Солнце в его волосах

Авелина зашла в комнату кузена и закрыла за собой дверь. В ней царил привычный беспорядок, но самого Луи нигде не было видно. Княгиня де Делэйс уже обыскалась сына, она начинала терять терпение, а это становилось опасным, так что Авелина догадалась пойти проверить его комнаты еще раз. Она хорошо знала Луи, куда лучше, чем гувернанты и слуги, так что не сомневалась в том, что найти его не составит большого труда. Он был здесь, в этой комнате, просто прятался, как всегда делал, когда был расстроен. А поводы для расстройства, несомненно, были. Ирена, его старшая сестра, умерла вчера вечером. Авелина понимала, что Луи плохо, и что он наверняка предпочел бы побыть сейчас один, вдалеке от многочисленных родственников и других гостей в траурных одеждах и фальшивыми сочувствующими выражениями на пустых лицах. Но еще Авелина понимала, что соблюсти приличия необходимо. Она могла спасать Луи от многих вещей, но не от этой. Конечно, все знали, что Ирена умрет. Все знали, что рано или поздно болезнь сожрет ее, вернее, скорее рано, чем поздно, и так и произошло. Она сгорела очень быстро, и не было никакой надежды вылечить ее. В последние дни, как в слезах Авелине рассказывал Луи, она никого уже не узнавала, и в последние дни ее жизни Луи был сам не свой, проводя много часов у постели Ирены, хоть врачии постоянно прогоняли его, и он неприкаянно слонялся по дворцу, пока Авелина не находила его и не отвлекала своим присутствием. Она справлялась с переменным успехом, ведь мать Луи была мрачнее тучи, а это значило, что все вокруг тоже не должны были выделяться приподнятым настроением. Тем более Луи. Если раньше княгиня де Делэйс терпела младшего ребенка, то, когда стало ясно, что ее старшая и единственная дочь умрет, и у нее не останется наследниц, то княгиня и вовсе воспылала к Луи самыми негативными чувствами. Авелина старалась оберегать его даже от нее, но княгиня стояла и над ней тоже, будучи главой семьи. А Авелина, будучи неродной кузиной Луи, но включенной в круг семьи не по крови, и вовсе считала, что не имеет морального права противостоять строгой княгине, пусть происхождение Авелины никогда не ставили ей в вину. Она всегда знала, что является приемной дочерью княгининской сестры. — Луи? — позвала Авелина, еще раз окинув комнату взглядом. Авелина обошла ее по периметру, пока не услышала шорох из шкафа. — Луи, — повторила она, подойдя к этому самому шкафу ближе. Он был большой, двухстворчатый, и в нем не было полок: Луи прятался в этом шкафу с раннего детства и будет так делать до тех пор, пока не перестанет в него влезать. Из шкафа снова раздался шорох, потом, кажется, всхлип. Авелина постучалась в дверцу шкафа. — Луи, твоя мать обыскалась тебя. — Я не хочу ее видеть, — раздалось из шкафа. — Я никого не хочу видеть. Авелина постояла молча, положив ладонь на дверцу шкафа. — Даже меня? Луи сразу же открыл дверцу и взглянул на нее, щуря красные мокрые глаза на свет. Он был одет в черное траурное платье, взъерошен и выглядел очень несчастным. Его срочно нужно было обнять. Но Авелина стояла недвижимо, ожидая ответ на свой вопрос. — Тебя я всегда хочу видеть, — сказал Луи тихо и потер глаза. Он был младше Авелины на два года. Юному княжичу было двенадцать, и он еще не потерял плавных мальчишеских черт. — Вылезай, — сказала Авелина, и он вылез, и тогда она бережно обняла его, а Луи в ответ хныкнул и ухватился за нее крепко и жалобно. Он дрожал, дышал через раз, и Авелине правда очень не хотелось вести его на похороны. — Посиди тут со мной, — попросил он. — Но нам нужно идти… — Ну чуть-чуть. Пожалуйста? Он отстранился и посмотрел в ее лицо большими медовыми глазами. Они мокро блестели и сказать нет было просто невозможно. Должно быть, он выплакал уже все, что можно было выплакать. Авелина ощутила укол вины: ее не было тут рядом, пока он сидел здесь совсем один. — Хорошо. Но нам нужно привести тебя в порядок. Авелина причесала его и расправила его траурное платье. — Ненавижу черный, — сказал Луи тихо. — Так нужно, — терпеливо отозвалась Авелина и мягко подвела его к креслу, приобняв за плечи. Она была выше, позже он догонит ее в росте, но пока что обнимать Луи было удобно и просто. Он был довольно щуплым мальчиком, с узкими худыми плечами. — Ирена тоже не любила черный цвет. Почему всем нужно быть одетыми в черный? — пробормотал он и скривил губы, а потом вытер лицо рукавом платья. — Так нужно, — повторила Авелина. — Да кому нужно?! — Луи вывернулся из-под ее руки и отошел, смотря теперь зло и с обидой. А глаза его вновь намокли. — Это все так глупо! Там столько людей в этих дурацких черных одеждах, но им всем все равно на нее! Всем им плевать, никого из них не было рядом! Лучше умереть самому, чем идти туда! Он резко замолчал, поймав воздух ртом, сжал кулаки и сгорбился. Авелина совсем не знала, как помочь ему. Ей нужно было отвести его к матери, пока она окончательно не разозлилась. Но пока Луи весь в слезах, это тоже опасно… Княгиня де Делэйс терпеть не могла его «истерик». — Луи, — сказала Авелина мягко. — Я понимаю, как тебе больно. Но тебе