Чума

— Предохранительный укол? — Рамбер подскочил на месте, чуть не задев руками тарелки с пастой. — А можно мне такой укол? — Если присоединитесь к нашей добровольной санитарной службе, то, конечно. — Кортес кисло усмехнулся. — И все же, гарантии, что вы не заболеете, нет. — Я не самоубийца, чтобы проводить 24 часа возле чумных людей! Я просто хочу отсюда свалить! — добавил он, вколачивая слова как гвозди. — И вообще, статью я написал, как вы и просили! Могли и с уколом помочь, чертов бесстыдник! — Да-да, большое спасибо Рамбер. Ваш труд я воистину запомню. — порицательно качается голова под звуки сторонней болтовни и клацанья металлических приборов. — Кстати, Рамбер, как ваши успехи? И Мартину иронично улыбаются. — Успехи в чем? — В бегстве из Бисмарка, конечно! — самодовольный голос Кортеса едва не ломает шею журналисту — так стремительно оборачивается и надувает нижнюю губу, как маленький ребенок. Вредный маленький ребенок. Кажется, Мартин еще раз напомнил себе, по какой причине он не хочет заводить семью. — Вы издеваетесь! Чертов шарлатан! — сквозь зубы прокричал Рамбер. Очень громко, очень возмущенно, пытаясь прочесть по чужому лицу, распознать жестокую шутку врача. — Да я на вас в суд подам! — Тише-тише, — поправляет манжеты рубашки, головой качает и смотрит снисходительно. — Есть одна организация. Могу помочь. — и трясет бутылку, поднимает руку, кричит, чтобы им принесли ещё. — Так я вам и поверю! — Рамбер вскипает. Чувствует даже, как кровь приливает к лицу, как пылают щеки, и становится ужасно жарко. — С вами я скорее всего из этого города только ногами вперед выйду! — А зря! — втягивает воздух громко, со свистом. Мартин опирается о стол локтями, ловит злой и пьяный взгляд своим однозначным: — Я о контрабанде. Они провозят товары через городские ворота. И продают их по высоким ценам. — и переводит взгляд на Оскара. — Думаю, вы тоже об этом знаете. — Знаю, но только за сигареты. — силуэт владельца мелькает где-то сбоку, удаляется сразу, едва дно стеклянной бутылки предупредительно стучит о стол, пока несчастный пьяница переглядывается с открытым ртом. — Это арабы? — Арабы. — Мартин вдыхает и бегло осматривает стол. — Раймон, пожалуйста, подберите свои слюни со стола. — Подождите-подождите-подождите! — округлив глаза, воскликнул пьяный журналист, подняв одну руку, как первоклассники перед ответом. — Значит, у вас есть сообщники? Так еще арабы? — и смотрит на двоих таким чистым детским взглядом, будто ему открыли тайну всей вселенной. — А как же! — развязно ответил Мартин. — Так вот, если интересно, послезавтра в одиннадцать часов на углу, у таможенной казармы в верхней части города. И еще, — наполняет свой бокал, — При вашем ремесле, старайтесь держать язык за зубами. — Расходы будут? — спросил Раймон и вдруг оскалился. — Будут. — Тогда иду! — с силой воскликнул Раймон и ухватил Мартина за забинтованную руку. За кромкой кожа не покраснела — наверняка хороший признак. — Вы так хотите со мной подружиться? Облегченно отдуваясь, Мартин откинулся на спинку светлого стула, закрыв спиной крупное нарисованное краской хулиганами слова «Чума здесь», и заговорил иронически: — Трудные эти молодые люди. — он засунул руки в карманы и далеко вперед вытянул ноги. — Вы мне нужны, но если хотите