Пожелтевшая фотография

      Конец апреля, 1945 год. Северо-восточная окраина Берлина.       Командир взвода одного из ШИСБ младший лейтенант Константин Герасимов. Вот, наконец, мы и дошли! Перед нами разрушенный Берлин. Логово бесноватого зверя, лишь скрывающегося за личиной низкорослого человека с усами-щëточкой. Ничего, вот разгромим до конца фашистов, а их Гитлера закуëм в стальную клетку и провезëм по всей Европе, до самой Москвы! Пусть видят люди: пришёл конец палачу Адольфу. Четвëртый год идëт эта проклятая война… Как же давно было то воскресенье, 22 июня сорок первого, полуденное сообщение от Совинформбюро, зачитанное наркомом Молотовым. Я тогда уже год как демобилизовался из рядов РККА, довелось и на «финскую» попасть. Финн, хоть и не немец, но тоже «мужик сурьëзный», как говаривал наш ротный старшина, и тоже воевать умеет. Знатно их лыжники-автоматчики у нас кровушку попили, рейдируя по тылам. Но всё когда-нибудь заканчивается… Закончилась и та война. А через несколько недель и приказ о демобилизации вышел. И уехал ефрейтор Герасимов в родную Москву. И казалось мне тогда, что не скоро ещё отважатся напасть на нашу молодую страну советов. Как же я тогда ошибался…