нужно успокоиться и пойти на похороны и побыть там вместе с остальными. — Я не хочу туда идти. — Но я буду с тобой. Луи вновь посмотрел на нее и ничего не ответил. Тогда Авелина отвела его в ванную комнату, где Луи умылся, а потом скорчил своему отражению гримасу. Будучи растрепанным и полным эмоций, он нравился Авелине куда больше, чем та его версия, которой он становился, когда оказывался среди людей. Он еще не овладел искусством притворства в должной степени, но уже усвоил, что нельзя показывать свое настоящее лицо перед двором и, тем более, перед родителями. Искренним он оставался лишь с Авелиной. Его глаза были по-прежнему воспалены и красны, но ждать уже было просто нельзя. Процессия вот-вот отправится на семейное кладбище, которое располагалось близко ко дворцу. — Тебе наконец удалось найти его, — сказала княгиня де Делэйс, как только Авелина привела Луи во двор, где было очень много людей, все в черном и гнетущем. Княгиня де Делэйс окинула сына таким взглядом, словно хотела высказать ему очень и очень многое, но не хотела делать этого на людях. Или не хотела делать этого, когда Авелина была рядом — она держала Луи за руку и не собиралась отпускать. Авелина очень хорошо знала это выражение лица у взрослых, какое было на суровом лице княгини. Княгиня была высокой пугающей женщиной, и Луи был мало похож на нее. Лицом он похож в отца, его, кстати, нигде не было видно. Авелина княгиню побаивалась, но к ней княгиня относилась более чем благосклонно, ведь «она никогда не позорила ни матушку, ни наш род своим поведением в отличие от…». Авелина не любила, когда Луи сравнивали с ней, чтобы выставить его не в лучшем свете. Луи не обижался на нее саму никогда, но Авелина боялась, что однажды это изменится. Похороны прошли быстро. Луи держался от слез, крепко сжимая ее руку в своей и смотря перед собой пустыми глазами. Когда все закончилось, когда гроб по дейским обычаям опустили в землю (семья де Делэйс вела консервативный образ жизни и не принимала калийский обычай сжигать умерших), Луи подергал Авелину за рукав ее сюртука и шепнул, что хочет обратно. Авелина мягко возразила, что стоит еще немного подождать, но потом Луи все-таки перехватила мать, и им пришлось разделиться. Тогда Авелина нашла свою мать, двоюродную сестру княгини де Делэйс, и остаток церемонии держалась поближе к ней, чувствуя, что и на нее, пожилую уже женщину, давит гнетущая атмосфера траура. Именно тогда, со смертью наследницы княгини де Делэйс все начало меняться. На несколько лет они переехали в Дейаванд, столицу провинции. Теперь Луи остался единственным ребенком, и пусть он не мог наследовать ни титул, ни земли, пусть рано или поздно ему найдут жену, теперь он оказался окружен утомительным требовательным родительским вниманием, а также учительницами всех мастей. Из ненужного сына от нелюбимого супруга, которого княгиня едва замечала, Луи превратился в единственного ребенка. Луи никогда не был мягким и нежным ребенком, никогда не считался образцовым кротким юношей, но теперь, когда родительское давление навалилось на него с утроенной силой, он стал протестовать ему с еще большей пылкостью. Он стал убегать на улицы и слоняться там совсем один, через год он начал воровать алкоголь из погреба, а уже в его четырнадцать Авелине приходилось искать его по тавернам, куда он стал захаживать, переодевшись в женское. Скоро княгине де Делэйс надоели все эти выходки, и она перенесла свой двор и все свои дела в загородный дворец далеко от Дейаванда, тот самый, где и находилось семейное кладбище, и Луи оказался заперт в четырех стенах, имея возможность выйти гулять лишь в сад. Авелина неизменно была с ним. В отличие от него, суета города не нравилось ни ей, ни ее матери, и обе они были вполне довольны природой, что окружала их: густые леса и раскинувшиеся поля со всех сторон. Должно быть, некая трансформация в отношениях между Луи и Авелиной началась, когда ему было пятнадцать. В тот день княгиня с супругом уехали в Дейаванд по делам, и Луи был свободен и счастлив. После уроков он утащил Авелину к себе в комнаты, чтобы отдохнуть от многочисленных гостей, многие из которых, казалось, никогда не покидали дворец. Уже вечерело, и окна в комнате Луи выходили на запад, и солнце оставляло косые полосы света на полу. На балконе было свежо, дул сухой ветер, и солнечный свет лился и лился, и Авелина с удивлением поняла, каким красивым был Луи. Так странно было взглянуть на него и увидеть не младшего кузена, а расцветшего юношу! В удивлении Авелина смотрела на его длинные волосы, золотящиеся на солнце, на его усыпанные веснушками плечи, видные, потому что у платья не было рукавов. И его длинные ресницы так красиво взлетали всякий раз, как он моргал, и солнце плясало в медовых глазах, и Авелина так поразилась этому открытию, что пропустила мимо ушей все, что он говорил ей, слишком поглощенная его красотой. Она знала много других юношей, и к кому-то она даже успела побыть достаточно близкой, но никто из них не мог сравниться с Луи, который так тепло улыбался, стоя на балконе своей комнаты. В ту ночь Авелина долго