так бежать, пожалуйста. Но, помните, у меня в квартире есть еще одна кровать, большая ванная, а сам я не буду брать никакую плату. — Вы очень подозрительный врач. — гримасничая, отозвался журналист. — Хватит ржать, Чон! — и поворачивает голову на своего коллегу, стоявшего у входа в кафе и постоянно кого-то выискивавшего на улице. — И вообще! Я хочу вам сказать, что, если вы меня погубите, вам будет стыдно! Да, стыдно! Я погибаю из-за любви к своей жене! — и, стукнув себя в грудь, Раймон глянул на грозу, поражая проходящих с зонтиками. Дождь практически заканчивается, лишь легко моросит. — Все врачи подозрительны, Рамбер. — а после... — Ба! — вдруг заорал Мартин, и, вылупив глаза на решетку кафе, стал указывать куда-то пальцем. Рамбер повернулась туда, куда указывал Кортес, но ничего особенного не обнаружив, обернулся обратно к доктору, желая получить объяснение этому нелепому «ба!». — Вы очень доверчивы, Рамбер. — Да вы точно издеваетесь! — и бьет ладонью по столу. Звенят бокалы, трясется вино за болотной стеклянной упаковкой. — Конечно-конечно, французские проститутки то же самое мне говорили, когда я поил их вином и водил по музею. — и смотрит хмельным взглядом на Оскара. Долго смотрит: у того руки сложены на груди, и сам он сопит, а после, не оборачиваясь, Мартин говорит: — Тэхен идет. — Тэ! Ноги замирают на месте, перед толпой впереди, в которой он ясно видит Тэхена, отчего-то ловя сильную тоску и тепло. Как тогда, после трехнедельного отсутствия Кима у его сердца и холодных рук. Взгляд Тэхена так же мгновенно падает на Чонгука. Он не искал его в толпе, будто точно знал, что вот он, Чонгук, стоит прямо тут и также ничего не понимает. Юноша тянет уголки губ вверх, машет рукой надеясь на ответ Тэхена: подзовет к себе или сам подбежит, но... Тэхён никак не реагирует. Отводит почти сразу же взгляд, сводит брови и протирает лоб и волосы рукой. И все как-то изнутри покрывается мурашками, поджимается в напряжении и страхе, как натянуть проволоку у горла – резкое движение и все порвет в мясо. Чонгук жадно впивается глазами в мужчину, едва замечая, как тот снова косит взгляд на него. Кроме сирены... Что-то еще случилось? Кто-то умер? Чонгук, сейчас на улице бушует чума. О чем ты? Гарсий? Точно! Неужели угрожал? А разве с ним бывает по-другому? Но угрожал чем? Им? Мартином? Плотный туман из массы людей расходится по бокам, закрывая свои черно-коричневые зонты над головами, и Чон ясно видит, как промок насквозь его мужчина. Со своего места видно, как отяжелели его волосы, всё еще храня собранную влагу, а когда он стоит вот так, хорошо различаются черные прямые штаны и белая футболка, пропитанная водой до потери оттенка и появления влажного блеска, как и сам телесный плащ. — Тэ... И Чонгук задерживает дыхание. Задерживает взгляд. И не знает, сколько это длится. Может быть, совсем недолго, пока тонкие пальцы расстегивают пуговицы плаща, и края тонкой материи раздвигаются из-за ветра в стороны, открывая миру теперь любимый силуэт его мужчины. Пряди завиваются, как прежде, но теперь они очень темные, даже черные, почти как волосы журналиста. Он коротко мотает головой, и волосы слетают со лба. Открывает глаза – немигающий взгляд, что направлен и смотрит... Смотрит полными мокрого блеска глазами.

