Круче тебя

Напряженная атмосфера в салоне автомобиля давит. Арсений понимает, что должен начать говорить, но как подвязать диалог? Не может же он начать со слов: «Короче, слушай»? Да и Антон не то чтобы настроен на откровения. Арсений вглядывается в его хмурое лицо и с трудом сдерживает себя, чтобы не разгладить пальцем складки на его лбу. Вряд ли тот подобное оценит. Антон вообще выглядит непривычно мрачным. Хотя, может, все дело в темных кругах под глазами? Да и цвет лица у него нездоровый, как будто он эти три дня ничего не ел. Связано ли это как-то с его поездкой в Воронеж? — Антон, с тобой все хорошо? — наверное, стоило перефразировать и спросить, в порядке ли он, но Арсений уже задал этот вопрос. Антон бросает злобную усмешку, а от взгляда Арсения не укрывается то, как крепче тот сжимает руль. — Зачем ты едешь в Воронеж? — пытается Арсений добиться от Антона хоть какой-то отдачи. Но, кажется, тот снова закрылся. — Неважно, — небрежно бросает Антон. Еще одно «неважно», которое можно поставить на одну полку с «были дела» и «забудь». И это еще его называют скрытным? Да Антон же никогда ничем с ним не делится! — Важно! — пылко отвечает Арсений. — Сережа, как всегда, прав. Наша проблема в том, что мы ничем друг с другом не делимся. Ничем личным. — Арс, что ты от меня хочешь? — устало вздыхает Антон и на долю секунды оборачивается к нему. — Если ты еще не понял, то я пытаюсь бороться за наши отношения, — скрыть агрессию не получается, ибо Арсения просто бесит этот безразличный тон Антона. Неужели ему хватило этих трех дней, чтобы смириться со всем? Он так просто отпускает его? — А смысл? — фыркает Антон. — Мы несовместимы и видим отношения по-разному, — в тоне его голоса пробиваются частицы грусти. — Это не так! — спешит развеять недопонимание Арсений. — Я хочу того же, что и ты. Тут он юлит, ведь на деле не знает, что именно хочет Антон. Все его пафосные речи разобьются в пух и прах, если окажется, что мечтой Антона является большая семья, состоящая из семерых детишек и безработного Арсения, поддерживающего домашний уют, выпекая в день по три шарлотки. — Только напомни, что ты там хочешь? — в итоге все же решает спросить Арсений. — Издеваешься? — грубо произносит Антон. — Ладно, тогда я просто озвучу, какое будущее хочу для себя, — решает Арсений. — Это ложь, что я не нагулялся или что ты там себе напридумывал. Поверь, к сорока годам меня уже тошнит от ничего не значащих отношений. Хочется стабильности. Хочется серьезного, крепкого и долгого романа, основанного на взаимопонимании и доверии. Я хочу сильного альфу, рядом с которым не побоюсь показаться слабым. Я хочу чувствовать себя в безопасности в объятиях своего альфы. Хочу тепла, уюта и домашних посиделок. И мне кажется, что с тобой я смогу все это получить. — Но от метки ты отказываешься, — вставляет свое Антон раздраженно. — Собственно, об этом я и собирался с тобой поговорить, — вспоминает Арсений. Антон переводит на Арсения свой удивленный взгляд и кивает, тем самым как бы говоря: я слушаю. И вот тут Арсений тушуется. Когда он на эмоциях запрыгивал в машину к Антону и требовал от него его выслушать, то не предполагал, как сложно будет вытянуть из себя хотя бы два слова. Все, что касалось Роберта, он годами старался забыть, а тут ему нужно вновь окунуться в то время, попутно делясь своими переживаниями. Раскрыть папку «засекречено» и передать ее на суд Антону. — Так и будешь молчать? — теряет терпение Антон. — Арс, если это снова одна из твоих манипуляций!.. — Я, черт возьми, пытаюсь быть с тобой честным, так что дай сосредоточиться! — Арсений слишком взвинчен, чтобы держать свой темперамент под четким контролем. — Мне сложно собраться с мыслями, — уже более спокойно говорит он. Антон вновь бросает на него взгляд, но решает промолчать. Атмосфера как была напряженной, такой и осталась. Сейчас очень не хватает Сережи рядом. Чтобы тот либо поведал Антону все сам, либо же дал затрещину ему, чтобы выложил все как есть и не мямлил. Арсений не знает, сколько точно времени прошло, но вот он наполняет полную грудь воздуха и выдыхает, готовый, наконец, к тяжелому разговору. — Наверное, стоит начать с того, что я имею некую зависимость от альф, — начинает Арсений, незаметно для себя дергая полосу ремня безопасности, — хотя подобное, скорее всего, заложено