Чума

Химически острый запах стоит огромным слоном в палате с больными, ударяя в носоглотку, а белые стены, столик из светлого металла и белые шторы, за которыми чувствовалось жаркое солнце, удручали лучше любого проигрыша в казино, любой неудачи на работе перед начальством. Даже сирена не заставила их конечности шевельнуться. Возможно, в тот момент они все вместе думали как, наконец, покинут это проклятое место, хоть и таким разрушительным способом. Может, они и хотели оказаться в этом водовороте страха и безнадежности, среди тысячи пустых лиц, метала, тонны кирпича, и в конце тоннеля из терна встретить не звезды, а подвал, а там и вечную тьму. Что-нибудь, только не эти бубоны на теле или в легких. Но самое жуткое в больнице — это время. Больные сверлили взглядом стены, решетки на окнах, и даже не знали, сколько прошло времени и сколько у них осталось времени. А после, в их сердцах страх накатывался с новой волной. Жутко холодно, жутко одиноко. Пальцы на руках и ногах тряслись, а мышцы сводило изнутри из-за тревожности и от незнания происходящего и будущего, от томления в чертовой неизвестности. — Сейчас будет обед! Не теряя благодушного выражения лица, полная симпатичная женщина в белом чистом халате вошла в палату и, при помощи одного нажатия кнопки, увела штору вверх. В комнату через широко петлистую и легкую решетку, доходящую до самого пола, хлынула тонкая полоса от солнца, уже скрывавшаяся за дождевыми облаками. — Одежда, вода! — и положила на край кровати, ближе к ногам, серую, старую сложенную одежду и железную кружку с водой. Как в тюрьме, черт возьми! — А кто цветы принес? — Вас это интересует? — толстая медсестра присаживается на край кровати к женщине. — Я думала, будете расспрашивать о сирене. Люди так испугались. — К черту эта сирена. И так скоро умирать. — забавно ворчит старик-сосед. — Так кто цветы принес? — Доктор Ким пока вы спали. — Доктор Ким...? — медсестра вежливо наклонила голову. — Такие красивые, в жизни не видела таких пышных пионов и лилий. — женщина морщится и делает попытки подняться или переместиться в кровати поближе к мягкому розово-белому облаку в найденной в кладовке медперсонала банке. Возне нее, соседка – как будто также пытается что-то сказать, а может, тоже посмотреть, но не выходит, вместо этого она мается и втягивает воздух. — Боже, какой мужчина... Он такой хороший врач. — Он вылечил мою дочь в прошлом году, до сих пор зову только его. — подает голос тот же старик-сосед. — То же самое. — худой старик с обильной сединой вдоль висков начинает кашлять. Он лежит напротив в постоянной темноте. Те, кто был в центре, могли еще видеть более-менее солнце. Сначала он кашлял сдержанно, удерживая звук в горле, а потом тот прорывается сквозь открытые губы хриплым режущим свистом. Содрогается. — Проклятая чума. — и протирает уголки рта потными пальцами. — П-помню, позвал кого-то другого, черт возьми, стащил деньги за укол, и тот был не верен. Чуть на тот свет не отправил, окаянный ганс. — Они получают зарплату с наших налогов, но практически никто из них не шевельнет пальцем, чтобы спасать больных. — молодая девушка, где-то лет двадцати п'яти, порывается встать, вяло и неуклюже. Медсестра касается ее плеч и говорит, что всё хорошо. Плечи перестают упираться в ладони и опускаются обратно на подушки, а девушка не ответила, так как посчитала это "все хорошо" в данных условиях совсем неуместным. — Кстати, вы слышали что будут выбирать нового главврача? — тревожно свистнул по-суфлерски мужчина. — И давно пора! — вздыхает старик и трет переносицу, а после шепчет, мгновенно морщась, видимо, от боли в горле. — Чертов Бланко, моя жена погибла из-за него! — и рассерженный вердикт: — Проклятый дезертир. — Но та девушка, я слышал, она была женой доктора Кима. — женщина едва садится на кровати, чтобы выпить водички, и кидает