок, яро и быстро надрачивающий на мертвечину, на умерших людей, в то время как их кровь служит ему смазкой для удобства, которую он едва ли не намеренно размазал по всей длине. Его дыхание давно сбилось, прерывалось постоянными острыми вздохами, вдохами запаха одной лишь смерти вокруг него, смерти и только смерти, только засохшей крови и гниющей плоти. Он давно не чувствовал себя так - а того и вовсе. Казалось, словно он был наконец-то свободен, свободен от паразитов, сковывающих его, впихивающих его в рамки нормальности, выдуманной нормальности, которую он никогда не принимал на себя. Теперь все они - мертвы, мертвы, мертвы, их мёртвые тела украшают прогнившие мерзкие улицы, превращая серый и скудный мир в поэзию о красном, ярко-красном, ярком и незабываемом. Он приложил свободную руку ко рту, вдыхая запах крови в лёгкие, слизывая подсохшую алую жидкость, что доводит его едва ли не до пика. Жутко приятное и при этом вовсе незнакомое ощущение всё нарастало, а его фантазии об убийствах во мгновение становились всё изощрённее и специфичнее. Ещё пару движений, и весь мир вокруг него словно сходится в одну точку, всё внимание заострено лишь на его слегка подёргивающемся члене, от которого шла длинная нить чего-то полу-прозрачного, беловатого, и доходила она до ближайшего трупа, сливаясь с кровью на асфальте. Только сейчас он остановился, пустым и сломанным взглядом осмотрев то, что наделал. Его семя попало даже на одежду трупа, хоть и большая часть спермы слилась с подсохшей кровью. Даже было трудно сказать, сколько её было. Именно в этот момент его резко осенило, что сейчас произошло на самом деле. На… чёртовы трупы, пронеслось в голове жутко знакомым голосом, Жалкие куски мяса, разорванные на части… Ему не было принципиально, чей это труп. Не было принципиально, насколько привлекательно выглядела мертвечина. От одной мысли что это именно он, он убил человека, и не одного, а сотни, сотни ублюдков, заслуживших гораздо больших мук, чем благую и быструю смерть, которую он им дарует, стараясь не поддаваться этому чёртовому вирусу. Не вирус заставлял его делать всё это, нет - он единственный, кто имел иммунитет к этому из всего города. Вирус его не брал только по одной причине. Он слизнул кровь с губ. Мне не нужен какой-то вирус, чтобы заставить меня обожать каждый момент их смерти, он сделал вывод. Я и сам с этим чудесно справляюсь. Одной жалкой разрядки накопившегося за эти долгие годы полного воздержания совершенно не хватало. Ему нужно было больше, больше смерти, больше ужаса на их лицах, больше медленных и жутких смертей, чтобы они могли, возможно, увидеть, как он снова расстёгивает ширинку джинс и высвобождает свой член, готовясь в очередной раз наяривать на то, что он наделал. Увидеть и не иметь никакой возможности ничего с этим поделать, ведь их руки и ноги были полностью отстрелены дробовиком. Им и останется только смотреть, как он пачкает их одежду или даже лицо своей спермой, и это последнее, что они увидят в этой жалкой жизни.