не могла уснуть. Она лежала, смотря на черный кусочек неба, видимый через окно, сжимала в пальцах покрывало, и думала. Мыслей оказалось так много. Она вспоминала, как Луи улыбался ей сегодня, как близко стоял и смотрел на нее, и Авелине неожиданно захотелось утонуть в вере о том, что он хоть раз чувствовал к ней то же самое, что она почувствовала сегодня к нему. Могло ли это быть правдой? Ей теперь казалось, что его выразительные глаза, полные янтарного меда, смотрели на нее сегодня выжидающе. И она вспоминала, как крепко он сжимал перила балкона. И гадала, не было ли ее фантазией то, что его губы были маняще приоткрыты. От всех этих волнующих мыслей Авелина прижала ладони к запылавшему лицу. Так просто было бы… Нет, да что же тут простого! Она повернулась набок и попыталась изгнать Луи из мыслей, но он никак не желал из них пропадать. Он пустил там корни, наверное, задолго до сегодняшнего вечера, что подарил ей такое откровение. Думал ли он о ней же перед сном? Она не знала и боялась об этом думать. Но ведь он так смотрел… или ей это показалось? Не выдержав, Авелина встала и торопливо прошлась по комнате туда-сюда, а потом вышла на балкон. Воздух был душен и горяч, и в нем чувствовались запахи лета, и нагретая за день земля дышала жаром, и даже здесь Авелине не было покоя, потому что отсюда она видела уголок сада, где в детстве, задолго даже до смерти Ирены, они с Луи прятались ото всех. Сейчас он высился темной заросшей громадой, их маленькая сказочная крепость, где когда-то они играли в рыцарью и принца. Не зная, что делать со всем этим, Авелина спрятала это чувство глубоко внутри себя, но не похоронила его, не смогла. Просто теперь она смотрела на Луи иначе, и внутренне умирала всякий раз, как на многочисленных частых приемах, что устраивала его мать, он вновь и вновь танцевал только с ней. Следующим летом, в шестнадцатый день рождение Луи, Авелина нашла его в общем зале: он скучал в окружении каких-то пожилых аристократов, нисколько этой скуки не скрывая: он обмахивался своим зеленым шитым золотом веером так агрессивно, что, казалось, вот-вот его сломает. Должно быть, окружившие его мужчины мечтали выдать его за какую-нибудь свою дочь или внучку: такое выражение плохо скрываемого неудобного отвращения появлялось на лице Луи всякий раз, когда речь заходила о подобных вещах. Немедля Авелина направилась в их сторону. Когда Луи заметил ее, движения его руки разом стали плавнее, а в глазах мелькнуло тепло, и весь он просиял, губы растянулись в неприлично широкой улыбке. Подойдя, Авелина вежливо поздоровалась с его собеседниками. Не все из этих мужчин были знакомы ей, но все они разом оживились и вот-вот начали бы рекламировать ей своих внуков в мужья, но Авелина взяла Луи за руку и мягко произнесла: — Я вынуждена украсть у вас моего кузена. Княгиня де Делэйс искала его. Конечно, это была ложь. Его мать редко искала его на подобных мероприятиях, а его день рождения отмечался лишь потому, что иначе поползли бы неудобные разговоры. Впрочем, мало кто об этом знал, и этот трюк отлично работал, чтобы спасти Луи от назойливого внимания. Или спасать других людей от Луи, тут уж как повезет. — Моя дорогая, — сказал он, когда они отошли подальше, сложил веер и прижал его концом к щеке, издав вздох. — Ты моя спасительница. Еще пара минут в обществе тех стариканов, и я бы погиб. — Всегда к твоим услугам. Он снова раскрыл веер и стал обмахиваться частыми мелкими движениями. В зале было очень жарко. Авелина почти задыхалась в своем костюме. Луи же был одет в легкое летнее платье светло-кремового цвета, и его плечи были открыты, а вырез был неприлично большим, но и это не спасало его. — Я больше не могу, — сказал он. — Идем в сад! Подальше от этих назойливых… Лучше умереть, чем вытерпеть их еще минуту. Он не слишком заботился о том, чтобы говорить тихо, но за гулом голосов его все равно не было слышно. И все же Авелина коротко с опаской огляделась, чтобы убедиться, что неосторожная реплика осталась незамеченной. — Это твой праздник, Луи, нехорошо оставлять гостей одних. Он окинул взглядом помещение. — Взгляни ни них, — сказал он посеревшим голосом. — Никто даже не заметит. И они вышли в сад, и даже там было нечем дышать. Легкий ветерок едва ощущался, солнце обжигало. Луи покривил губы и потянул Авелину в дальний угол сада. — Мы часто ходили туда в детстве, ты помнишь? Идем туда. Там должно быть прохладно. — Нам не стоит уходить далеко. Вдруг твоя мать будет искать тебя? Луи насмешливо взглянул на нее. — Вот уж вряд ли, — сказал он. Они пересекли сад, на что потребовалось какое-то время прогулки по кипящей жаре, а воздух казался густым, как сахарный сироп. У самого забора, в углу, располагался укромный уголок, за которым не велось ухода. Здесь они всегда играли и прятались, будучи детьми, но в последние годы не бывали здесь вовсе, но это место до сих пор принадлежало им одним. Здесь разросшиеся деревья отбрасывали большие глубокие тени, тропинки заросли травой, и Луи не удосужился придержать подол платья, хотя на светлой ткани легко останутся пятна от травы. — Давай