хмурый взгляд на дверь, а после, на цветы. Действительно, светлое облако в этой темноте человеческих стонов от боли, мерзких тягучих кошмаров и не сказанных в голос молитв. — Такая красивая. Увидела в газете, такое миленькое лицо. А после мрачно посмотрела на только что привезенную кастрюлю на столике-тележке с какой-то кашей. Вязкая на вид как гной. Будто бы перемололи всех крыс, которых не сожгли, и теперь подают чумным. — Была. — мотает головой, упираясь носом в подушку. — Бланко говорил всем, что он поставил неверный диагноз, вот и умерла бедняга. — старик с той же сединой медлит, но всё-таки слегка приподнимается на одном локте, тяжело сопя. Попивает скудными глотками из наполненной кружки и немного запрокидывает голову, чтобы проглотить. — А теперь мы здесь сидим и гнием. — и осушает медленными глотками стакан до конца и падает обратно на подушку, откашливается, держа стакан прижатыми руками к груди. — Неверный... Диагноз? — с запинкой тянет другой старик, пока коленки начинают противно трястись. Убирает влажные волосы со лба и кутается в серое одеяло. — Я живу по соседству, и видел через окно кучу репортеров и полиции в тот день. И Кима на тротуаре в крови. — а после шепотом отвечает хрипло, поднимая глаза к потолку. — Там дело не в диагнозе. Она была убита. Я точно видел. Тело хоть в мешке выносили, но это точно не смерть от какого-то неправильного диагноза. — У моей дочери была опухоль мозга, однако он ее не нашел. И потом, когда она пришла к нему снова, сказал, что кое-что знает... — и негромко стонет. Скулит. Жалобно и беззащитно настолько, что каждому захотелось присесть с края и коснутся ее плеча. И так с каждым. — Вы себе представляете, он предложил моей девочке лечь с ним в одну кровать, и тогда он ее вылечит! Черт побери, не удивлюсь, если с той беднягой такое же стало. — а после вздрагивает и вжимается в кровать. — Изнасиловал и убил. — Как люди могли поверить этому? — Помню, еще два года спустя Кима обходили стороной. — Обходили, обходили, еще и этот... Шут гороховый. — Отец Панлю? — Да он, он. — качая головой, говорила женщина. — Знаете, Бланко каждый раз, как партия его в безнадежном положении, начинает заговаривать зубы, подобно самому последнему шарлатану на мосту! — Точно, точно! — буркнул еще один сосед-смертник в палате. — А кто будет новым главврачом? — подался болезненно хриплый голос, и немощный телом отрешенный юноша лежал в уголке палаты. И тонул в обилии постельного белья и бубонов на его теле. Недолго осталось, кажется ему даже двадцати нет. — Кажется, Кортес. — Лучше он, у него в семье все врачи! — шипит женщина. — А у этого, просто мажоры! Подкупили всех, черт побери, всех. Теперь слюни текут у них, как у собак перед которыми машут косточкой. И бросает. Швыряет. Выплевывает вязкую слюну тоскливого самообладания прямо в лицо только что пришедшего отца Панлю, по-актерски обритый с очень пронзительными глазами в компании того же толстяка с камерой. Вот только рука его уже была забинтована. — Добрый день. — священник приветливо поднимает руку, а в ответ – ярость в глазах. Смотрят в полумраке палаты исподлобья, как крысы в канализации, и тяжело дышат, сияя мокрыми глазами, раздраженно стискивая зубы, требуя оставить их в покое. Велят одним взглядом. И он позорно уходит. Нет худшего дела, чем стоять перед крысой, которая от страха готова бросаться и кусаться. — То есть ты мне говоришь, что это не тот же человек? — сквозь зубы спрашивает священник. От обиды и злости мужчина так раздулся, что казалось, еще секунда, и он лопнет. А может, с самого утра находился в дурном расположении духа. Кто знает... — Нет, не тот! — и смотрит на толстяка с молниями в глазах. Перебегает с него на коридор – злобно поглядывая на объявления об изменениях в списке врачей и обратно на толстяка, замирает. — Он был темнее, возможно, тоже