в любой омеге. Так или иначе, я быстро привыкаю к альфе и цепляюсь за него. Ты не исключение, к слову, — зачем-то добавляет он. — Не знаю, идет ли это от детства и моих плохих отношений с отцом — я не анализировал, — но иногда моя тяга к альфе совершенно нездоровая. — Арсений не смотрит на Антона. Страшно. Но он чувствует, что тот его внимательно слушает. — Так, например, я вцепился в Сережу, который стал мне словно братом. Мы одногодки, но иногда кажется, что он старше и мудрее вдвое, — Арсений невольно улыбается, как и всегда, когда речь заходит о Сереже. — Мы долгое время жили вдвоем в одной квартире, и я подсел на его заботу и доброе отношение ко мне. А потом он находит омегу и решает съехаться с ней… Ты, наверное, не понимаешь, зачем я вообще рассказываю про Сережу, но дело в том, что, когда он переехал, я чувствовал опустошенность и страх вновь остаться ненужным и одиноким в огромном мегаполисе. Тогда-то я и решил найти ему замену, — сердце начинает биться в груди быстрее, а к горлу подступает тошнота. Арсений напоминает себе, что его никто не заставляет говорить — это его выбор. Он знает, что, если попросит Антона остановить машину, тот без возражения высадит его и вызовет такси. Почему у плохих воспоминаний нет срока давности? Вот, например, прошло, условно говоря, три года, и все — автоматически из памяти удаляется весь негатив. Но нет же… надо страдать, прокручивать в голове все моменты и думать, что мог бы поступить иначе. Не совершать ту ошибку… — Мне было двадцать шесть, когда я познакомился с ним, — Арсений сглатывает ком в горле. Сложно не просто вспоминать тот период — сложно делиться им вслух, признавая, каким идиотом был по молодости. — Мы встретились в одном баре, куда я зачастил ходить после разъезда с Сережей. Он представился как Роберт и был таким галантно-обходительным, что это не могло не подкупить. Что-что, а ухаживать он умел и красиво говорить тоже. Арсений по-прежнему не поднимает голову, нервно дергая край ремня безопасности. А Антон слушает, не перебивая и не заполняя долгие паузы вопросами, которые, скорее всего, уже крутятся в его голове. — Он был взрослым, богатым и солидным альфой, а мне льстило, что такой, как он, обратил на меня внимание. Дорогие подарки и красивые комплименты — мне надо было мало, чтобы очароваться им полностью, — Арсений ненавидит себя из прошлого, и в его голосе отчетливо слышится это пренебрежение. — Большой любви не было — не думаю, что я вообще его любил, но мне нравилось, как он пахнет. И наивно хотелось верить, что он мой единственный и неповторимый. Буквально через месяц он предложил переехать к нему жить, а я, не думая, согласился. Я на многое тогда соглашался, не анализируя истинные причины тех или иных просьб. Так, например, он предложил мне бросить работу и перейти на полное его обеспечение. Я на тот момент месяца три как устроился в парфюмерный магазин консультантом и за свою работу не держался. И даже когда он попросил меня ограничить встречи с Сережей, я не придал этому значения. Подумал, что так будет даже лучше, ибо омега Сережи меня на дух не переносила. А потом, — вдох, и на выдохе Арсений произносит: — Он предложил мне поставить метку. После того, как я согласился, наши отношения разом поменялись. — Здесь Арсений впервые с начала своего рассказа поднимает взгляд на Антона. — Не знаю, знаком ли ты с законами, но до две тысячи одиннадцатого года метка негласно приравнивалась к браку. Тогда вообще половина законов в конституции были на стороне альф. Про равноправие и речи не шло — ебаный патриархат и все такое, — немного отвлекся Арсений. Он лишь сейчас понял, что Антону на тот момент должно было быть шестнадцать лет — совсем еще ребенок. Откуда ему знать про ад, творящийся в законопроектах Российской Федерации? — Я думал, что метка сплотит нас, сделает еще ближе, а на деле она ограничила мою свободу, потому что, как оказалось, я стал числиться как вещица Роберта. Любое мое сопротивление ему обходилось скандалами, криками… рукоприкладством, — на этом слове Антон дергается. Он опускает оконное стекло и тянется к своим излюбленным сигаретам. — В первый раз это была простая пощечина. Роберт извинялся, клялся, что такое больше не повторится, и произносил раз за разом, как любит меня. Моя ошибка была в том, что я ему поверил, — Арсений