пока побудем здесь, — сказал Луи и кинул веер в траву. — У нас не самая подходящая одежда для природы, — сказала Авелина, и Луи взглянул на нее недовольно, а после, оправив подол, сел прямо в траву, вытягивая ноги. Он часто нарушал все возможные правила и вел себя неряшливо назло, когда ему говорили, что не стоит. — Оно ведь запачкается… — Тебе не все равно? — усмехнулся Луи. Авелина вздохнула. С ним было бесполезно говорить. В любом случае, она ему не мама и не гувернант, чтобы учить чему-то. Она уже хотела присесть в траву и сама, наплевав на то, что и ее одежда наверняка запачкается, как вдруг поняла, что они здесь совсем одни, только вдвоем. Луи упал в траву спиной и вытянулся, жмуря глаза. А Авелина вгляделась в его красивое лицо. Неровный солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, прыгал на его коже и золотой вышивкой вплетался в волосы. Авелина присела рядом с ним. — Тут так хорошо, — сказал Луи тихо, почти интимно. — С тобой. Авелина почувствовала, как потеплело в груди. Она закусила щеку изнутри, с трудом сохранив мягкую улыбку на лице. Чтобы занять руки, она подобрала веер Луи с травы и начала вертеть его в пальцах, разглядывая узор. Луи же повернулся на бок и подложил ладонь под щеку, смотря на нее. — Помнишь, как мы проводили время здесь? — спросил он. Вот там, в сплетении корней двух больших и очень старых елей, которые росли практически вплотную друг к другу, и чьи нижние лапы так удачно свисали вниз, образуя маленький купол, была их крепость. Они натащили туда больших камней и веток, чтобы обозначить импровизированные стены, и они до сих пор стояли. Крепость была слишком маленькой для них теперь, они выросли. — Помню, конечно, — ответила Авелина мягко, все еще потрясенная своими мыслями: они здесь только вдвоем, и отчего-то это казалось ей неприличным. Уже минули те дни, когда они были детьми и могли проводить друг с другом столько времени, сколько вздумается. Дети, играющие вместе, не вызывают вопросов, кем бы они ни были. Но Авелина была девушкой, а Луи — юношей, и они не были друг другу родны по крови… Как просто и естественно все было в их детстве! Судя по лицу Луи, он не видел в происходящем никакого дурного подтекста. Когда же это началось? Когда же Авелина впервые подумала о нем не как о младшем кузене, а как об очень красивом юноше, от улыбки которого сердце в грудной клетке заходится чаще? Сейчас она уже и не вспомнила бы, хотя всего год прошел с того памятного вечера на балконе. Сейчас ей казалось, что она всегда знала о своем влечении. Что если он, смотря на нее, никогда и не думал ни о чем подобном? — Знаешь, в такую погоду хорошо бы выехать куда-то на реку или глубже в лес. Я ужасно устал сидеть дома на такой-то жаре. — Это можно устроить. Луи издал какой-то неясный звук в ответ и подпер голову рукой, приподнявшись над травой. В его волосах запутались мелкие травинки. Он вдруг оказался близко, так близко, что это было почти неприлично, и легкий ветер, касавшийся лица, можно было принять за его дыхание. Авелине он показался похожим на супруга богини солнца. И что он смотрел на нее выжидающе… Прямо на ее губы… Но нет, наверняка ей лишь казалось. Но между ними повисла тишина, полная напряжения и ожидания, какой-то горячей густой неловкости, которую можно было стереть лишь соприкоснувшись или отодвинувшись, и Авелина не могла найти храбрости ни на то, ни на другое. — Ави, — позвал он почти шепотом, как звал когда-то в детстве… — Ох, вот вы где, Ваше Превосходительство! Они одернулись друг друга так быстро, будто обожглись. Луи упал на спину, а Авелина торопливо встала. Она даже не заметила, как склонилась к нему… — Ваша матушка вас просто обыскалась, — сказал запыхавшийся слуга. Он стоял в начале тропинки, обмахиваясь шляпой. — Это так срочно? — спросил Луи злым недовольным голосом, и бедный слуга закивал, побледнев. Луи никогда не был добр со слугами и относился к ним исключительно грубо, можно сказать, почти терроризировал их, и многие его боялись. Авелина торопливо махнула слуге рукой, чтобы тот вернулся к дому, и сказала: — Нам действительно пора, Луи. Луи мученически застонал. Она протянула ему руку, и он встал, взявшись за нее. — Зачем я мог ей понадобиться? — проворчал он. — Я надеялся побыть здесь с тобой подольше. Только вдвоем… Авелину обожгло жаром. Она слегка закусила щеку, наблюдая за веером, который заколыхался у Луи в руках. Когда они вновь вышли на солнце, она немного замедлилась, чтобы взглянуть на его спину: подол примялся, на платье остались следы от травы, в волосах, прикрывавших открытую спину, запутались травинки. — Постой, — сказала Авелина и вытряхнула травинки из его длинных волос, и кое-как отряхнула платье, с тоской думая, что княгине де Делэйс это все не понравится. — Она будет недовольна. — Напомни мне, был ли хоть день, когда она была мной довольна? — спросил Луи. Авелине было нечего на это ответить. — Когда она не ругалась? Я не помню дня, когда бы этого не происходило, так что какая разница? Одним разом больше, одним меньше. Княгиня с супругом встретили их прямо на террасе. Авелина