Тактика отрицания

      Амала аккуратно убирает руку из-под ладони Амрита (он удерживает, противится, но лишь мгновение), расцепляя перекрещенные пальцы. Ловя уязвленный, но спокойный взгляд. Отворачивается. Боится. Теряется. Они утопают в роскошном рубиново-красном бархате, под куполом из песочных просторных стен, настолько высоких и широких, что из комнаты храма можно было бы с лёгкостью сделать две, а на плечах тяжело и грузно, будто тело сплюснули и втолкнули в жестяную коробку, в которой максимум свободы — воздуха впритык и части облепившего конечности куба: строго по телу, ни дюймом больше. Но стены внезапно распадаются, глухо роняют сами себя на пол, когда недоверчивого слуха достигает: — Если окажется, что ты носишь моего ребенка, я не оставлю тебя. Вас не оставлю. И рука, медово-матовая от отблеска свечей, накрывает вновь её собственную, расслабленная и крепкая, коротко оглаживает тыльную сторону и сдавливает густым теплом. Амала не двигается, не реагирует. Слова взрываются под кожей, заполняя доверху грудь — слишком крошечную для такого необъятного в своей эфемерности чувства настолько, что внутри саднит, а к глазам поступают горячие солёные капли. И это тепло, расцветающее под ребрами — оно ощутимое, как слезливый ком в основании горла, но воздушное, как кислород. И сладкое, как детское светлое обещание. Когда широкая ладонь перемещается на щёку и осторожно, нежно обводит овал лица, Амала прикрывает глаза, потому что ещё немного, ещё одно крошечное, бесконечно обжигающее изнутри глазные яблоки мгновение, и она… Она упирается лбом в обнаженную грудь, буквально падает, заваливается вперед ровно в ложбинку, внезапно так идеально подходящую под форму её головы, и делает глубокий вдох. И выдох. И еще пару. Едва ли это унимает ворох эмоций, но хотя бы даёт призрачную уверенность, что у неё получится произнести хоть слово и не разрыдаться. В темноте опущенных век танцуют образы: их неожиданное знакомство и первые разговоры, пахнущие ладаном и подчёркнуто деловые; первый поцелуй, напомнивший ей, что чувства не просто далёкие отголоски в голове, а жгущие, накатывающие волны, хоронящие все принципы на своем пути; боль и глухое разочарование, которое некогда заставило её, прижав к груди колени, изучать пустым взглядом пёстрые узоры на ковре в доме Дубеев; смазанные объяснения, взаимное непонимание, а потом снова взбивающие, вспарывающие жаром нутро поцелуи и её сметающее валун с плеч прощение; и счастье, заполняющее до краёв, сшивающее нити и собирающее воедино рассыпавшиеся бусины, делая её цельной и любимой. Медленно, но Амала успокаивается, поднимает ватный взгляд на лицо напротив, впивается в зрачки, в хрусталики и даже дальше, не разжимая губ говоря обо всём. Высокопарном, наивном, слишком стремительном, но таком настоящем, что внутри воет и ревёт. О том, что внутри щемит от нежности. О том, что она благодарна всему тому ужасу вокруг, что свёл их вместе. О том, что если и не сейчас, то когда-нибудь она действительно хотела бы носить под сердцем его ребенка. И том, что у него обязательно будут его глаза. Хаотичные движения руками — неосознанные, мягкие, словно она драгоценный сосуд, а он мастер, проверяющий её целостность, пока поднимаются на ноги. Почти ленивые сборы под сводами храма и взгляды мельком, потому что он — прекрасен. Потому что она — красивая. И переплетенные пальцы, когда в комнате появляются другие — его семья: слишком стремительно, даже неправильно, но разве с Амритом бывает правильно? С самого начала всё происходящее — беспорядочный комок из событий, слов и действий, которых не должно было бы быть ни в одной из вселенных. Амала выдыхает. Однажды Амрит сказал о том, что не пытается малодушно придумать всему причину, не бежит от огня внутри, а подставляет под его тепло прозябшие от картонных чувств ладони. И внезапно всё кажется таким до смешного простым и тривиальным, словно детская головоломка из кубиков: она влюблена. И принимает это. И он влюблен. Не говорит, но смотрит так, что под кожей цветут цветы и падают звезды, и на каждую хочется загадать только его. Поддаться, смириться, свалиться в это с головой, не выстраивая по полочкам те самые малодушные причины и не выставляя баррикаду из нелепых оправданий вроде времени, которое растянулось между ними в вечность, но в реальности представляло из себя лишь крохотный сгусток из менее чем тридцати одного дня. Как она могла быть так слепа к нему? Видеть красивую дорогую обёртку и соразмерно дорисовывать в своей голове гнилую начинку, даже не потрудившись протянуть руку и хотя бы поверхностно оглядеть нутро. Амрит — это буря, беспринципный ураган, способный смести деревни и города, оставив после лишь сгустки уродливого пепелища и море слёз, не говоря уже о простых человеческих чувствах. Он — шкатулка с тёмными секретами, и в шкафу у него вовсе не скелет, а кроваво-красная мантия и ритуальный нож. Он — наглый и властный, с порога дающий понять, что золотая ложка во рту — не просто фигура речи, а то, с чем он управляется, обедая с семьей. А еще до трясущихся кулаков твердолобый к тому, что идет вразрез его сформировавшемуся постулатному мнению. Амала не всегда его понимает. Но Амрит — не плохой человек. Остывает так же быстро, как и распаляется. Сжимает кулаки, зубы и сердце, но признает сказанные дробью сгоряча слова, которые тотчас вырываются из нее навылет, исчезая в памяти и мягких объятиях. Превозносит её в центр собственного мира и настолько уверенно и смело говорит об этом, как о самой очевидной и правильной вещи в жизни, о том, что она — особенная, что она — то самое вино, которое заставляет поблекнуть и испортиться вкусы всех остальных, что становится до поджатых губ и трепета под солнечным сплетением хорошо. И всегда необъяснимо оказывается рядом, когда страшно, когда нужно, и трётся острым носом о висок, щекоча горячим дыханием кожу и незаметно высасывая все плохое. Он не несёт в себе лишь тьму. И ещё Амрит — важный. Для неё. И это уже не поправить. Всегда заполняющий собой пространство и возносящийся над, даже если небо ломает надвое или собственный голос шепчет «неправильно». Тот, кого она не была готова выбрать сначала, но тот, кто станет каждым её выбором впредь.