"Солидарность хочешь проявить?"

Руки не слушаются, зачем-то покидают карманы с пачкой чужих сигарет, падают по швам.

"А потом что, будешь наблюдать как твой молодой любовник будет молиться не об еще одном завтраке под чистим небом и без болезни, а о последней частице человечности в твоем сердце?"

Копошатся люди по домам, духи смешиваются. И звуки от каблуков, и интонации. А после — тише, дальше, глубже в свои дома из четырех холодных и молчаливых стен. Только Чонгук впереди и ветер, подхватывающий его волосы.

"Не веди себя так недальновидно и ожидаемо"

ОН.

Светлые волосы в укладке. В глаза бросается свободный от прядей лоб, и Тэхен, как сумасшедший, снова впивается глазами, скользит по белой коже, следит за движениями губ, пока они что-то негромко говорят. Не ему. А Чону. Стоит сзади него как привидение. Ловит своим взглядом Кимов, смотрит с хладнокровным вниманием. Горит предупреждающими знаками как светофор. Намекает красными флагами и бросается ими, как на стол, с глухим отзвуком в душу:

"Я плачу по сей день слезами своего человека"

И образцово выпрямляет плечи, как послушный шут. Смотрит в ответ вызывающе пристально, с легкой тенью тайных намерений, и, наверное, прекрасно слышит, чувствует, как разрастается жуткая тревога, из-за которой врача бросает в пот и сотрясает руки. И губы его мальчика замерли на полуслове, глаза такие широкие, такие… Удивленные. Он его... Не видит? Но... Как так?

"Поэтому спрошу еще раз"

И как заведенный, про себя повторяет за чужими губами чужие слова: Глупо, нечестно, бессовестно. Так, что звенящее беспокойство, изношенная печаль и усталость внутри заставляют врача сжимать кулаки и давят в живот. Он кричит:

"Ты так же хочешь?"

— Тэхен! В небе проносится сильный гром, ударяя хуже кувалды по голове. Мужчина вздрагивает, чуть не падает на ровном месте. Протирает мокрые глаза и резко выпрямляется. Сердце у него бешено заколотилось, и он начал в панике осматривать новую толпу вокруг журналиста – никого больше не было – загадочный блондин исчез. Он больше не нависает над журналистом темной массой. Не шепчет на ухо подобно дьяволу, который достанет нож и пригрозит им у самого горла мальчишки. Теперь там снова стоит один Чонгук. Эго Чонгук. Среди дорог, машин, вяло падающего дождя и людей, что задевали его своими плечами. Только Чонгук. Без разрезанных вен. И, помилуй Господи, не тронут больше никем, кроме него. Ни губами, ни руками. Только его отпечатки. Тэхен стоял, покачиваясь, глядя мальчишку перед собой, словно оглушённый ударом по голове той же грозой. Губы его беззвучно шевелились, в глазах было такое выражение, как будто он старался что-то вспомнить и не мог.

"Соен" "Моя милая Соен"

— Тэхен! Оглушённый теперь ударом очевидной уязвимостью, что придавливает плечи снова к земле, простреливая болью к затылку. И ясную как день беззащитность, что прячется тщетной пугливостью под волнистые пряди. Путаются в ресницах. И наконец вспомнил, и губы его дрогнули и произнесли: — Чонгук... И между немыми вопросами и полосой влаги на чужих щеках не проходит и секунды, как Чон двигается на встречу, шаг за шагом, не сводит с него взгляда.

"Я не могу этого изменить?" "Не можешь. Просто прими и будь с ним. Сам знаешь..."

Срывается на бег, когда сталкивается с родными глазами.

"Когда борешься с монстром, сам в него превращаешься"

Тэхен все же улыбается – со спонтанной смешливостью. Краткой, как вспышка фейерверков, и так же устремляясь навстречу – так же пару шагов вперед, стук каблуков и чуть не рушится всем весом на журналиста, казалось, от собственного бессилия, и облегчение, что как львиная часть груза, временно падает с плеч. Прячется холодным носом в изгибы шеи, ощущая такую же прохладу кожи и теплое дыхание, которое подрывает его собственное.

"Как тебя зовут?"

И замирает.