вежливо поздоровалась с ними и краем глаза увидела, как на лицо Луи легла тень отрешенности и фальшивости. Он отлично научился прятаться в себе, закрываться и возводить стены тогда, когда хотел этого, так, чтобы ни одна эмоция не показалась на его лице при матери. — Что с твоей одеждой? — спросил супруг княгини. Это был очень худой мужчина с печатью лет на лице и проглядывавшей сединой в волосах. Он тоже никогда не отличался эмоциональностью, и к сыну относился с холодным жужжащим раздражением. — Ничего. — Немедленно переоденься, — велела княгиня де Делэйс. — Мне нужно представить тебя кое-кому. — Это обязательно? — спросил Луи, смотря мимо нее. — Немедленно. — Кому ты хочешь меня представить? — Луи, — голос княгини нехорошо потемнел. Она избегала кричать на него при Авелине. — Немедленно. Не заставляй меня повторять. — Иди, Луи, — подсказала Авелина мягко, — я подожду тебя здесь… — Нет, ты можешь быть свободна, — сказала княгиня де Делэйс. Авелина не стала ни переспрашивать, ни спорить. Она кивнула, поклонилась княгине и ушла, лишь раз оглянувшись на Луи, который так и стоял с пустыми глазами. В тот день она не видела его больше, и пропажу именинника и правда никто не заметил. Следующим же днем Луи не показался ни на завтрак, ни на обед, что, впрочем, было обычным явлением. И все же Авелина отправилась к нему, чтобы узнать, куда он вчера пропал, и тогда узнала, с кем же вчера знакомила его мать. — Да как она могла! — кричал Луи, расхаживая по комнате. Он только что разбил вазу, и теперь ее осколки валялись на полу, а Авелина нервно поглядывала на них, думая, как бы он на них не наступил. — Как она могла! Я поверить не могу! А! Он был так растерян и зол, не зная, что с этим делать, и Авелина не знала, как успокоить его. Новость и ее повергла в большое смятение: княгиня де Делэйс нашла ему невесту. Авелина не знала ее, и Луи, судя по всему, видел ее вчера впервые, и новость повергла его в самую настоящую ярость. Авелина же пыталась думать рационально: княгиня не любила своего сына, но она не могла отдать его плохой женщине по очень простой причине: выгода. Она наверняка подобрала ему невесту из хорошей богатой семьи. И все же что-то внутри Авелины нехорошо ворочалось. Что-то, что она ранее не испытывала по отношению к Луи никогда, потому что ей не было нужды, ведь он проводил все свое время только с ней: ревность. Нет, Авелина не должна была позволять себе и своим чувствам мешать происходящему и делать субъективные и негативные суждения о будущей жене своего любимого кузена. Она должна была поддержать Луи и объяснить ему, что все не так плохо, но… Но как же так? Разве он такого заслуживал? Разве он заслуживал брака по расчету, такого же, какой есть у его родителей, которые терпеть друг друга не могут, и все, что принес этот брак, — это очень несчастного ребенка? Авелине была невыносима мысль, что Луи не будет счастлив. — Луи, — сказала она, подойдя к нему и взяв его за плечи, и Луи вздрогнул, уставившись на нее. Он положил ладони ей на локти, слегка сжав так, будто только так мог удержаться от чувств, что кипели внутри. — Прошу тебя, успокойся. — Как я могу успокоиться! — он отпихнул ее от себя. — Как ты можешь быть такой спокойной! Я… она…. Я не хочу выходить под нее! — его голос на мгновение взвился тонко и истерично, вздрогнул, и Луи стиснул зубы, часто задышав. — Ох! — он вдруг замер, вновь посмотрев на Авелину глазами, полными ужаса. — А ведь мать и тебе может кого-нибудь найти! Это будет настоящая катастрофа! Никто никогда не говорил Авелине, что ей пора найти себе мужа. Похоже, и ее мать, и княгиня де Делэйс больше волновались о ее образовании, видя ее благополучие в нем, а в нем в достойном муже. Авелина никогда и не думала еще о том, чтобы найти себе супруга. Куда больше ее интересовала учеба (пусть она и старалась не думать, что будет о том, когда она поступит в университет и покинет это место) и… Луи. Его слова взволновали ее, но пока это было лишь испуганное предположение, высказанное на почве страха и злости. — Что же тогда будет? — он уронил руки по швам. Он не желал, чтобы Авелина брала себе мужа… не его — Луи, этого еще не произошло, — Авелина поймала его за руку и крепко сжала. — Может, эта девушка не так плоха. — Ха! — воскликнул он, но руку не одернул. — О нет, она точно такая же, как моя мать, как все они. Такая же фальшивка. Нет, я не вынесу. Лучше умереть! — Луи, — вздохнула Авелина, прекрасно зная о его склонности драматизировать вообще все, что только можно, а сейчас повод был отличный. Столько раз Луи восклицал это «лучше умереть!» и никогда это не было по-настоящему всерьез. Впрочем, чем больше эта реплика звучала не всерьез, тем легче было пропустить момент, когда Луи начнет говорить серьезно. Он был склонен к драматизму и глубокой самоненависти, которую прятал, но не мог утаить от Авелины. — Моя мать считает, что я не заслуживаю большего, — сказал Луи. — Конечно, с чего бы мне… — Это не так, — ответила Авелина, сомневаясь, впрочем, в собственных словах. — Она не подобрала бы тебе абы кого. Луи взглянул на нее недовольно. Он