Тактика отрицания

      Этот день важный и ответственный. И хотя у Амрита позади уже сотни подобных дней, совершенно ничем не разнящихся между собой, его плечи уже привычно напружиниваются, отклоняясь назад, а лицо приобретает вежливо-прохладное выражение. Как и всегда. Амрит рассеянно всматривается в длинные языки ритуального огня, что держит в руке. В голове пусто, внутри спокойно — он готов. Неизменно и незыблемо входит в это особое состояние отстранённости, когда… Короткий звук-стук раздаётся эхом в ушах, которые вдруг будто забило ватой. И Амрит отрывает взгляд от гладких плит под ногами. Быстро огибает им толпу. И вслушивается, сосредотачивается на биении сердца — спокойном, но перед каждым новым ударом притормаживающем и стопорящемся, как перед прыжком. Как перед чем-то плохо обдуманным и сумасбродным. И это сердце принадлежит вовсе не ему. Амрит с шумом втягивает носом воздух, ведёт взглядом назад, потому что её — нет. Ни в сгустке пёстрых нарядов, ни среди делегации англичан — их он замечает сразу же. И когда гул на площади резко растворяется в песне взвизгнувшего ситара — один отрывистый звук, и разливается плавная бренчащая мелодия — Амрита это почти злит. Потому что от равновесия внутри остались только сваи. И на тех теперь — вяло-сосущее прямо под солнечным сплетением чувство тошноты, от волнения — нет, не так —, от взволнованности. Губы кривятся, брови хмурятся: у Амрита нет времени искать Амалу; но голова, как намагниченная, то и дело слегка поворачивается то вправо, то влево, словно маятник, меняя обзор против воли. Короткий вдох. Нужно собраться. Амрит выходит вперёд, поднимает церемониальное пламя над головой. И собственные слова вылетают из него скорее заученной автоматной дробью, чем чем-то искренним и значащим: — Славься, гневливая Дурга! Теперь он вслушивается в музыку, в монотонные слова мантры, сосредотачиваясь уже на них — не на размеренном набате в голове. И это — сложно. Невероятно сложно и напоминает тщетные попытки перекричать гром, находясь в его эпицентре. Пуджари проводят по струнам иначе, и появляются девадаси. Амрит мельком и скорее дежурно окидывает девушек пустым взглядом, создавая иллюзию, что его мысли здесь: всецело принадлежат обязанностям и празднику, а не безнадежно уплыли куда-то совсем далеко. В гавань к той, кому бесконечно идет фиолетовый. Танец совсем непродолжительный, настолько быстрый — или это он настолько потерялся во времени? —, что Амрит даже не сразу замечает, что мелодия, завершив цикл, начинается заново, а одних девадаси уже сменяют другие. И тогда Амрит видит её. Первый аккорд — ошеломляющий. В первую, растянувшуюся необъятной галактикой секунду, не доверяет своим глазам. Едва не спотыкается и неосознанно слегка приоткрывает рот, когда видит Амалу среди девадаси. Будто созданную для того, чтобы быть среди них. Словно птица, Амала раскидывает руки, ведёт хрупкими запястьями вверх, звеня вязью браслетов и выгибаясь. Расслабленно улыбается толпе. Плывет по площади сумрачно-синим, затмевая собой все остальное. У Амрита же сталкиваются от напряжения зубы. И воздуха вдруг не хватает. Потому что она прекрасна. Как и каждый день до, с момента их знакомства: у того ателье с цветными шариками-стеклышками под навесом, рядом с которым он даже не должен был появляться в тот день — просто выбрал другую дорогу. Случайно, судьбоносно. Но сейчас — она красивая по-особенному. Потому что светится, буквально сияет и мерцает, как те самые побрякушки на входе в магазин сари, но в отличие от них не раздражает его, а засасывает взгляд до мёртвой неподвижности. Наконец на своем месте и в своей стихии. И тоже чувствует это. И Амрит готов почти рассмеяться, когда эта мысль достигает черепной коробки. Потому что та даёт едва ли не опьяняющую своими возможностями надежду: что всё это никогда не закончится. Не будет больше никакой проклятой Англии, краеугольным камнем стоящей между ними, душащих и раздражающих разговоров об отъезде и мыслей о конце. А он и она — будут. Второй аккорд — переливчатый. Амала проскальзывает мимо, плавно ведёт бёдрами, сцепляя над головой руки. Задевает прямым взглядом прямо в глаза. Проверяет, что он смотрит. И на мгновение Амрит позволяет себе замедлиться и потеряться, потонуть в этой взрывной карамели, что теплее, чем золотой диск над головой, и живее, чем одобрительный гул на площади. До последнего смотрит, гипнотизирует, будучи сам оглушённым, пока карие омуты не скрываются под ресницами. И буквально ощущает, как становится холоднее, когда Амала отворачивается, уплывая дальше и начиная