испанец лет сорока, с бородой. А этот молодой и светлый! Но тоже с собакой! — воскликнул рыжий. — Та же самая, по ошейнику понял! — Если эта собака тебя покусала, значит он тебя заметил. — звучит агрессивно, не с обычной ему уверенностью, а с настоящей злостью. Священник вынул часы, увидел, что они показывают уже пять минут третьего, и совершенно остервенился. Опаздывает что-ли. — Но как? Я был достаточно далеко! — Встреча напоминала дружескую? — прищурив глаз. — Скорее что-то нервное, мессир, — тревожно отозвался толстяк. — Не знаю, отец, еще и эта сирена. Все паниковали кроме этого блондина! — снова воскликнул рыжий. — Я надеюсь, на этот раз фото получатся лучше, а не как в прошлый раз! — прокричал страшным голосом старик, тыча пальцем в сторону рыжего с камерой. Дергает скулами и сжимает зубы. — Гарсий тебе за что платит, неумеха! — Да клянусь, клянусь Богу и всем святым, когда получил фото – они были еще хорошими, а потом на второй день стали такими! Испортили! Клянусь, это не я! — ответил тот, дрожа покорно. — Клянется он... Куда он пошел? — В строну берега. Я побежал за ним, но он словно исчез. Наверное, сократил дорогу по малым дворам! Еще и этот пес, укусил и убежал! — в смятении раскричался толстяк так громко, что на него обернулись проходившие мимо медсестры. — Тише ты! На митинге, что ли? — толстяк с камерой покорно замолчал. — Значит точно заметил... Ты не видел как он бежал на тебя? — Он появился из ниоткуда! — стуча зубами, кричит "свинья" и активно жестикулирует руками, размахивая кожаным портфелем. — Я, значит, иду за ним, иду, иду и иду, а тут резко он выбегает из кустов и валит меня! — и глаза его округлились. Отец молча кивнул. — А еще, кажется, я слышал смех. Подумал, проклятые подростки, но нет. Никого не было, представляете! — гримасничая, толстяк достает платок из портфеля и протирает потный лоб, щеки и шею. — Чудеса и только... А еще он передал ему кое-что. Не видел, что! Кажется, что-то белое и маленькое. Ким сразу в карман запихнул, потом, когда тот ушел, достал и стал рассматривать, нервно что-то крикнул и пошел в больницу с цветами! — и спрятал платок в карман брюк. — Все-таки странный этот блондин. Мафия что ли... — Этого испанца ты больше не видел? — и посмотрел в окно. Еще одна полоса грома прошлась по темному небу. — Не видел! — снова и снова воскликнула свинья, поражая проходящих. — Как будто провалился сквозь землю. Наверное, где-то поблизости к берегу живет, там территория частная, трудно пробраться! — А ты попробуй, грешный ты паразит. — в ответ прорычал священник и вдруг, развернувшись, ударил фотографа по уху так, что кепка слетела с головы. От удара толстяка темный коридор осветился на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. — Тебе дали достаточно большую сумму, вот и отрабатывай ее! — и опять-таки грохнуло в небе. — Кима не видел, когда шел обратно в больницу? — Видел, — прошептал ополоумевший, — Пошел наверх, наверное, к Кортесу! И снова вспыхивает нить, небо лопалось, коридор больницы заливало трепетным пугающим светом. — Кортес? — перепросил, морща лицо, отец Панлю. — Надеюсь, они не встретятся. — и оба уставились друг на друга. Один, задумался, протирая потные ладони, второй – в ожидании новых приказов. — Иди, походи еще вокруг больницы, встретимся через 20 минут у кафе. — Понял! Прохладный воздух приятно ласкает потную от жары кожу, особенно после душной уличной печки, вот только в углах стеклянных и белых коридоров, десятков дверей и нейтрально украшающей зелени надежда горько пахла отчаянием и скорбью. Тэхен теребит руками рукава своей рубашки, а мимо него проходят врачи, с угрюмым и мрачным видом, рукой подзывая за собой родных. В кармане Тэхена – та же пачка сигарет, вот только уже без надписи. Тэхен ее стер, слюня большой палец по инерции. Никто не должен это видеть. Никто.