"Ту-95В"

— Тэ... Что случило...? — и недоговаривает. Живот резко скручивает и выбивает воздух из легких, потому что Тэхён обхватывает талию и прижимается так, что становится тяжело дышать. Так, будто он только что увидел страшного монстра и желает укрыться от него как можно дальше под одеяло в родительской кровати. — Тэ, скажи хоть что-то, ты меня пугаешь! Пытается анализировать и разглядывает его, подмечая легкую дрожь во всем промокшем теле. Но тот молчит. — Тэ, где ты был так долго? — нервно жмурится. — Нет, не это... Ты весь дрожишь! — и протискивает руку между их телами и прикасается где-то в районе солнечного сплетения. Тонкая ткань белой футболки позволяет всё прочувствовать и втянуть воздух. Ведет ладонью вверх, пока не находит область сердца. — Тебе нужно успокоиться. Тебя трясет и у тебя очень быстро сердце бьется. Ким отстраняется всего на секунду, чувствуя липкую влагу спереди. Выпрямляется и убирает волосы с чужого лица. Мягкими пальцами скользит по щеке, очерчивает подбородок, скулы, медленно проходится по бровям и задевает ресницы. Так, что Чонгук безбожно и растерянно забывает вдыхать. Забывает дышать. Забывает спросить об усталых глазах с расширенными зрачками, в которых мерцает лихорадочный блеск. О мокрых ресницах, что дрожат, при каждом коротком вдохе и выдохе. Этот приступ нежности такой резкий… И не совсем ожидаемый, вгоняемый в резкую немоту. Указательный палец его правой руки разглаживает морщины меж бровей, спускается к кончику носа. Щекотно и горячо. Хорошо и стыдно перед людьми. Пряди падают на лоб — холодная и мокрая ладонь невесомо смахивает, задерживается на миг жестом, машинально измеряя температуру, а после все пальцы обеих рук бережно ползут в волосы, разглаживают, долго массируют, чтобы после вдруг плавно стечь к ушам, к шее. И держит ее в ладонях. Ласкает, слегка шелестя пальцами, и тихо зовет: — Я хочу домой. Уязвимо и жалобно. Словно журналист – последняя надежда. — Конечно, но... Д-давай скажем остальным. — и чувствует, как горит не только грудью, но и бёдрами, коленями, накаляясь кожей лица и шеи. Боже, Чонгук, сейчас совсем не до этого! — Тэ, кого ты встретил... Это был Гарсий? А потом его резко пробирает одновременно разрядом тока во всех областях собственного тела, как иглами. Потому что Тэхён касается кожи на шее губами. Задерживается на секунды или часы, перемещается влажными от собственных волос прикосновениями по щекам, скулам и подбородку. Расцеловывает нос, застывает на веках и висках, касается буквально каждого фрагмента лица. И слышит тяжелое обрывочное дыхание, и видит сгорбленные плечи, сотрясающиеся с каждой частой попыткой втянуть воздух из-за собственных рук, что снова так крепко держали талию.

"Я тут на днях увидел юного журналиста"

Останавливается на губах и снова тихо-тихо зовёт, едва слышно, придвинувшись на миллиметр ближе, чтобы каждым движением губ касаться Чонгуковых: — Я люблю тебя. — слабо потираясь о губы чмокает верхнюю пару раз и укладывает руки ему на шею, притягивая к себе ближе. — И я тебя защищу. Обещаю, я тебя защищу. — снова оставляет мимолетное касание на губах. Но такое мягкое, что у Чонгука что-то сжимается глубоко-глубоко внутри. — Если нужно, я пожму руку самому дьяволу, но тебя защищу. Клянусь, я сделаю всё, что в моих силах, слышишь? — Тэ, я с-слышу... — шепчет он, и смотрит… так… доверительно, что снова щиплет глаза от переизбытка всего и сразу, пока краски заката не освещают лицо Тэхена, выделяя сухие дорожки слез на щеках и блеск влажных губ. — Тебя трясет... Пожалуйста, давай остановимся... — И я боюсь.... — проглатывает эти миллиметры и касается губ журналиста своими. И чувствует, как он рвано выдыхает, как застывает, сжимая футболку на груди, как пятится испуганно. — Тэ, п-постой! — Я очень боюсь. — Тэхен подается за ним и тянет к себе, снова находя губы. — Боюсь за тебя... Господи, как я боюсь... — и двигается плавно и осторожно на самом краю его мягких мокрых губ, ощущая тысячи ликвидированных бомб за сегодняшний день, безопасное и любимое место среди обломков. Оно как укрытие между их тел от всего страшного, о существовании которого Ким и не подозревал. Жил и жил, не зная, какая чертовщина, в прямом смысле этого слова, окружает его. Она всегда сидела рядом, всегда виднелась в каждом углу его замученных воспоминаний, пряталась под кожей и дышала прямо у уха, прикрываясь простым свистом ветра в плохую погоду.

