Истории неизвестного. "Мечтай"

We awake to get sentenced And a choice must be made Will you succumb to excruciating pain? Or will you try to escape? Doesn't matter, you're fucked either way ©*

Ненависть. Запертая. Тленная. Законсервированная без вакуума. Вместе с грязью, отшелушенной с опухшего языка. Медленно плесневеет и выпускает яды через бреши, которые Эрих и не планировал устранять. Тихая нарастающая злоба. В холодном солоноватом взгляде. В плавных и заученных движениях переломанных кистей. В дыхании, что выпускает заражающие ненавистью споры в приближенное пространство. Попытка избавиться от лишних людей на максималках. Абстрагироваться от ненужного хлама. Устранить раздражающие факторы, которые и сквозь возведенные стены мастерски играют по струнам его обремененной души. Еще хотя бы день в подобном режиме, и он уверен, что сойдет с ума. Так он думал день, неделю, месяц назад. Где же находится его личная грань между терпением и сумасшествием? Незримая, кажется, она ускользает все дальше и дальше с каждой секундой, нарочно потешаясь в отсутствии предоставления покоя в запертых чертогах разума. Он так хотел успокоиться. Посидеть в тишине у зарытых могил его прошлых перспектив. Подставить пустую тару под кровоточащую дыру и наблюдать, как медленно весь побагровевший гной освобождает нутро, оставляя место порыву свежего ветерка. Вдохнуть полной грудью аромат свежескошенной травы и не замечать доносящиеся нотки заветренного погоста. Но не мог. Каждому человеку выделен определенный временной лимит на проверку выдержки, и что-то ему подсказывало, что находился он только на половине пути. Сил катастрофически не хватало. Особенно в те дни, когда дополнительного веса к оковам добавляли служебные обязанности. Красивые вьющиеся волосы цвета яркого заката, переливающиеся на свету разными оттенками алого. Острый подбородок, правильный нос. На щеке россыпь миниатюрных родимых пятен, словно поцелованных пеплом. Небольшой живот. Такой, которого приятно коснуться, стискивая обладательницу в объятиях. Маленькая грудь правильной формы, пухлые губы без филлеров. Узкая талия. Зазывающий лобок с чуть отросшей щетиной. Хотелось заслонить собой это хрупкое создание от всех невзгод мирского. Она была живым воплощением олицетворения всего хорошего, что осталось на земле. На последнем издыхании это «хорошее» истощало и выживало на границе сущего, норовило вот-вот пропасть со всех радаров. Парень вдохновился желанием приложить руку к спасению благословения. Но не успел. Юное прекрасное тельце с пламенными волосами уже приобрело зеленоватый оттенок, из зашитых разрезов торчат нитки, а патологоанатомический стол завтра, наверняка, примет нового посетителя. Если верить отчету, то в последние минуты своего беспрерывного дыхания прекрасное создание слушало одно из детищ Чайковского. Эрих надеялся, что умерла она, действительно, не в тишине. Под качественный аккомпанемент каждое дерьмо происходит в разы прозаичнее. Но не только любовь к магической игре по струнам души с благословенных нот Адажио сближало его с ней. Паразиты. Практически идентичные тем, что копошились в его существовании, он обнаружил в ее нутре. Каждый свет рано или поздно истощится? Каждый сосуд имеет свою личную каплю дерьма? В каждом благе есть свои дыры. «Хорошее» — это запыленная абстракция правды. С громким пластмассовым шорохом прихватив с пола пакет, юноша клацнул по выключателю. Вышел из морозного аромата формалина, аккуратно закрыв дверь до необходимого звонкого щелчка, разразившегося громом по стерильному кафельному коридору. — Уже закончил? — поинтересовался тихий голос за плечом, и юноша обернулся. Миловидная женщина преклонных лет с неиссякаемым запасом голодной