Ни одна душа.

А в ушах, как на повторе, крутится чужим, грубым и безобразным голосом последние слова незнакомца:

«Не жми никому руки. Не пей предложенные напитки. Оберегайся крыс и... Н и к о г д а не разговаривай с неизвестными»

Чертовые четыре пункта засели глубоко в голове, массивной тяжестью осели в груди и душат изнутри бледными руками, державшими сигареты пару минут назад.

«Прошу, сдержи себя в общении с посланником, Тэхен»

Когда... Когда это сделал Мартин? Как выглядел этот мужчина? И в какой момент он должен понять, что перед ним тот самий... Посланник? А потом колкое возмущение сильным градом падает на голову Кима, оставляя за собой искрящиеся провода, вырванные из сердца. А где был этот самый посланник пять лет назад? Почему не пришел к нему? Почему не протянул руку? Не угостил сигаретой? Не пообещал, что придет за ним под покровом ночи и перережет глотку? Почему сам не вручил оружие свободы в руки?

«Ты не убийца, Ким»

И как ни странно, и, черт возьми, возмутительно, Тэхен с ним мысленно соглашается.

«Я на твоей стороне Ким»

Тэхен смотрит на сцепленные руки женщин, что сидят возле палат в широком, разветвляющем зале, на белые мельтешащие перед глазами халаты и вспоминает, как пять лет назад он сидел здесь, теряя ее. В голове тусклые картинки с ней, лежащей в морге и... А, в принципе, достаточно об этом. Тэхен качает головой вправо-влево, протирает лоб, жмет на висок ногтем и хочет забыть, потушить внутреннюю вину, как чертовую опухоль, которую все же удалось вырезать, и та больше не давит на подкорку, с напоминанием маяча перед глазами: широко раскрытые глаза матери, белые (красные) стены ванны, больницы и вымученную улыбку Мартина, его штаны, пальто, что были дважды заляпаны кровью. Теперь у него есть Чонгук – сумасбродный парень с чемоданом накопленных обид и неуверенности за двадцать лет, черными волосами, утренним солнцем, струящимся в них, и особенным взглядом, в котором рождается улыбка. Так широко и забавно, что проступают передние зубы. Крохотная сладость. Иногда Тэхену стыдно признаться в слух, что Чон чем-то похож на Соэн. Оба пришли в его жизнь, чтобы заглушить боль. Соэн – смерть отца на войне, а Чон – дыру в размере пяти лет в его груди. Теперь каждую ночь льнет, прикасаясь щекой к шее и ластится до чёртиков нежно, забирая все оставленные бомбы из организма. Касается кожи губами и подбирает обломки. А после, задерживается на секунды или часы, перемещается влажными прикосновениями по щекам, скулам и подбородку, окончательно кончиками мягких и влажных губ выбивает всю радиацию из легких, теплыми подушечками пальцев держит ее на привязи, как собаку с бешенством, и больше не позволяет ей проникнуть под кожу. И тихо зовёт:

«Я люблю тебя»

Тэхен стискивает зубы до боли в скулах и белую пачку сигарет до колющей рези под кожей, распотрошенной ногтями. Рычит диким зверем в закрытой клетке и уже тянется разодрать чужие руки в кровь, полыхнуть огнём до запаха обугленной человеческой плоти. Гарсий поплатится рано или поздно, он почувствует все, что чувствовали его жертвы. И не важно, какой там сценарий повторяется, если таковой уже существует, значит, все преступники получат свое наказание. В каждом параллельном или в этом мире – все ублюдки должны взорваться атомной бомбой в своих телах и исчезнуть, без радиации, без смертельных болезней.

