Тактика отрицания

      Амрит Дубей ей не нравится. Его взгляд режет сталь и давит тяжёлой густой зеленью, как листья после дождя. И есть при нём всегда это чувство ничтожности, почти осязаемое, которое он вселяет то ли баснословно дорогими, расшитыми золотом и сложными узорами нарядами, то ли выправкой широких плеч. Определенно не нравится. И это так противоречит тому, что что-то подрывается бомбой из тепла в груди от каждого его случайного (или нет?) касания, что становится до слезящихся глаз смешно. Вот и сегодня, сначала тактично обрывает нить светского разговора простым «Рад вас видеть, Амала», а потом учтиво поправляет подобравшееся к краю плеча сари, задевая подушечками горячих пальцев шею, и внутри уже распускается огненный, прожигающий солнечное сплетение цветок. Амрит делает так при каждой встрече: словно невзначай помечает ее, клеймит своей близостью и после насмешливо смотрит прямо в глаза, словно знает, какую оттепель и следом бурю вызывают его прикосновения. И ведь каждый раз позорно хочется прикрыть глаза. Раствориться в этом ощущении, прожить и проглотить его кожей, запоминая каждую мурашку и стыдливую, крамольную мысль о продолжении, потому что с другими не так: тепло, приятно, тихо. Чтобы описать его прикосновения, пришлось бы умножить каждое слово на двадцать, растянуть по диагонали, накинуть пару слоёв внахлёст, а последнее и вовсе вычеркнуть, потому что рядом с ним — громко: сердце ломается, беспокойно барабанит о рёбра и рикошетит в ушах, как заведённое. И причину этого бунта — не разгадать. А ведь ей никогда — никогда! — не нравились плохие парни. А в особенности плохие, выдающие себя за хороших, как Амрит Дубей. А в том, что он именно такой, у Амалы нет сомнений. Чувствует где-то на подкорке, читает в насмешливых глазах и видит — силу и властность, припорошенные обманом из вежливых, аккуратных жестов, и способные безвозвратно смести пылью с лица земли, если потребуется. И копаться во всём этом в её планы уж точно не входит: выискивать хорошее, даже если его там в избытке. Поэтому Амала, коротко поздоровавшись, тотчас слегка отворачивается, пытается раствориться в пёстром лоске свадебных декораций и ярких нарядов, слиться с гулом поздравлений и радушной болтовни. Отгородиться от него. — Хотите потанцевать? И простой вопрос на мгновение повисает в голове белым шумом. Теперь Амрит не касается её, только смотрит, пронзает внимательным взглядом, не опуская тот ниже уровня гордо приподнятого подбородка, но от чего-то — она уверена — видит и ниже, и вглубь, и насквозь, читая каждую мысль, и заранее зная все ответы и отговорки, которые уже множатся в её голове, рискуя разорвать черепную коробку. Амала крепче сжимает пальцы на предплечьи Лайтвуда, который галантно держит её под руку. Его накрахмаленная белоснежная рубашка неприятно колет кожу, а взгляд, полный легкого недоумения, тенью падает на лицо — в чём дело, Амала? Но Амала на него не смотрит — смотрит на другого. Ввинчивается смелым взглядом в ответ, потому что внутри у неё не хиленькая деревянная палка, а стальной стрежень. И то, что видит, её удивляет, снова, как в тот недолгий разговор наедине под высокими сводами храма: в малахитовых глазах холодный расчет, лёгкая, тончайшая вуаль интереса и негласное желание насолить англичанину и увести у него из-под носа девицу — настолько неприкрыто отпечатываются на радужке, что уже собственные брови недоверчиво хмурятся. Ведь такие как Амрит Дубей, такие высокородные, брахманы, возвышающиеся над всем и вся — всегда осторожны, не вываливают на стол свои намерения и эмоции, не прикрыв их клошем из вышколенной аристократической сдержанности. Но правда в том, что Амрит — другой; прямолинеен как подсвечник из бамбука в её гостиной в Англии — мнимо гибкий, когда того требуют обстоятельства, и совершенно несгибаемый, едва дело доходит до его желаний и личных границ. Против воли сознание рисует расплывчатые, облачённые в цветные тени сада образы. Его широкая ладонь с легкостью обхватывает изгиб её талии, крепко и уверенно, и непременно касается обнаженной кожи, где одежда делится надвое. Теплое дыхание щекочет висок, когда Амрит притягивает её близко-близко, так — что она может не просто уловить его запах, а нырнуть в него с головой, неосознанно опуская ресницы и рассеянно водя носом в воздухе, оглушённая терпким шоколадом вперемешку с сахарной вишней и обманчиво полагающая, что Дубей ничего не замечает. А вот — Амала спотыкается, налетает на широкую грудь, тотчас ощущая на спине сомкнувшиеся кольцом, придерживающие горячие ладони. Или случайно наступает, тотчас заливаясь краской, на ногу, облачённую в дорогую обувь (этот вариант — предпочтительнее, разумеется), извиняется, неловко возвращает руки обратно, мельком касаясь кончиками пальцев края линии роста волос на его затылке… — Нет, спасибо. Боюсь, танцы — не моё, — глухо, с натянутой улыбкой, а щёки жжёт. Она отводит взгляд, уязвимая и уязвленная, готовая в любую секунду рассыпаться от напряжения и выплюнуть совершенно правдоподобное и совершенно лживое оправдание: жарко, здесь чудовищно жарко. Но Амрит того не требует. Лишь едва заметно дёргает уголком рта вверх, глядя сверху вниз. Словно знает. Каждую, даже неоконченную и только зарождающуюся её мысль. И уходит, оставляя с колотящимся сердцем и плотно сжатыми, белеющими на руке Лайтвуда пальцами.