надежды во взгляде буквально обняла его всем своим вниманием. Нерасторопно заправив за ухо прядь выбившихся из низкого хвоста черных длинных волос, юноша попытался проанализировать ситуацию и оценить весь возможный ущерб от любого неправильно профильтрованного слова с его стороны. Престарелые шлюхи всегда внушали ему страх. Или омерзение? Страх прикоснуться к настолько ошеломительно-смердящему самобичеванию престарелого сосуда и пропахнуть им на ближайшие пару дней? Нужно быть максимально аккуратным. — Да, — ему показался собственный голос чужим. Тихим, слабым и молящим. Перед глазами все еще стояли картинки некогда нежной кожи, что превратилась в одну сплошную иссиня-серую гематому. Его правая лодыжка в очередной раз опухла, мешая костям претворять привычные движения в жизнь. Супермаркет прекратит продавать алкоголь через пару часов, а домой добираться не менее полутора. Вечер пятницы не обойдется без километровой очереди жаждущих отключения всевозможных функций мозжечка. Улицезрел окончание заката. Солнце не победило тьму. Свет проиграл. А он конспектировал ущерб. Сканируя уставшими голубыми омутами женщину в ожидании последующих реплик, Эрих поймал себя на мысли, что кто-то сверху опять врубил заезженную скрипучую пленку по энному кругу. Начальница смотрела, не отрываясь, испуская флирт, кажется, каждой своей частью тела без лишней озвучки, в которой она всегда была слабовата. Но и в искусстве обольщения женщина опыта, видимо, не смогла набраться за свою столь долгую жизнь. — Вы хотели что-то еще? — нетерпеливо спросил юноша, изо всех сил пытаясь сдержать свои лицевые мышцы и не скривиться от поглощающей колкой ненависти. Всем скелетам место в шкафу. Мать его выучила кое-каким нормам приличия. Только жаль, что сама о них успешно позабыла. Бревно в глазу? Дернув головой, дабы отогнать от себя поток неприятных мыслей, что он по обыкновению отложил для себя на вечер, юноша глубоко вздохнул под пристально-ожидающий взгляд в обрамлении морщин и неаккуратно наложенного тонального крема. Ее зрачки коснулись сомкнутых в сдерживании губ юноши. Ненависть. Время вытекало сквозь пальцы. Лишь бы не потерять работу, нагрубив престарелой Лолите. — Да нет… Хороших выходных, — наведя поверх своего расстройства наигранное дружелюбие, прошептала женщина и, коснувшись пальцами мужского плеча, пошла в сторону выхода. Сделав пару вздохов и отогнав на пару шагов дальше от себя чувство загрязнения пространства, Эрих перекинул рюкзак на грудь и засунул пакет внутрь, яростно заскрипев целлофаном.

***

Звонкий смех. Духовые завопили «Марш Гладиаторов» тягучим треском непрочищенных любительских труб. Музыка нитью вытянула Эриха из очереди за акционным белым сухим и, заставив преодолеть несколько зловонных проулков с переполненными мусорными баками, остановила каменным изваянием перед ослепляющей цветастой вывеской «Парк аттракционов имени Величайшего Риккетса» Веселые огоньки играли друг с другом по поверхности вывески, отражаясь рябью в глазах и заставляя сердце биться чаще. Напуская тот самый, знакомый всем, детский задор и счастливое предвкушение шершавым роем мурашек по коже. Одеревенелой под ежедневным морозом коже стало невыносимо больно от этих видоизменений. Но сердце лишь ускоряло темп. Быстрее и быстрее разгоняло резко появившиеся эндорфины по кровяным эстакадам, кружа голову. Мимо него неспешно, но уверенно, проходили люди за руку с радостными детьми прямиком к воротам в бутафорскую сказку, кажущуюся ребятишкам ожившей реалией. Неуверенно юноша шагнул вперед. Еще шаг. Еще. Воровато оглядывался по сторонам, ожидая, что его прогонят. Или засмеют. Но всем вокруг было плевать на его нахождение рядом, и, сколько бы он ни искал осуждающих