Без Войны и Чумы.

Ну а пока... — Мартин в своем кабинете? — у длинной стойки регистрации как всегда огромная очередь. Тэхен глушит звуки удушья и всматривается в девушку в белом халате: та что-то перелистывает в папке, а после в маленьком кожаном блокноте. — Он не... Отмечался. — Ясно, я поднимаюсь к нему, если увидите, скажите, что я у него. На втором коридоре практически пусто и тихо, слышны лишь покашливания и разговоры. Коридоры уходят в две разные стороны, а посередине небольшое пространство – зона отдыха или ожидания. Низкий, довольно длинный стол и окружающие его диваны кофейного цвета, а вокруг стеклянная стена и колонна, закрывающая обзор на всё помещение. А за высокими окнами виднеются сверкающие нити на небе. Дождь будет сильный, возможно с градом, а еще очень-очень соленый. Надо спешить, а то так промокнут по дороге в кафе. Поворачивает по правую руку, Тэхен достает из кармана сигареты. В больнице нельзя курить, но почему-то сейчас в Киме пробудился мятежный подросток, поджигающий себе брови зажигалкой, убегающий через окна в час ночи и доказывающий, что девушка, которой он отдал свою куртку в дождливый день – его судьба. Сжимает губами и прикуривает – вспышка пламени озаряет лицо доктора, а еще тонкие дрожащие пальцы в темноте коридора. Свет больше не включают днем, теперь здесь до самого вечера царит темнота, кроме отдельных частей, где есть окна. Ночью, они словно прожекторы, на которые то и дело видны всевозможные жучки: ночные бабочки, мелкие мухи и чуть слышное эхо человеческих стонов. А еще запах вокруг стоит особенный. Несмотря на чуму, такой же, только более химический. Сейчас уборщицы не жалеют лить хлорки, вот только, меняют ли они воду. Вот это главный вопрос. А вот и кабинеты, пропускает свой и едет дальше, в самый конец. В каждом кабинете свои столы, и каждый описывает своего хозяина — у кого-то даже лампы нет, а у кого стоят огромные держатели папок с корешками, стоящими по алфавиту. У Мартина кабинет большой с двумя окнами, что выходили на центральную улицу Бисмарка. Убранство кабинета, помимо письменного стола и того самого знаменитого дивана с золотом, заключалось в пачке старых карточек, нескольких медицинских плакатов и вырванных из газет статей о состоянии чумы в городе, висевших на стене. Маленький столик с графином воды, четыре кресла и подставка в углу, на которой стоял медицинский макет человеческого торса. Ну и, само собой разумеется, по левую руку Мартина, рядом с письменным столом стоял сейф. На нем стояло такое же огромное количество бумаг и карточек. А посередине стола – кожаный красный блокнот. Мартин часто в нем что-то записывал, от мелочей, как номера телефонов и имена клиентов, адреса или даже цены в кафе (конечно же, для книги жалоб) до важного – рецепт ананасовой пиццы, сорта вин и особенные имена. Они не были пациентами, Мартин всегда со стороны писал их чины и цифры. А некоторые из них были зачеркнуты красной или зеленой ручкой. Тэхену удавалось только пару раз в него заглянуть, но не больше. Сразу перед носом закрывал и шутил: "малышам не понять" Вот только, почему этот самый блокнот листает не Мартин, а Гарсий. Лохматый по бокам головы Бланко в дорогой пестрой рубашке и в белом халате рассматривает чужие чернильные тайны, а на его измазанных гигиенической помадой губах дрожала ухмылка, и пока огни прыгали в чужих глазах, Тэхен разглядел там еще