"...иногда по ночам я думаю о Соен"

Чувствует собственное покалывание в пальцах, которыми накрывает чужой кулак, сжимавший футболку. Разжимает, позволяет сплести пальцы, и сжимает слишком сильно, но это лишь побуждает Тэхена потянуть мальчишку домой и упасть на подушку вместе с ним, и вот так целоваться, соприкасаться языком и душой. И чувствовать, как его мальчик чуть не захлебнулся слюнями, мычит и сбито дышит. Как весь запах, смешанный из дождя и чужих сладких сигарет окутывает их как гнездо. Чувствовать, как свободная рука мечется по его плечам, сжимает, гладит, тянет ткань плаща на себя. А еще чувствовать вкус губ своего мальчика, который как вино: сладкий, но после горчит, обжигает и начинает кружить голову. И Господи, во имя всех святых и не святых, целовать вот так Чона постоянно – с огромным желанием, так, будто сам ждал этого момента уже долгое время, а сейчас не в силах остановиться. Чонгук еле поспевает за чужим языком и жмётся всё ближе. Тэхен притягивает за талию, вплетая в себя, оставляя отпечатки на его языке, мешает нежность, отчаяние и преданность, впрыскивает быстрыми движениями губ и языка, облизывая и побуждая его таять и от напора забываться прямо здесь, посреди заполненной людьми улицы, что округлили свои глаза, как пять центов. В какой-то момент поцелуй превращается в прикосновение пера, щекоча мокрые губы. Возможно, это произошло после тихого шепота, в котором врач разобрал своё имя. Чонгук рвано выдыхает в рот Тэхена и хлопает ресницами, наполняя лёгкие воздухом по новой. Он лижет губы, а мужчина соскальзывает поцелуем к щеке и обдает его дыханием. Трется носом о щеку, как верный пес и оставляет лёгкие поцелуи на ней. И держит в своих руках крепко-крепко. — Тэ... На н-нас смотрят... — слова даются с трудом посреди сбивчивого дыхания, — Д-давай пойдем... — и хрипит тихонько, переставляя ледяные подушечки по контуру верхней, искусанной Тэхеном, губы. — Знаю, — и ведет мокрыми губами по скулам, — И, кажется, мне уже безразлично. — И все же, д-давай попрощаемся и уйдем. Отрицая, он мычит, пуская вибрации по чужому телу. — Прости, что так резко... Никогда не был таким, если честно. И то правда. Целовался он, пожалуй, только с Соен — первая и единственная девушка с длинными черными волосами, веснушками от солнца и в легких блузах с множеством мелких подвесок на шее. С ней нельзя было иначе. — Все нормально, Тэ... — Чонгук прикрывает глаза и поглаживает Тэхёна по волосам, постепенно отгоняя остатки страха. — Давай пойдем домой. Я хочу тебя переодеть в что-нибудь теплое. Я серьезно, ты сейчас замерзнешь. Буря внутри немного успокаивается. Перестает фонтаном бить тревога. Теперь волны в его мужчине едва плещутся о берег, но иногда накрывают жутким штормом об скалы. — Мы, кажется, должны были вино с собой взять? — выпрямляется и заглядывает ему в глаза. — Вообще-то я его уже взял. — Чонгук мягко, насколько возможно, закатывает глаза, улыбается и переводит ладони на его лицо. — Просто надо забрать его. А еще ласково проводит большими пальцами, когда у Тэхена сводятся брови. Тэхён улыбается совсем слабо, почти тут же роняя улыбку с губ, и видно, что нехотя, он выпускает Чонгука из кольца рук. — Долго тебя не было, Тэхен. А вот, кажется, те самие скалы. Мартин появляется из ниоткуда, прямо за спиной юноши. Чонгук спешно оборачивается, сталкиваясь с ним взглядами и щурится. Он давно