вновь опускает взгляд вниз и смотрит на свои ноги, обутые в темно-синие конверсы. Он испытывает стыд за свое глупое поведение. Еще ему страшно даже предположить, какого Антон о нем мнения, а ведь рассказ еще не подошел к концу. — У нас были как плохие дни, так и хорошие, но я понимал, что это ненормально — спрашивать у него разрешения, чтобы просто сходить по магазинам. Каждый вечер он проверял мой телефон и смотрел список трат — нет ли там чего-то подозрительного. Когда я рассказал об этом Сереже, тот был шокирован. Такое понятие, как «нездоровые отношения», мне было неизвестно, поэтому я всеми силами пытался облагородить Роберта перед Сережей. Не знаю зачем. Может, мне просто не хотелось признаваться самому себе, что на деле все плохо? Тогда Сережа купил простенький телефон в каком-то киоске, велел спрятать его и позвонить, если Роберт перейдет черту. Арсений хорошо помнит свое возмущение по этому поводу. Его обидело, что Сережа ему не верит, ведь Арсений тогда убеждал друга, что у него все под контролем. Подумаешь, пара синяков на запястьях — так он сам был виноват! Не стоило засиживаться допоздна в гостях у Ляйсан и пропускать звонки Роберта. Но то было неспециально: Ляйсан устроила прощальный вечер, так как уезжала со своим альфой за границу. Арсений смотрел на счастливых и влюбленных молодожёнов и хотел иметь с Робертом такую же крепкую связь. Может, поэтому он терпел все то скотское отношение к себе? Арсений не знал; сейчас рассуждает и приходит к мнению, что на тот период у него тупо были отключены мозги. — Я просто должен был соблюдать ряд правил, и тогда у нас в доме царил уют, — с горькой усмешкой вспоминает Арсений. Как же тошно от самого себя! — Мы прожили так год, пока я… — Арсений отворачивается к окну, наблюдая за проезжающими мимо машинами, — пока я не совершил один поступок. — Арс, если тебе тяжело об этом говорить, то я все пойму, — мягко произносит Антон и неожиданно касается его плеча. Арсений вздрагивает и резко оборачивается к нему. Надо же, он даже не заметил, как они остановились на обочине. Видимо, так сильно погрузился в те воспоминания, что потерялся во времени. — Нет, — уверенно качает он головой, — ты должен знать. И мне не тяжело, просто я боюсь твоего осуждения. Но до того, как скажу, что сделал, я должен заверить тебя, что не сожалею. Я могу сожалеть о многом, но не о том моем поступке, — твердо произносит Арсений. Антон снова беззвучно кивает, давая понять, что готов его слушать. — Я сделал аборт, — говорит Арсений, глядя в глаза Антону. Если тот окажется жестким противником прерывания беременности, так пусть выскажет свое мнение сейчас. Но Антон не проявляет себя никак. Просто молчит и выжидающе смотрит. — Все провернул тайно — Роберт даже не знал о моей беременности. В этом мне помог Сережа, расписавшись за него в графе, что не имеет никаких возражений. Имея метку, ты не можешь совершить аборт без письменного разрешения своего альфы, — поясняет Арсений. — Роберт не должен был узнать об этом моем поступке никогда, но я по глупости оставил в клинике свой контактный номер, а не Сережи. Мне и в голову не пришло, что они могут позвонить через три дня и поинтересоваться о моем здоровье. Антон осторожно берет его за руку, и Арсений благодарен ему за эту поддержку. — Он был очень сильно взбешен этим, — Арсений прикрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание, но воспоминания того дня слишком четкие, чтобы так просто суметь успокоиться. — Я никогда прежде не видел его таким злым. — Арс, — тихо произносит Антон, но Арсений намерен завершить свой рассказ. Иначе какой был смысл? — Я с трудом дошел до ванной комнаты. Там под ванной, в уголке, я спрятал тот телефон, что дал мне Сережа. И все было бы по-другому, позвони я ему, как тот и просил, но я набрал «ноль два», — теперь в его голосе отчетливо слышится злость. Арсений открывает глаза и хмурится, не скрывая своего омерзения к правоохранительному порядку. — Я дождался звонка в дверь и вышел из ванной. Попросил их принять меры — они видели, что я избитый, видели погром в доме и видели слезы на моих глазах, но не сделали ровным счетом ничего, сославшись на то, что на мне стоит метка! А потом они пожали Роберту руку, когда тот наплел им, что у нас просто семейное недопонимание. Оказывается, полиция не вмешивается в