кое-что. — Какого черта ты здесь делаешь? Голос Тэхена сейчас низкий, хрипловатый, но аномалии узкого помещения придают ему высоты, подбрасывают волнами к Бланко, заставляя того ползать по стенам в подобие гулкого эха и слепой неожиданности. Вот только виду он не подаст. Это будет лишь секундная слабость, деньги и власть решит все, даже проблемы в виде одинокого врача. Отвратительно, но и здесь Ким согласится. Тэхен затягивается сигаретой, выдыхает и практически рыча говорит: — Кабинеты перепутал? — О, доктор Ким! И разглядел похотливое узнавание в дружеской улыбке. Хмыкает, черт возьми, и оставляет блокнот в покое, ставя между страниц маленькую ленточную закладку. Подходит ближе к Тэхену, трогает чужие вещи на столе, тумбочке, и цепляясь взглядом такую же брошь, как у Кима. Соэн тогда купила их на рынке в субботнее утро, когда ходила в церковь. Бланко поддевает ценную вещь своими усыпанными перстнями пальцами, широко скалясь злым глазам напротив. — Милая вещица... — и кладет назад. — Жаль, что я не получил от нее такой же подарок. — и, сука, так буднично, что по началу Киму казалось, что ему послышалось. — Ах, да! Давно не виделись. Как обстоят дела у юного журналиста? Слышал, живет у теб- — Зубы мне не заговаривай. — и, сверкая глазами, гадко скалится в ответ. Закуривает до победных двух сантиметров, выдыхая обильные клубы пара в кабинете. — Я вопрос тебе задал. — Ищу некоторые документы, Мартин не успел передать, вот заберу сам. — врет и так разочарованно смотрит на него. — А что, в чем-то меня подозреваешь? Еще и играется на струнах нервной системы. — Документы? — не реагирует на колкость. Провокация. — В его блокноте? — и тушит бычок в пепельнице. Благо, в Мартина они на каждом метре. — Не говори чушь. Мартин ненавидит, когда кто-нибудь посторонний бывает в его кабинете. — Кроме тебя, Тэхени. — и качает головой. И говорит его имя, сука, так, как говорила Соэн, когда приносила обедом для него и Мартина. — У тебя слишком много приоритетов. — усмехается. — В чем секрет? — Ананасы любить. — язвит. Скандально или грубо, внутренний подросток практически победил, а дипломаты скоро скроются за своими портфелями. Теперь в нем резкие, но краткие скачки лезвия у горла. — Я спрошу еще раз. — и цедит сквозь зубы по словам: — Что. Ты. Здесь. Забыл? Волосы падают на глаза, ряды зубов клацают от сильного давления друг на друга. — А что, побежишь ему, расскажешь? — и препарирующий взгляд, а еще кипящая агрессия, которая постепенно переходит в ярость. — Ничего не поменяло, вижу, дальше прячешься за его юбкой. И такой довольный собой, сука. И смотрит невозмутимо, выжидательно изучает, словно на докторе должна проявиться надпись, и доказательства его слабости начнут сыпаться с потных каштановых волос муравьями из потревоженного им же гнезда. — Прячусь за его юбкой? Выпрямляется, делает намеренный шаг ближе и едва не задыхается от возмущения. Лезвие давит на горло лишь сильнее, еще немного и перережет все рычаги дипломатии. А еще небо уже черное. Полоса Солнца окончательно скрылась, пуская перед собой желтобрюхую грозовую тучу. Вдали снова густо заворчало. — Намекаешь на его связи, которые вытащили меня из тюрьмы за убийство. В котором я даже не принял участие? Ты об этом, кусок дерьма? И вода с грохотом и воем свалилась на асфальт, низвергалась в канализационные отверстия, как водопад, и всюду пузырились, вздувались волны, с