взглядов — не смог их найти. Внутри, за кривыми бревенчатыми высокими заборами, было еще прекраснее. Навесы бесконечных торговых лотков прерывались верхушками детских аттракционов, словно прыщами на лице подростка. Мотнув головой, стараясь отогнать от себя попытку закоренелого очернения чужой радости, Эрих подошел к первому попавшемуся прилавку, норовя заглянуть к продавцу сквозь наглухо стиснутые плечи. — Мам, купи мне это! — Слишком дорого… — Смотри какие лошадки! — Ах, папочка, он такой милый! Детские восхищенные визги превратились в отвратительные шумы, проникающие в уши и тянущие виски. Едкое омерзение опалило каждый нерв. Ощущая себя до безбожного чужим на этом празднике жизни, но искренне желая стать его частью, Эрих откровенно попытался усмирить свой пыл и отогнать подальше адекватность восхвалявшегося сюра. Если ты чего-то не знаешь — сие не значит, что этого нет. В стараниях слиться с толпой, юноша и не заметил, как перед ним расступились люди. Он оказался один на один с кучкой идентичных игрушек, минималистичных каруселей с кружащимися лошадками. Дыхание сперло. Слишком яркое. Слишком белое. Слишком непривычное. Слишком много «слишком» для его уставшего тела, что было прижато к земле тоннами строительных мешков с разломанными глупыми надеждами. Гладкие наощупь перекаты фарфоровых изогнутых деталей. Приятное движение воздуха в такт заведенной легкой музыки стрелой пронзило сердце. Шершавые пальцы с неаккуратно обгрызанными ногтями опасливо блуждали по изгибам маленьких лошадок, по рельефу маленьких флажков по краям крутящейся платформы. Другой мир. Счастливый мир позволил к себе прикоснуться. Казалось, одно неаккуратное, неуважительное прикосновение превратит этот прекрасный свет в пыль. Ему не хотелось быть причастным к уничтожению. Он не умел, но изо-всех сил старался. Как и вчера, и сегодня, и годами ранее. Пожалуйста, только не в этот раз! — Сколько? — Эрих поднял восторженный взгляд на тучного продавца в зеленой рубашке не по размеру, на которой в районе живота до опасного натянулись язычки на пуговицах. Тот лишь ткнул пальцем в ценник. Дорого. Плевать. Достав из бумажника последнюю купюру и сунув ее мужику, Эрих дождался, когда единственное яркое пятно его жизни упакуют в фирменную коробку с китайскими надписями. Забрал драгоценность, прижав к груди, и ускорился к выходу из импровизированной сказки. Личное белое пятно детской непосредственности. Напоминание, что есть свет. Олицетворение реалистичности той самой простой человеческой радости, к которой он так отчаянно стремился, и которая так блудливо отступала от него дьявольским вальсом все дальше. Где-то на полпути до своей квартиры, в привычном переулке он резко остановился, когда перед носами ботинок резво проскочила жирная крыса. Может, ему почудилось? Может он, наконец, сошел с ума и смог сойти на маленький островок безумия-радости? Может, это всего-лишь игра истосковавшегося мозга? Взволнованно взглянув на коробку, что до сих пор держал у груди обеими руками, он поспешно дотронулся картонной верхушки. Вдохнул побольше воздуха, пропитанного тухлой говядиной из стоявшей рядом помойки, и трясущимися пальцами открыл. Игрушка была на месте. И была все такой же ослепительно белой с редкими цветными, режуще-яркими деталями. Достав карусель и зажав картонку подмышкой, Эрих медленно завел рычажок. Заиграла простая, но настолько трогательная детская мелодия под перекат маленьких лошадок, что его душа закровоточила вновь, чувствуя приближение очищения. С высоты дальних окон раздался скрежет. С глухим визгом вниз полетел кусок стекла. Эрих увидел острие. Правым глазом. За секунду до прикосновения. Иногда черная полоса заканчивается полным отсутствием света.