Тактика отрицания

      Амрит поцеловал её. А потом расколол, стёр в пудру сгусток из тепла внутри своими обязанностями. Затопил и отравил (позволенной ли ей?) ревностью. Заставил буквально осыпаться на пол растерянным бисером в спальне собственного дома, пока на пороге не появилась служанка, и гордость не приказала собрать себя воедино. И вот они — друг напротив друга: Амала едва заметно стискивает кулаки, а он расслабленно улыбается, чуть склонив голову к плечу. И оба знают — Амала знает —, что между ними не будет ни громких ссор, ни битой посуды, ни хлопнувших дверей, потому что они — не супруги и даже не пара. Всё, что может быть между ними — это битое стекло, о которое только Амала режет ступни. И объяснения — которые Амрит спокойно выдает одно за другим, словно ритуальный секс равносилен воскресной молитве или подношениям в преддверии праздника: просто, естественно и не стоит внимания. А ей внезапно больно. Оглушительно. Несправедливо. Разочаровывающе. Как же нагло. Руки всё ещё туго сжаты, и их колет напряжением: в сто вольт — не меньше, от того, как хочется одарить его самодовольное, острое лицо хлёсткой пощёчиной, такой, чтобы в ушах как следует зазвенело, чтобы в голове одумалось. А собственная кровь перестала бежать по венам так быстро, рискуя расплавить кожу. Но Амала сидит и слушает, переваривает, приросшая к проклятому дивану и внезапно растерявшая все силы для того, чтобы просто встать и уйти. А ей следует, до́лжно это сделать. Но уже поздно, она в ловушке, в капкане из собственной нерешительности, и лишь неосознанно сжимает край шифоновой накидки, когда Амрит внезапно поднимается на ноги, приближается, нависает высокой гипнотизирующей тенью и врезается ладонью в спинку дивана за головой. Амрит что-то говорит о том, что фиалковый — её цвет. Обдает тёплым дыханием и довольно щурится, на расстоянии вытянутой руки рассматривая вопреки не её одежду, а сдержанное лицо. В голове Амалы же, напротив, выстраиваются рассеянные цепочки из язвительных комментариев о том, что его наряд: молочный, мягкий, густеющий белым облаком под взглядом ему совсем не подходит. Для него подошел бы темно-синий, холодный, глубокий, в тон бездне, что прячется в непостижимых и непонятных для неё мыслях и убеждениях. Или густо-зелёный, как высокий ночной лес, просто взглянув на который не узнать: живут там прекрасные нимфы или дремлют самые страшные кошмары и темные секреты. Но никак не белый. Ни один из оттенков белого ему не подходит. Хотя бы потому что он снова это делает — отвлекает, дурманит. Снова проворачивает свой тёмный трюк, творит запретную магию слов-губ-глаз, и Амала давит подошвой собственные принципы, и не отталкивает — как то следует —, а пытается понять. Вникнуть и оправдать вместе с ним его недопустимое для неё ни в одном из сценариев правильной жизни поведение. И ведь крохотная точка где-то за рёбрами действительно чуть оттаивает, ёрзает и светится, верит словам о том, что ни одна женщина кроме неё для Амрита ничего не значит. О том, что ни одной он не позволяет столь многое и что ни к одной его не зовёт столь непреодолимое. И дело ведь не только в сладких речах — в том, как Амрит смотрит, прожигает не насмешливым, дразнящим и подначивающим её взглядом, его обычным взглядом, а полным почти злого недоумения и расслабленной нежности, потому что не понимает, как она может сравнивать себя с Яшви. Золото с железом. Алмаз с галькой. Себя и её. И ещё он совершенно точно знает, когда льдины трогаются и начинают таять. Тогда-то Амала в очередной раз убеждается, что Амрит — это хитрость; пугающая, нескрываемая проницательность. И страсть. Он играет в неравные игры, всегда зная чуть больше и чуть дальше, и бессовестно пользуется этим. Но Амала, словно одурманенная, снова понимает это уже катастрофически поздно, когда их губы уже необратимо сталкиваются, впиваются друг в друга до нехватки дыхания, здравомыслия и вихрящегося сизого