крыш хлестало мимо труб, из подворотен бежали пенные потоки. — Красноречие у тебя как обычно на высоте, Тэхен! Браво! — а еще сжимает кулаки и готовится ударить, а Бланко так и продолжает лишь улыбаться своей "идеальной" улыбкой. — Хотел спросить, что за блондин стоял у тебя? Знакомый? Никогда его не видел. Ужасной идеальной улыбкой, схожей с той, которой улыбаются волки. Вот только, Бланко всего лишь овца, переодевшаяся в шкуру хищника. Рано или поздно ее сдерут. Интересно, этот блондин... Он сделал это? Он содрал шкуру? Он показал... Что такое настоящие клыки, когти и шкура, состоящая из лесной дикости, капканов и шрамов, оставленными металлическими ловушками и колючим терном. — И цветы хорошие подарил. Ах, да. Гарсий Бланко. Возвращает в реальность. — Не твое дело. — Просто любопытно. Я раньше видел Кортеса, и по богатому одетому возле него мужчине. — невинно поправляет рукой свои волосы. — И собаку. Запомнил просто. А тут вижу, та же самая! Вот это совпадение! — и делает ещё один шаг, проходит мимо дивана, и тут же хватает Кима за плечо, больно его сжимая. А его лицо искривляется в отвратительной усмешке. — Знаешь, скажу по секрету, иногда по ночам я думою о Соэн, такое маленькое личико и тело. Это только провокация, Тэхен. Только провокация. Не надо, не ведись. Мыслями режь его, мыслями схвати ножницы на тумбочке и только мыслями перережь ему ими глотку. — А тут на днях увидел юного журналиста. Кажется, он покупал апельсин. Да, он покупал апельсины. Но не для тебя, черт побери. Он не для тебя вышел в своей отныне любимой зеленой пижаме и резиновых тапочках. Не для тебя его волосы вьются, налетая на глаза. — Милый паренек. Провокация, Тэхен, провокация. — И так похож на нее! И Тэхён затыкает его своим кулаком. С левой, вложив в удар всю силу, на которую способен, и которая выбивает изо рта струйку крови и слюны. С яростью в глазах и каждым напряженным мускулом, что щекотали нервы не хуже старых клавишных печатных машинок. С губ Гарсия срывается болезненный глухой стон. Перед глазами искрит. — Заткнись! Ещё слово, блять, в его адрес и вырву тебе язык! — шипит Ким, перехватив другой рукой его плечо и приблизившись ещё плотнее. С возрастом казалось, Ким старался становился лучше в плане "помудрее" или "сдержаннее", но в этот раз его характеристика ожидаемо скатилась до "полностью лишенный дипломатии". Провокация сработала. Все рубильники перегорели, что были ответственные за функцию торможения. Гарсий сплевывает кровь, поморщившись. Однако хитрый оскал никуда не делся. — Перестань говорить угрозами, Ким. Через пять лет ты ничего не сделал и не сделаешь. — наклоняется к уху. Тэхену становиться душно, противно, и липко. — Ни-ко-гда. — Поэтому мне и остается тебя ненавидеть! — скалится волком, почти плюя ему в лицо. — Ненавидеть каждой клеточкой своего тела. Ты слышишь, ненавижу и желаю твоей смерти. Желаю твоей смерти среди чумных крыс. Желаю, чтобы на тебя упала ядерная бомба, каждую ночь я желаю, чтобы ты подавился и сдох. Я ненавижу тебя, ты слышишь! — и отталкивает его от себя, кривя гримасу в отвращении. — И если ты коснешься пальцем Чона, я, сука, клянусь, я подпишу соглашение с самим дьяволом, чтобы ты сдох! — Ха! — Бланко хмыкает и смеется, протирая нос с кровью салфеткой. — Фантазируешь об этом каждую ночь, Ким? Фантазирует? О, еще как! Тэхен пять долгих лет фантазировал о его смерти. Но именно