так стоит? — Тебя искал. — почти что шипит в ответ Тэхен, пока его рука касается бедренной косточки, тихо притягивая Чонгука к себе обратно. Подшагивает назад, прикасаясь к нему спиной, и кажется, запоздало чувствует, как Тэхен покрывается изнутри коркой ярости. Снова. — Гарсий был у тебя. — И что он там забыл? — Тебя хотел спросить. — ладонь Тэхена плавно перемещается на его живот припечатывая к крепкому телу так, едва ли кто-то сможет отодрать. Убить придется! — Может, твое золото и деньги искал, что пропали с дивана. Опять сильный гром в небе. Заскрежетало, словно тревога до хруста и тупой боли в голове. Мартин смотрит на них с искрящимися проводами в глазах. Перебегает с Тэхена на Чонгука и обратно, а там уже замирает. Будто борется одним лишь взглядом с Тэхеном, но Чонгук, даже видя, не знает, кто проигрывает первый в попытке сдержаться. Оба стискивают зубы до боли в скулах и кулаки до колющей рези под кожей, распотрошенной ногтями из-за одного конкретного человека. Вот только, если Тэхен о бетонную стену молчаливой ненависти, безысходности и пессимизма, то Мартин – от реального желания разбить голову и внутричерепным кровотечением залить собственное упущение и чужое сожаление до хлюпающих звуков удушья. — Где ты был? Звериное. — Я не сижу на одном месте, Тэхен. Другой также не справляется. — Где. Ты. Был? — по буквам, сквозь зубы, рычит Ким. У Чонгука по коже бегут мурашки ото льда с его стороны. Он решается поднять взгляд и видит такую ярость, какой еще никогда не видел ни в одном человеке. Чувствует себя, как в клетке с хищником, но домашним, который защитит. Всем глотки перегрызет, чтобы вечером мурчать на коленях. — И не ври мне. В этот день ты должен быть целый день в больнице. — У перфекта по вопросам санитарной службы. — Мартин огрызается недовольно, вызывая в Тэхене легкие нотки недоумения. — А потом началась сирена, и я пришел сюда. — и делает намеренный шаг ближе. — Мое оправдание тебя устраивает? Не устраивает. — Помнишь, ты мне говорил не лезть в твои дела? — все еще шипят, как кошки, которым не нравятся закрытые двери, пока пряди как всегда касаются кончиков дрожащих ресниц. — Прости, кажется, я уже влез и будь лезть дальше. И натягивает все чувства, как резинку: резко и больно прямо в душ: — Ты причастен к появлению чумы? — Тэхен... — Теперь это касается и меня. Швыряет. — Тот асматик, он точно ни с кем не перепутал тебя, когда шел на тебя с ножом. Выплевывает с хриплым рычанием, что раздается в нутре. — Просто скажи мне – это ты убил адвоката Гарсия? И вытаскивая наружу звериное естество, уже рокочущее в кулаках и вибрирующее в челюсти. Оно уже готово. Несмотря на то, что Мартин его друг – Ким сейчас готов его порвать на мелкие куски, а после, снова сложить в кучу, до мелких атомов, чтобы заставить все объяснить. — Мир, наверное, хочешь поменять да? А вот и она – та самая точка невозврата. — В последнее время ты слишком много себе позволяешь, мой друг. — Мартин, сверкая глазами, впервые повышает голос. Он остаётся низким и пробирающим душу, но леденящим ее. Так, будто он пропитан ядом и травит их всех. Как настоящая чума. Но Тэхен выдерживает взгляд, кроит своим. Глотает жидкую обиду до затопления легких, но все еще ждет едва заметный отблеск фонаря, пробирающийся сквозь толпу костлявых деревьев в гуще темного леса. — И его потянешь за собой? — враждебно. Мартин умело швыряет