злился, когда кто-то начинал выгораживать княгиню, не считая ее последней, как он совсем не по-мужски выражался, мразью. — Я не хочу, чтобы она становилась моей женой. Я не хочу выходить под нее. Не хочу. С невестой Луи Авелина имела честь познакомиться лично спустя пару дней. Анастэйс де Деланоу была не на много старше Луи. Авелина сказала бы, что в ее возрасте брать мужа еще слишком рано. Впрочем, то была только помолвка, решение о точной дате заключения брака выдвинет княгиня де Делэйс, а это может произойти и через год, и через пять. Впрочем, Авелина была уверена, что она не станет так долго ждать возможность отправить Луи с глаз долой. Она не понравилась Авелине с первого взгляда: развязная и наглая, она редко выбирала слова. Пока они гостила у де Делэйс, Авелина имела сомнительное удовольствие подслушать несколько ее бесед и побеседовать с ней лично. Ничего хорошего из этих бесед не вышло. Однажды, пару недель спустя, когда Авелина услышала, как нелестно Анастэйс отзывается о будущем муже в разговоре с какой-то дальней родственницей, Авелина вмешалась. Все это время Луи чувствовал себя все хуже и хуже, все чаще ругался с матерью, все больше игнорировал свою невесту, и Авелина никак не могла наблюдать за его страданиями безучастно. Так еще и его невеста подливает масло в огонь! И вместо того, чтобы быть доброй и понимающей, она смеет обсуждать с другой девушкой то, что сделает с Луи, когда… — И что же вы сделаете, миледи, — Анастэйс улыбнулась, и эта улыбка была ядовитой, и Авелина почувствовала, как от этого яда у нее вскипает внутри. — Вызовете меня на дуэль? Авелина внимательно посмотрела в ее наглые темные глаза, крепко сжав губы и, не зная, что нашло на нее, не раздумывая ни секунды. Она сдернула с руки перчатку и бросила ей. Перчатка шлепнулась о грудь невесты, та распахнула глаза и отступила на шаг, пораженная этому. Конечно, она обронила ту фразу, даже и не подумав о том, что Авелина сможет ответить ей. — Дуэль, — сказала Авелина. Анастэйс похлопала ресницами, взглянула на перчатку и подняла ее дрогнувшей рукой. Авелина даже не заметила, как люди вокруг них притихли, обратив внимание на произошедшее, их окружили, и по толпе прошлись шепотки. Авелина видела всех этих людей, леди и лордов, краем зрения, и почувствовала, как к лицу прилила краска, и щекам стало горячо, а под кожей на затылке закололо, но она не собиралась отступать. И знала, что под всеми этими взглядами невеста не отступит тоже. — Прямо сейчас? — спросила она и прищурилась. — Прямо сейчас. На шпагах. Она вскинула подбородок. — Нам нужна секундантка. — Взгляните вокруг, здесь полон зал секунданток. Анастэйс громко фыркнула и подозвала дрогнувшего слугу, приказав все немедленно организовать. Сердце Авелины заколотилось сильнее. — Если я одержу победу, вы откажетесь от помолвки, — сказала Авелина, вообще не веря, что произносит это вслух, при всех. Анастэйс прищурилась. — Если я одержу победу, вы уедете из провинции, — сказала она нагло. Авелине подумалось, что вряд ли княгиня позволит это, но… Она бы ни за что не позволила и то, что происходит здесь. Если… нет, когда Авелина победит, она не станет признавать обещание, которое дала Анастэйс, но она просто не сможет его не сдержать, ведь это ляжет на нее страшным позором. Княгиня будет так зла, и отчего-то эта мысль показалась захватывающей. Авелина не привыкла нарушать правила. Не привыкла идти против всех приличий вот так. И тем более не привыкла решать конфликты через дуэли. Она видела их, десятки, если не сотни, они происходили постоянно, но сама она не участвовала ни в одной никогда. И теперь… Авелина намеревалась предложить биться до первой крови, но Анастэйс вскинула подбородок и воскликнула: — До того, пока одна из нас не уронит шпагу! Сердце у Авелины колотилось прямо в горле. Она умела фехтовать, но никогда не делала этого вне тренировочных боев, и вот теперь… Но ее захватил такой страшный азарт, какого она не испытывала никогда раньше. Это было совершенно новое ни с чем не сравнимое чувство, которое, впрочем, ей не позволили надолго утонуть в этом чувстве. — Что здесь происходит?! Немедленно прекратить! Анастэйс, услышав голос княгини де Делэйс, застыла, и Авелина, не среагировав, легко ранила ее в плечо. Девушка воскликнула и от неожиданности выронила шпагу из рук. Тогда Авелина отступила, задыхаясь, и сердце по-прежнему било по горлу, и она смотрела на свою побежденную оппонентку, опасаясь взглянуть на изумленную толпу зрителей и, тем более, на княгиню. — Авелина! — сказала она, неожиданно оказавшись очень близко. — Что ты здесь устроила? Авелина вскинула подбородок и посмотрела в ее глаза без страха и смущения, найдя в себе силы на это. Сейчас она казалась сама себе самым могущественным человеком в мире. Авелина повернула голову и тогда заметила Луи: растерянного, взволнованного, Луи смотрел только на нее, приоткрыв губы в изумлении, и солнце вплеталось в его волосы, и он был такой бесконечно красивый, и, о звезды, ради него стоило пойти на все это. Ради него стоило пойти на такой скандал, ради него стоило получить