тумана, отравляющего разум. И вот уже два с половиной дня прошло с тех пор как Амрит Дубей поджёг её нутро. Потопил, как пиратские корабли, остатки разума, самодовольно ступил на опустевшую палубу и поднял собственный вычурный флаг на вершину мачты — малахитово-серый, расшитый его самодовольством и её полной капитуляцией. Это — причина? Корень того безобразия, что сейчас она уже битый час вертится и вошкается на шёлковых простынях, силясь уснуть, но вместо этого безостановочно воспроизводит в памяти своё собственное имя. С его интонацией и его голосом. Дело в индийском акценте? В гладком и бархатном с легкой ленцой голосе? В том, как складываются и растягиваются чувственные губы, произнося каждую букву? Это похоже на пытку. Как Амала себя ни уговаривает, глубоко вдыхая спёртый ночной воздух и пересчитывая овец с закрытыми глазами, голос в голове всё снисходительно повторяет и повторяет, лишая возможности уснуть. Амала. Ама-ла. Тихо, дразняще и на выдохе. Со стоном вырвав подушку из-под головы, Амала сдается — отшвыривает её на другой конец кровати, спускает ноги, рассеянно хватает брошенный на комод халат и уже по пути на балкон затягивает пояс потуже. Если бы у неё сейчас завалялась сигарета, она бы закурила. И хотя пробовала лишь однажды и так и не ощутила спасительного терпкого успокоения, как ей то обещали, все равно закурила бы. Ночь — тёмная и безмолвная, буквально сгущается над макушкой, призывая вернуться обратно, а изредка мелькающая из-за облаков луна сияет, словно ленивый сплюснутый глаз, что недоуменно приоткрывается в ответ на человеческое присутствие. А в голове все зудит и зудит, ввинчивается в мозг десятками противоречащих друг другу вопросов. Зачем она позволила этому случиться? Когда они увидятся снова? Она простила его и поняла? Он играет с ней? Она нравится ему? Боги! Нужно было поддержать флирт и расслабиться с Лайтвудом, когда тот оказывал знаки внимания. Не было бы сейчас этого… напряжения. Облокотившись о деревянные перила, Амала устало прикрывает глаза. Лёгкий ветерок налетает густой прохладной щекоткой, оглаживая разгорячённые щеки и ссутуленные плечи. И она недоверчиво качает головой, давясь подступающим ненормальным смехом — так похоже на его руки, что накрывает отчаяние. Тёплые и гладкие, с длинными пальцами и выступающими костяшками, без единой мозоли, как у истинного аристократа. Мурашки бегут по коже. В голове сплетаются мысли, подначиваемые воспоминаниями о том самом — первом поцелуе, об уверенной хватке на подбородке и случайном прикосновении к выгнутой нетерпеливым колесом груди, пока мужская ладонь кочует с ее талии к плечу. И о прямом, направленном на нее взгляде после, потому что тогда ей впервые вдруг подумалось, что его глаза вовсе не зелень, его глаза — гладь воды, застывшая снаружи и беспокойная в глубине, отражающая природу вокруг: смешивающая стальное небо и отблески нефритовых ветвей внахлест над водой. И о словах, брошенных вскользь, но выжженных на подкорке её памяти, как самая правдивая правда во вселенной — это было неизбежно. Амала качает головой: это всё связь. Древняя, осязаемая нить, независящая ни от него, ни от неё, которая рассыпает эти искры между и крепко-накрепко вяжет, намного крепче стали наручников и любых произнесённых на весь мир клятв. Но только ли связь виновата? Всё тот же ветерок ведёт подол атласного халата вверх, и тот слегка задирается, и Амала почти до боли прикусывает губу. Потому что за спиной стоит уже он, и никакому здравомыслию её не переубедить. Ладонь, горячая и широкая, медленно скользит вверх по бедру, цепляя подол и тут же оставляя его в покое, чтобы забраться выше — под него, касаясь края пижамных шорт. Волна хлёсткого жара молнией ударяет по позвоночнику и заставляет тут же поддеть пояс, чтобы оставить халат болтаться по бокам ненужной накидкой. Но дышать от того легче не становится, воздух всё густеет на губах, нехотя пробиваясь крохотными