Тэхену прямо в лицо с презрением теперь его главную слабость. — Я стараюсь защитить... — Ты уже, блять, нас всех потянул за собой! Где-то далеко рокочут грозовые облака. Снова раздался оглушительный треск, как будто две гигантские руки разорвали вдоль кромки десять тысяч миль чёрного холста. А Тэхена – словно раскололо надвое, словно ему рассекли грудь и разворотили зияющую рану. Раздвоился, раскололся пополам и одна его половина была горячей как огонь, а другая холодной как лёд, одна была нежной, другая — жёсткой, одна — трепетной, другая — твёрдой как камень. И каждая половина его раздвоившегося «я» старалась уничтожить другую. — Весь город все еще думает, что убийца я. Так какая разница, что подумают обо мне, Мартин. — теперь зверь внутри Кима скулит, как забитый, нашпигованный свинцом. — Сука, ходить постоянно с опущенной головой, пока мой друг, возможно, морит руки в крови. И, блять, ради кого и чего? — Я лишь спасаю то, что осталось, Тэхен. — На что ты подписался? Жалко. В кармане пачка сигарет вновь сжимается. — Что ты продал? Душу? Тело? — смыкает губы. Его зрачки дрожат, бегая в пространстве чужого тела напротив, пытаясь что-то найти. — Части тела? Органы? И разбивает нос и душе, и чувствам обоих. А финальным твёрдым заявлением, искрясь оборванной проводкой: — Если это твоя помощь, я ее больше не хочу! Я больше не тот подросток, которому нужно помочь, чтобы одеться и поесть больше одного раза в день! До расплавленных органов, до жижи, что стекает из глаз, раздражая щеки. — Думаю, тебе пора уходить домой. Внутри всё словно резко дёргается назад. И теперь Мартин звучит, как разочарованный поведением своего ребенка отец. Разочарованный до опасного силуэта в другом конце уже темной улицы. До слепой глупости и мощных баррикад с острыми углами. — Я передам, что вы ушли. С ядовитыми углами. Чонгук по-настоящему шатается, на что Ким напрягается, а все из-за Мартина, воющего внутри, молящего замолчать, пока не поздно. Тэхен шипит ему что-то на ухо, тянет встать ровнее, а Чонгук едва может двигаться, будто находится в море, которое глушит, ослепляет и сбивает с ног. — В другой раз поужинаем вместе. Чёрство. Безжизненно. Твёрдо, с расстановками акцентов, паузами. — И Тэхен... Чонгук уплывает в темноту, крепко стискивая чужую руку. Его кружит по черноте, он теряется в пространстве и не чувствует ничего, падает в бездну и жутко боится этого, всем телом содрогаясь. Воздуха не хватает, как под водой Мартин достает из внутреннего кармана своего пальто газету – та аккуратно сложена в четверо. — В той ситуации разные были твои адвокаты, — сохраняя зрительный контакт, Мартин с определенной стервозностью разворачивает газету, показывая ту же статью Рамбера. — и мои люди, помогающие мне. Ты не видел список, я специально не показывал тебе. Щурится и сверлит взглядом. Как будто они соревнуются, кто дольше удержит ладонь над горящей свечой. Да так, что хочется шипеть, кричать, вопить. Перевернуть весь Бисмарк и жутко разозлиться на весь мир, в котором они родились. — Теперь ты понимаешь, почему он вернулся в город. Вернее, кто его вернул. И звучит далекое, будто из отброшенного на пару метров телефона без громкой связи: — Поэтому, сделай милость, больше не общайся с незнакомцами с черными лабрадорами. Прямо перед тем самым лесным пожаром в котором Тэхен так отчаянно хотел увидеть блеск фонаря: — И не перечь мне.