пару царапин и испачкать один из любимых костюмов Это же Луи, и он заслуживает целого мира. — Авелина, ты сейчас приведешь себя в порядок, — сказала княгиня холодно, очень холодно, трескуче, едва сдерживая гнев, а Авелине было так все равно на то, что она говорила и как: она смотрела на Луи, а тот смотрел на нее в ответ так, будто целым миром была она. — А потом придешь в мой кабинет. Ты услышала меня? — Да, Ваше Превосходительство, — ответила она. Авелина чувствовала себя так, будто она готова свернуть горы. Тело просто вибрировало от ощущения победы, от триумфа, который жег ее изнутри, придавая силы, и она просто не могла стоять на месте, пока медсестра осматривала ее боевые ранения. Она то и дело бросала на Авелину укоризненные взгляды и постоянно напоминала ей о том, чтобы она сидела спокойно. Но сидеть спокойно не хотелось! Авелине хотелось пританцовывать, сидя на месте, да даже в таком состоянии она с удовольствием бы бросилась танцевать по комнате прямо сейчас. Она совершенно не чувствовала боли, слишком погруженная в свои мысли, и даже встреча с княгиней де Делэйс нисколько ее не тревожила. Она даже ждала ее с нетерпением, ей ужасно хотелось посмотреть в ее глаза, услышать злобу в голосе, но в то же время увидеть пораженное удивление во взгляде. Ведь как так, Авелина де Делэйс никогда в жизни не вела себя так, как сегодня. Авелина де Делэйс была примером для подражания в умении держать себя в руках и умении решать любые конфликты словом. После визита медсестры, Авелина хотела было переодеться, чтобы предстать перед княгиней в более презентабельном виде, как тут в комнату без стука ворвался Луи. Круглыми глазами он окинул взглядом ее испачканный в крови костюм, захлопнув за собой дверь, и воскликнул: — Дорогая кузина, это было!.. Ох, это было невероятно! Он всплеснул руками, смотря на нее так, будто вовсе не верил в то, что увидел собственными глазами. — Но ты… зачем ты?.. — Она оскорбила тебя, — ответила Авелина, и глаза Луи стали еще больше и круглее, чем монеты. — Я… я лишь защищала твою честь… ну то есть… честь младшего родственника. Язык неожиданно стал заплетаться, и она сама не верила в то, что говорила. Дело было не в чести младшего родственника, но это был очень удобный предлог, чтобы прикрыться им даже перед самой собой. — А, — выдохнул Луи, казалось, несколько разочарованный. Или, может, до сих пор растерянный и изумленный тому, что произошло. Авелина, который всегда избегала скандалов и открытой конфронтации устроила такой скандал из-за него. Из-за того, что ей не понравилось, как отзывалась о ее кузене его невеста, из-за того, что этой невесте было все равно на самого Луи, ей нужен был титул и деньги. Это был бы очередной несчастливый брак, в котором супруги питают друг к другу лишь одну тихую белую ненависть. Авелина насмотрелась на пример этого, смотря на княгиню де Делэйс и ее мужа. Авелина поступилась всеми правилами, которых всегда придерживалась, и теперь Луи смотрел на нее так, будто она была его полярной звездой. — Но теперь тебя ждет взбучка от моей матери… — Ничего страшного. Авелина столько раз выслушивала княгиню де Делэйс, когда та ругалась на Луи, что ей казалось совершенно не страшным то, что теперь ее нападки будут направлены на нее. Справедливости ради, эти самые «нападки» будут не просто так, они заслужены тем, как Авелина себя повела, но ей было на это совершенно все равно. Все это стоило того, чтобы Луи сейчас смотрел на нее так. — Мне сейчас нужно переодеться, — сказала Авелина. — Чтобы потом пойти встретиться с княгиней. — О… да, конечно. Да, — пробормотал Луи, быстро окинув ее взглядом, а после выскользнув за дверь. Авелина переоделась и, постояв немного перед зеркалом, глубоко вдохнула и выдохнула, вышла. Луи в коридоре не было. У двери в кабинет княгини, Авелина приосанилась, подняла подбородок вверх и вошла, постучавшись. Она долго выслушивала о том, как княгиня разочаровалась в ней, но разозлилась она на предположении, что это Луи так дурно повлиял на нее. Тогда Авелина парировала уже известным своим аргументом, что просто защищала честь младшего родственника. — Честь? — княгиня де Делэйс покачала головой. — У Луи ее нет. — А у вас она есть? Княгиня взглянула на нее холодно, но ничего на это не ответила, а у Авелины сердце заколотилось так, будто вот-вот разорвется. — На этом мы закончили. Авелина кивнула, встала и пошла к двери. Но княгиня передумала и позвала ее: — Постой еще минутку. Авелина внутренне вздрогнула, остановилась и повернулась. Она выдержала хмурый взгляд. Княгиня сложила руки в замок и сказала: — Если ты надеешься, что когда-нибудь я дам благословение на ваш с Луи брак, ты надеешься зря. Авелина почувствовала, словно ее окатило ледяной водой. Покалывание растеклось под кожей от кончиков пальцев до кожи на лице, и Авелина лишь каким-то чудом сумела сохранить самообладание. Она знала… могла ли эта влюбленность быть столь очевидной? Или могла ли это быть лишь догадка, точно попавшая в цель? Авелина подняла подбородок и внимательно посмотрела в свинцовые глаза. — О чем вы говорите, Ваше