Немного мёда и любви

      Что не так? Винсент, ответь мне, пожалуйста. Ты всегда был умным и послушным мальчиком. Так что сейчас происходит между нами? Почему ты дошёл до... этого?       Молчание затянулось. Они не знали ровным счётом ничего, как разрушить эту тишину. Каждый звук, доносившийся от них, казался им чужим, лишним для этого мира. Сбивчивое дыхание от Винсента, смешанное с нервным запалом и недавними криками. И жалкие всхлипы от его названной мамочки вперемешку с скрипом ногтей об кожу. Нечто подобное сопровождало каждую их ссору, но сегодня... это было что-то другое. Более страшное. Такое, отчего сердце сжимается от страха. Страх потерять родного. И этот страх сопровождал белого жнеца всю сознательную жизнь.       Будучи когда-то человеком, он не мог кому-то привязаться, если только к одной прелестной девушке и к вынужденным «опекунам». В этой жизни он сам стал близким для несчастного создания. Ощущения сбивали с ног, но заставляли идти дальше с любовью к нему. Сисиний всегда любил детей и свою крошку. Эта любовь держала его и убивала. Привязанность, нежность, ласка, отчаянное желание уберечь от своего же прошлого, от мира, от бунта крови. Он не был идеальной мамочкой и тем более опытным отцом. Просто за несколько столетий он прикипел к нему, ровно настолько, чтобы однажды крепко привязаться.       И потому жнец испуганно кусал тонкие губы в раздумьях и истерике, наблюдая за «сыном». Сын был... сложным для первенца. Когда-то он пытался оборвать свою жизнь. Кровь полукровки обжигала кожу, бросая из крайности в крайность. И, как прирождённая мамочка, эти попытки были оставлены и запрещены. Жнец резонно полагал, что нескольких слов хватит для закрепления урока. В конце-концов, его кроха всегда был умным, даже слишком, и внимательным. Из-за ума и долгой, неумолимо долгой жизни для человека, Винсент перешёл грань.       Я говорил тебе, что в вечности нет ничего плохого. Что нет ничего плохого, что твои друзья и возлюбленный уйдут. Думал, что для тебя вечность станет благодатью. Я ошибся. Божечки... я не увидел, как ты подобно мне, жнецу, ненавидишь жизнь... а позже и себя.       Не убил и не сломал, только решил попробовать посмотреть, есть ли конец после смерти. Есть ли там что-то, что можно назвать счасливым концом для всех на свете? Поступок, как и сам мотив, были хоть и благородны, но... несколько опасны. Сисиний выдохнул, громко для зимней тишины, прозвучавшей подобно разбитому зеркалу. Винсент никогда не причинил никому зла. Только воскресил людей, сделав их вечными милыми куколками для своего хрупкого кукольного мира. И стоит теперь в окружении них, подобно принцу, вот только весь в царапинах, с волосами, пропитанными кровью, с невыносимо тяжёлым взглядом. Он живёт долго для человека, но при этом у него есть типичные для человека слабости, такие как... отчаяние. Да, просто-напросто отчаяние.       Эта жизнь, полная вечности, пропитана ядом одиночества. Так почему бы не сделать мир вокруг себя подобным самому себе? Чтобы все были счастливы и не были одиноки. Мечта, непостижимая для человека, но так понятная жнецам.       Сисиний протянул ему руку, слабо дрожа, подобно кролику. — Ещё не поздно всё вернуть... вечность не такая уж и плохая. У тебя ещё может быть... счастье.       Винсент засмеялся в ответ. И слезы блестели на солнце подобно обманчиво сладкому меду. — Так я же злодей. У злодеев не бывает счастливых финалов.