сгустками под рёбра и пульсирует, когда фантомные руки, уже обогнув шорты, ползут мурашками под майку. Пальцы, они медленно пересчитывают рёбра, одно за другим, а потом, словно дразня, едва коснувшись нижней части голой груди, выскальзывают обратно, ловко перепрыгивая за спину — туда, где будь то возможно, у нее бы затрепетали крохотные крылья. Позвонок за позвонком, пальцы неторопливо подбираются к лицу, вероятно, чтобы, ухватив за подбородок, повернуть к себе. А после… Уже собственные до побелевших костяшек впиваются в жёсткие перила, а затуманившийся взгляд в густую тьму. Она сошла с ума. А ведь некогда до зубного скрипа и багровеющих от натуги глаз была уверена, что уже достаточно зрелая, чтобы вовремя остановиться, намертво сжать ладонь на подскочившем пульсе и произнести гормонам и сердцу строгое «нет». Способна задушить на корню подступающий бунт. Амала шагает обратно в духоту комнаты. Мерит её шагами поперек, как встревоженный зверёк, загнанный в клетку, кружит вокруг кровати, вглядываясь в очертания мебели невидящим взглядом, и вспоминает его лицо, точеное и яркое, его ухмылку и голос, которым он нашептывал ей пылкие глупости в прошлый раз. И это становится краем, точкой невозврата и отправным пунктом, после которого в голове — усталость. Настолько эфемерное желание сдаться и поддаться, что, когда Амала разрешает себе, позволяет станцевать безразличию победный танец, потоптавшись на принципах и рационализме, по телу растекается почти саднящее каждую напружиненную мышцу расслабление. И вот она снова на простынях — теперь измятых и у краёв вырванных из-под матраса. Когда рука неуверенно тянется к сгустку напряжения между ног, глаза щурятся, а горло душит от этого неконтролируемого влажного и кипящего желания. Она сдается. Она проиграла. Ну и пусть. Дрожит, выгибается, тянется к его образу за закрытыми глазами и тихо выдыхает имя, как если бы он и вправду был здесь. Слышит тяжёлое дыхание, чувствует требовательные и властные руки, которые вопреки — нежно и бережно касаются раскалённой кожи, заставляя табуны мурашек спускаться по спине и рукам. Чувствует смазанные поцелуи по телу и дорожки из касаний вдоль грудной клетки, добровольно тонет в его неповторимом сладковато-терпком запахе шоколада и вишни, который внезапно кажется нужнее, чем какой-то там кислород. Становится оголённым нервом там, где горячий язык ведет узоры из электрических разрядов, а губы клеймят тело пурпурными и красными метками, которые она увидит лишь на утро и совершенно точно разозлится; и остынет — так же быстро, прижимая к раскрасневшемуся припухшему рту подушечки пальцев. И пальцы входят в неё вовсе не тонкие и слабые, а напористые, сильные, искусные, заставляющие на мгновение задохнуться, потеряться в этом ощущении наполненности и зарыться в ответ в вороной ореол кудрей, оттенённый лунным светом, дёргая пряди и заставляя втянуть сквозь плотно сжатые зубы воздух, склониться, прижаться теснее, подставить голову. Улыбается словам о том, какая же она красивая и его. Смущается, горит и сгорает под его самодовольной ухмылкой губами-глазами, направленной на ходящие ходуном колени и подрагивающие мелкой дрожью ступни. Стонет — глухо, рвано и громко, потому что Амрит не позволяет закрыться, держит дрогнувшие в попытке заглушить влажные дрожащие ладони над головой и шепчет о том, что хочет слышать, слушать каждую ее надрывную песнь, сотканную из таких прекрасных хриплых звуков, подрывающих нечто в нём самом. Но лишь в фантазиях. В реальности — закрывает собственный рот ладонью, давится остатками застрявшего в легких кислорода и падает, падает, падает. Потому что просто сдерживаться уже не получается. Невыносимо. Унизительно. Прекрасно. Внутри разрывается шар, мерцая яркими пятнами красок и отражаясь калейдоскопом на потолке — там, куда направлен распахнутый, почти дикий и приятно-уставший взгляд. А потом Амала наконец засыпает. Без овец и взбитой подушки.