новое движение. Какой-нибудь англичанин назовёт её розой — королевой цветов. И хотя Амрит совершенно не разбирается в цветах: настолько, что во всем многообразии флоры для него существуют только пресловутые розы, лотосы, лилии и все остальные цветы, он никогда не позволит себе дать ей столь банальное и вульгарное определение. Потому что Амала — экзотический цветок. Редкий и неназванный. Его. Третий аккорд — легкий, звенящий. Амрит не смотрит на Амалу. Ему приходится отвернуться, совершая обход вокруг статуи. А Амала, как назло, снова проплывает мимо, и носа касается её запах. От неё пахнет сладкими цитрусами и густой сливой; Амрит еще никогда не встречал такого сочетания, а у него было много женщин, достаточно много для двадцати девяти и статуса отпрыска брахманов. И достаточно для того, чтобы понять, что Басу такая одна. Амрит насмешливо качает головой. Сначала — он сомневался. Допускал мысль, что всё происходящее, все его чувства и этот жар по телу — напускное. «Во всём виновата связь», — говорил он себе. Но это такая исполинская ложь, что даже берёт недоверие, что мозг в нее хоть на мгновение уверовал. Связь показала ему, какими могут быть прикосновения: не просто яркими вспышками, щекоткой под кожей и светом, а плазменными, обжигающими взрывами, ноющими костями и тьмой, крошащей мысли. Истомой. Жаждой. Но одно падение на дно карих радужек, обрамлённых смольно-чёрными ресницами, в которых и топленый шоколад, и горячий песок; одно короткое противостояние, в котором она — очевидно, боится его, но лишь сначала, осторожничает, а потом взрывается, уничтожает взглядом и не заглядывает ему в рот, как остальные, а показывает, что такое быть Басу; всё в ней, от вбивающегося за подкорку запаха до сдержанной манеры речи — чтобы понять: связь ничего не значит. Оглушительно ничего. Он бы накалялся и плавился в её присутствии и без этого. Связь — просто повод, удачное обстоятельство, которое заставило его обратить внимание на неё. Четвертый аккорд — минорный. Небо раскалывается надвое. Люди кричат, охают, всплёскивают руками и кланяются. А Амрит вопреки тому, что до́лжно, чувствует укол ревности: сама гневливая Дурга обратила взор на Амалу, но ему эгоистично хочется быть единственным, самым высшим, самым важным по статусу из тех, кто когда либо превозносил Амалу так высоко. Пятый аккорд — финальный. Амала останавливается — время замедляется — оглядывается с чуть взволнованной, но крайне довольной улыбкой. Ловит его взгляд. Ухмыляется. И держит глазами, накаляет, распаляет. Рэйтан что-то говорит ему, но Амрит не слышит: слова — будто из-под толщи воды. Когда тот коротко трогает его за рукав — приходится обернуться, и всё жужжит-жужжит, что-то про его семью, про встречу, про Амалу. Как будто он сам не помнит! Он… Лишь успевает отследить, как Амала устремляется в толпу. И Амрит не замечает, как делает первый шаг. Что вообще идёт, несётся за ней прямым напряженным изваянием, едва контролируя себя, чтобы не сорваться на бег, наплевав, на приличия. Боится, что не успеет, потеряет в суматохе. И когда Амрит обхватывает тонкое, испуганно-дрогнувшее запястье, его ладонь буквально горит, словно коснулась раскалённого металла. И сердце наконец замедляется, успокаивается, качая по венам прохладное расслабление, а не лаву. Он никогда не стеснялся своих чувств, всегда говорил о них Амале прямо, даже слишком, и поэтому сейчас скорее удивлён своим поведением, чем стыдится его. И испытывает наслаждение от того, как вспыхивают карие глаза, а губы-сердечком растягиваются в самодовольной улыбке-ухмылке: Амала знает. Отчетливо слышала, как грохотало у него между рёбер, и как он нёсся за ней, слово незрелый мальчишка. И ей это нравится. Когда Амрит говорил, что ни одна женщина не значит для него так много, как она — Амала Басу, он не врал. Тогда слова сорвались легко, успокаивающе — Амрит сам до конца не верил в них — так он хотел, чтобы буря в потемневших глазах улеглась. Хотел провести по блестящим волосам, губам, рукам — да как угодно, лишь бы сократить расстояние, вставшее костью в горле, и снова впитать в себя это особое, покалывающее нутро тепло. Но правда в том, что те расчетливо сказанные слова, просто истина, вырвавшаяся из него чуть раньше, чем он то осознал головой. Пальцы неосознанно оглаживают кругами бархатную кожу, наслаждаясь, прежде чем, ведя волны, спуститься ниже, по выступающим хрупким костяшкам, и переплестись с её. И музыка со всеобщим взволнованным гулом вдруг притупляется, гаснет и исчезает полностью даже раньше, чем они с Амалой переступают порог храма.