сейчас хочется быстрее закончить разговор, залить в себя вино и заснуть на диване под ночной сеанс Чонгука под названием "я в лагере, или длинная история о том, как я впервые попробовал сигареты и рвал в реку, где плавали лебеди". — Уходи. — и рукой, указательным пальцем указывает на приоткрытую дверь. Как мальчику, которому пора домой, лечь в холодную кровать и уснуть вечным сном. — Убирайся отсюда, убирайся со своим запахом и своим существованием! — Ну-ну, Тэхен. — этой же салфеткой протирает губы, а после другой и вспотевшие руки. — Ну-ну, — и как улыбчивый кот из "Алисы в стране чудес" мурлычет с разбитым носом: — посмотрим. И уходит. И больше не смотрит на рвано дышащие эмоции, что застревали между узкими прутьями этого кабинета, дивана, сейфа и стола. Тэхен снова глушит звуки удушья теперь уже чужой шеи. Смотрит ему вслед, жадно пытаясь представить, как из-за чрезмерного употребления жирной пищи и алкоголя его поймал бы в эту же секунду инфаркт. Прямо здесь, в коридоре. Он бы корчился, умолял о помощи, руками хватал Кима за туфли, за его штанину, и жалко бы тянул на себя, тормошил, лишь бы на него обратили внимание. А потом, если бы смог подняться, за руки. Дергал, скулил и рычал, наверно, бился бы в маниакальном припадке. Как когда-то делала Соэн в коридоре под ним. С усыпанными линиями свежих царапин. Тошнотворно в изобилии, напоминающем перечёркнутые фрагменты из подросткового дневника. Тэхен покрываю глаза ладонью всего на несколько секунд, чтобы прийти в себя и подавить подступающие слезы, прокалывающие сетчатку. Смотрит на стол, диван и сейф, и замирает в одном положении, а потом, не сдержавшись, подается вперёд и упирается лбом в стену. Стискивает зубы и прислушивается к отдалённому грохоту грозы и дождя из приоткрытого окна в кабинете. И сидит так некоторое время, прислушиваясь к своему надрывному дыханию, и после, заставляет себя подняться, только когда чувствует, как холодный воздух касается пальцев и шеи. Так свежо. На ватных ногах, стуча каблуком туфель по блестящему паркету, врач подходит к окну, приоткрывает, чтобы выпустить окончательно раскалённый воздух, пропитанный спиртом, хлоркой и уксусом. Открывает его настежь, так, что рама бьется о соседнюю, хлопнув так, что чуть не вылетели стекла. А в вершинах кленов и лип тревожно прошумело, потемнело и реально посвежело. Маленькие ручейки дождя растекаются по стеклу, собираясь по краям мокрыми пятнами. Назидательно и злобно так само лезут под пиджак, под рубашку, остужая липкий пот мерзким, нашпигованным иглами языком. Тише. Наклоняется, опираясь руками, и разглядывает тёмную из-за неба улицу с желтизной фонарей и скудным слоем зелени. А после... Вдох. Выдох. И закуривает. Делает затяжку и слышит, как теперь бумага умирает в его пальцах тонкими накалёнными контурами. Вдох. Выдох. И различает негромкие завывания ветра сквозь невидимые щели в оконных ставнях. На пару секунд прикрывает глаза, звучно выдыхая очередную порцию дыма, и подходит к дивану. Пусто. Рука тонет между мягкой спинкой и сиденьем, однако пальцы ничего не нащупали. Очередная затяжка. И докуривает до победных двух сантиметров, выдыхая обильные клубы пара, и через окно сбрасывает окурок. Подростково. Да, очень даже подростково. Ну и пусть! — Сука. — вердикт появляется на фоне глухого хлопка, с которым Тэхён закрывает окна обратно. И со звоном в темном кабинете закрылся замок.