семейные конфликты! Хватка становится сильнее, когда Антон сжимает его руку крепче, давая понять, что он здесь, что он рядом, а все, что произошло, осталось далеко в прошлом. — Когда полицейские ушли, Роберт окончательно слетел с катушек. Он нашел телефон, с которого я позвонил, и начал обвинять меня во всех грехах, — Арсений говорит с трудом — в горле сохнет. Он даже не замечает, как слезы собираются вокруг его глаз, пока Антон осторожно не стирает их своими пальцами. — Я потерял сознание, когда он тащил меня за волосы в гостевую комнату… — Тш-ш… — просит Антон и притягивает его к себе в объятия. Но Арсений хочет договорить. Он впервые говорит об этом вслух и чувствует, что ему необходимо высказаться. Может, так эта ситуация его отпустит? — Я был заперт в доме две недели, пока не заслужил поощрения своим хорошим поведением. Он это так и называл — «поощрения», — Арсений говорит тихо, уткнувшись в шею Антона. Мята помогает. Успокаивает. — Еще через неделю он разрешил мне сходить в торговый центр, но не одному, а с ним. Я помню, как старался казаться беззаботным, чтобы он, не дай бог, ничего не заподозрил и снова не запер в доме. Я отпросился в туалет, а там выпросил у одной омеги сотовый и набрал заученный наизусть номер Сережи. Он помнит, как дрожали его руки, когда он набирал номер. Арсений стоял, то и дело бросая взгляд на дверь. Казалось, что Роберт, наплевав на моральный аспект, мог ворваться в туалет для омег и прямо там схватить его за шкирку. А Сережа все не поднимал трубку — была у него привычка не брать незнакомые номера. Арсений знал, что Роберт стоит за дверью и следит за временем на своих дорогих наручных часах. Омега, что дала телефон, теряла терпение, и, наверное, только его жалостливый взгляд заставил ее еще немного подождать. А когда в трубке послышался голос Сережи, Арсений не выдержал и зарыдал. Оказывается, друг тоже его искал, ведь Арсений не говорил ему, куда конкретно переехал. А потом его телефон оказался вне зоны доступа — Роберт в порыве гнева разбил его о стену, — и Сережа сразу почуял неладное, вот только предпринять ничего не мог. Сережа его успокоил, прося подождать еще два дня, пока он все подготовит. Арсений так и сделал — ластился к Роберту, как самый счастливый в мире омега, и заслужил очередной выход на свет. В тот же торговый центр, ведь: «В том бутике продавался такой красивый голубой шарф. Разреши мне его купить, пожалуйста!». Под четким руководством Сережи его тайно вывели через черный ход и усадили в тонированную машину. Сережа решил его спрятать в Санкт-Петербурге в квартире своего хорошего знакомого. Именно так Арсений и полюбил этот город — он стал его спасением. Местом, где можно было укрыться. Первое время Арсений боялся выйти из дома — ему всюду мерещился Роберт. Что вот он его найдет и точно убьет. Сережа предлагал обратиться за помощью к специалистам, но Арсений напрочь отказывался, глотая по две таблетки антидепрессантов в день. И пока Арсений пытался снова начать жить, Сережа сделал ему новые документы — старый паспорт был спрятан в сейфе у Роберта. Ему даже пришлось лететь в Омск, чтобы выпросить у родителей его свидетельство о рождении, и соврать, чтобы те не беспокоились. — Я хочу тебе доверять, Антон, но мне страшно. Метка заставляет меня чувствовать себя беспомощным, хотя умом я понимаю, что с новой Конституцией те законы давно отменили, — признается Арсений. Антон разжимает объятия и отстраняется. — Подожди меня минуту. Я быстро, — просит он и выходит из машины. Арсений не успевает что-то надумать себе, как Антон возвращается, держа в руках бутылку питьевой воды. Оказывается, он добежал до ближайшего киоска. Антон заботливо откручивает крышку и протягивает ему бутылку. — Спасибо, — Арсений искренне расплывается в улыбке. — Я еще взял леденцы и шоколадные батончики, — вываливает он все купленное из своих карманов. Арсений не спеша пьет, осушив половину бутылки. Его, наконец, перестает трясти. — Спасибо, что рассказал, — вдруг говорит Антон и снова берет его за руку, в этот раз переплетая их пальцы. Все страхи и переживания резко отпускают Арсения. Он чувствует легкость, выложив из своего багажа один из крупнейших камней преткновения. А потом Антон отпускает его руку, заводит двигатель, трогается с места и произносит: — Но это не решает наши проблемы.