Превосходительство? — спросила она холодно, но не слишком, чтобы это не прозвучало грубо. — Я уже сказала вам: я всего лишь защищала честь младшего родственника. Она не стала выслушивать, что она могла бы сказать ей еще, и вышла, не попрощавшись, чудом заставив себя не хлопнуть дверью кабинета. Авелина закрыла дверь и застыла, держа ладонь на ручке. Ее колени теперь задрожали от волнения. Она никогда-никогда не позволяла себе говорить с княгиней де Делэйс вот так. Да ни с кем, на самом деле, и завтра ей будет бесконечно стыдно. Но сейчас… Впрочем, долго ее эйфория не продлилась. Княгиня де Делэйс объявила результаты дуэли не действительными, определила Авелину в университет в самом Риараванде — так далеко от родных мест! — и назначила дату свадьбы Луи и Анастэйс. Внутри у Авелины все упало. Она не виделась с Луи несколько дней, хотя они и жили в одном доме. Она чувствовала себя виноватой перед ним теперь. Ее глупая выходка так глупо приблизила дату свадьбы и ускорила ее отъезд! Была еще только середина лета, она могла бы оставаться здесь еще месяц перед отъездом на учебу, но теперь… Поздно вечером, когда уже стемнело, Авелина перепроверяла, все ли нужные вещи были упакованы. Она отправляется завтра с утра, и вина все еще не позволяла ей отправиться к Луи, чтобы поговорить с ним и проститься, как следует. Авелина думала об этом целый день, но так и не нашла в себе смелости встретиться с ним. Но он опередил ее: вошел без стука, как всегда, и Авелина вздрогнула от неожиданности. — Тебе нельзя так просто приходить сюда, — сказала Авелина, избегая смотреть на него. — Теперь, когда дата брака так близко. Это может вызвать… — Мне все равно, — сказал Луи. Авелина взглянула на него. Он был бледен и очень взволнован. И пришел к ней в одной ночной сорочке. В Авелине поднялось удушающее смущение, но она не отвернулась, хотя должна была. Луи же смотрел на нее без всякого стыда. Когда-то, когда они были детьми, находиться друг перед другом почти не одетыми не было чем-то странным. Но сейчас… — Ты ведь уезжаешь завтра… — пробормотал он и дрожащими руками потянулся к завязкам на вороте сорочки и стал нервно их теребить. — Мы, может, больше никогда не увидимся. — Это не так. Я буду приезжать летом, — ответила Авелина, следя за его нервными руками. Ей тяжело было смотреть ему в лицо. Вина грызла ее. Если бы не ее выходка, быть может, он был бы помолвлен, но условно свободен еще несколько лет. А теперь… — Но мне жаль, что я не погуляю на твоей свадьбе. Он закусил губы и сначала сделался бледнее, а потом по его лицу растекся лихорадочный румянец. — Ави, — прошептал он и сделал к ней шаг. — Ави, пока я еще не под женой… Его беспокойные руки потянули за шнуровку на сорочке, и Авелина округлила глаза, в ужасе отступая назад. — Что ты делаешь?! — Ты не хочешь меня? — спросил он обиженно. — Я же знаю, что… Ткань поползла с его плеч, и Авелина собрала всю волю в кулак, чтобы отвернуться и не смотреть на него, хотя она и успела увидеть светлую кожу в вырезе… так хотелось ее потрогать. — Взгляни на меня, — попросил он тихим шепотом. — Нет! — Ави… Он подошел к ней и взял ее за руку, отводя ее от лица. Авелина тогда увидела, что сорочка лежит на полу, а сам он обнажен. И как давно она мечтала о том, чтобы увидеть его так! Тайно, в темноте своей спальне, она думала о многих вещах. Но столкнувшись с этим наяву, она вдруг ощутила неясное… разочарование. И ее взяло злобой. Видеть, как Луи вот так просто предлагает ей себя, имея невесту, свадьба с которой у него будет через неделю… Нет. — Ты не понимаешь, что ты предлагаешь, — сказала Авелина жестко. — Оденься. Луи похлопал ресницами. В его глазах собралась влага. Авелина глубоко вдохнула, вознамерившись ни за что не вестись на это. Она не могла выносить, когда Луи плакал, она готова была бросить к его ногам все, что угодно, когда он начинал. Но сейчас она воздержится. Ради его же блага. Он сам предлагал ей себя, он готов был отдаться. Но она не могла. Не могла его так опорочить. — Ты не понимаешь, — повторила она. — Я все очень хорошо понимаю, — сказал Луи, и в его голос закралось раздражение. — Ты не осознаешь всех последствий. — Я не ребенок! — воскликнул он. — Так и не веди себя, как ребенок, — сказала Авелина резко, и Луи вздрогнул. Впервые она говорила с ним таким тоном. Он не знал, что она может так говорить с ним. — Через неделю ты станешь мужем, — продолжала она. — Я не ожидала от тебя, что вот так ты явишься к чужой женщине и станешь предлагать ей себя таким… низким образом. Я была лучшего мнения о тебе, Луи. По его щекам потекли слезы. — Я не стану брать чужое, — сказала Авелина, смотря мимо него, чтобы не видеть всех обнаженных частей тела. — Оденься… и уходи, прошу тебя. Я никому не скажу. Она отвернулась. Луи постоял посреди комнаты несколько секунд, оделся и молча ушел. Авелина выдохнула и упала на кровать, прижимая руку к пылающему лицу. Сердце ее билось прямо в горле. Перед глазами стояла голая кожа Луи. Авелина смогла удержать себя каким-то чудом. Какой ужас. Она зажмурилась. Завтра она уедет. И, пожалуй, хорошо, что так.