***

За неделю до рокового воскресенья я встретил еë. Лисëнка. Алиса, рыжекудрая студентка с голубыми глазами, в которых, подобно глубоким омутам. Мы договорились встретиться в воскресенье, в день летнего солнцестояния. Она стояла вместе со своими однокурсницами у высокого столба с репродуктором, вокруг которого почему-то столпилась масса народа. Ничего не понимая, я стал проталкиваться к Алисе. Хоть кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Почему у всех такие напряжённые лица? Наконец добравшись до Алисы, я легонько коснулся её плеча. Вздрогнув, будто сбрасывая с себя вековое оцепенение, она повернулась ко мне. — Здравствуй, Алиса, — чуть кивнув, произнёс я, вновь встретившись с колдовской синевой её очей. — Не знаешь, почему здесь так много народу? — И тебе не кашлять, Костя, — на миг у неё на щеках проявились ямочки, видимые только тогда, когда она улыбалась. Но сейчас это была лишь мимолётная улыбка, тотчас сменившаяся серьёзным выражением лица. — По радио должны передать какое-то важное сообщение, вот все и ждут… В этот момент из репродуктора, прорываясь сквозь редкие помехи, раздался голос: «Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава, товарищ Сталин, поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории…» Война… Единственное слово билось в моей голове. Ну, немцы!.. Хороши же союзнички… Как сквозь вату в ушах слышу, что кто-то зовёт меня, попутно тормоша за плечо. Оглядываюсь и вижу глядящую на меня во все глаза Алису. Красивое личико перекошено обидой, пополам с непониманием. — И что же теперь будет, Костя? — и столько в этом вопросе было затаëнной надежды на то, что я легко дам на него ответ. — Не переживай, Алиса, — чуть приобнимаю девушку, поглаживая еë по волосам, соперничающим своей яркостью с самым жарким летним солнцем. — Вот увидишь, через пару месяцев Красная армия уже будет добивать немцев на их территории. Не грусти, Лисёнок. Ещё перевернется на нашей улице грузовик с пряниками. Да, пара месяцев… Через две недели я вновь стоял возле районного военкомата, одетый в форму цвета хаки и с вещмешком за плечами. Наши бойцы и командиры храбро сражались, да только немцы перли в глубь страны. Где-то проламываясь сквозь наши позиции, а где-то — окружая целые полки и дивизии. Вместо фронта нас отправили в сержантскую школу. Многие восприняли это известие в штыки. Как же так? Наши товарищи едут на фронт бить фашистов, а мы-то чем хуже? Вон, немцы уже под Киевом и Юго-Западный фронт героически обороняет столицу советской Украины. Многие готовы были отдать жизнь за свою страну, подвергшуюся вероломному нападению, строчили рапорта о переводе на фронт. Однако все наши попытки оставались без ответа. Но в один момент у начальника школы, майора Ивченко, сдали нервы. Всегда спокойный и рассудительный, он, подобно дикому зверю, посаженному в клетку московского зоосада, ходил перед строем и, матерясь через слово, орал на нас, попутно разрывая на мелкие клочки увесистую стопку рапортов, в очередной раз поданых на его имя. — Каким образом, вы, грёбаные недоумки, понять не можете?! Вас не для того прислали сюда, чтобы вы, конченые долбодятлы, не пройдя подготовки сбегали на фронт! Какой хитровыебаный мудозвон орал о том, что готов погибнуть за Родину?! Всё это херня и чушь собачья! Да, это почётно умереть в бою, закрыть собой товарища от вражеской пули или, допустим, поднять в атаку, залëгший под огнём противника взвод, получив при этом смертельную рану!.. Но, блять, ответьте мне, а что потом?! Раз погиб, значит и спроса с вас нет? Так вот, весь советский народ не для того горбатится, отдавая последние крохи армии, чтобы вы погибли в первом же бою! Вы здесь для того, чтобы учиться воевать и побеждать! Пусть немецкие ублюдки дохнут за свой фатерланд! Предупреждаю в последний раз: ещё один рапорт на перевод в действующую армию, и вы будете ежедневно охуевать в атаке!.. — вспышка праведного гнева майора, воевавшего ещё в Испании и получившего за храбрость «боевик», сошла на нет. — Командирам учебных взводов развести личный состав по местам занятий. Вольно, разойдись! Больше подобных случаев не было, а учёба шла своим чередом. Вот только пока мы грызли гранит воинской науки, пал Киев и, подобно удавке на шее висельника, сомкнулась блокада древнего города на Неве. Немцы остервенело рвались на восток, к Москве. Наконец настал долгожданный день, и нам зачитали приказ об отправке на фронт. Помотало меня по фронтам. Попал я в сапёрный батальон одной из пехотных дивизий, сидевший в обороне под Москвой. Холод стоял жуткий, земля промерзла, а у нас приказ — установить мины на направлении возможного удара противника. Работа адовая, но всё же справились, хоть и пришлось выдалбливать углубления под мины ломами. А потом началось наше контрнаступление. Погнали мы ненавистных захватчиков от столицы. Тогда-то меня в первый раз и ранило. Наша рота шла десантом на тяжёлых танках, которым немецкие снаряды, что слону — дробина. Вот только фрицы мелочиться не стали и шарахнули в головной танк, на котором я и притулился, из лёгкой гаубицы. Вот только нам от того, что она лёгкая ни горячо ни холодно… Рвануло так, что танку своротило башню, а нас с него раскидало в разные стороны. Я ещё легко отделался, осколок в боку не в счёт, а от нашего взводного, младлея Синицына, только ноги и остались. Всё, что выше середины бедра, разорвало нахрен. Повсюду валялись ошмётки тела, а снег из белого стал розовым и исходил лëгким парком. Пленных мы в той деревушке не брали. Без всяких там «Ура!» и прочих кличей поднялись в атаку и со звериным рыком и матерной руганью пошли в рукопашную. А с гаубицей танкисты за своих товарищей сами посчитались. Грохоча мотором и лязгая гусеницами, на неë устремились сорок тонн уральской стали, подмявшие под себя и орудие и его прислугу. Своей раны я даже не почувствовал. Бежал прямо за танком и, добравшись до позиции гаубицы, увидел перемолотые с землёй тела фашистов. Однако, унтер, по всей видимости командовавший расчетом, ещё был жив. Вернее та его часть, что была выше пояса. Он полз от того места, где несколько секунд назад пронёсся наш танк, оставляя на снегу кровавый след. Как этот ублюдок умудрился не загнуться от боли, я до сих пор не могу понять, ведь вместо ног у него были кровавые ошмётки, а за ним волочились его кишки. Вскидываю «светку» и один за другим выпускаю все патроны в немца. Это тебе, сука, за Алешку Синицына и за тех ребят, что в танке сгинули. Как потерял сознание, совершенно не помню, очнулся уже в госпитале. Рана, на первый взгляд казавшаяся мне почти безобидной, приковала меня к госпитальной койке на долгих три месяца. Каждый день ходячие раненые собирались у репродуктора, вслушиваясь в сводки с фронтов. После лечения я попал в другую часть на Донском фронте, вместе с которым отступал до самого Сталинграда. Сталинград. Наверное, страшнее чем там и не было боёв, по крайней мере для меня. Мы сражались даже не за улицы или группы уцелевших домов, а за этажи. Бывало так, что наши штурмовые группы перемешивались с немецкими в пределах одного подъезда. Как-то раз мы очень долго пытались сковырнуть немецкого корректировщика, засевшего на чердаке одного из домов, из которого просматривалась наша переправа. Не дом, а настоящая крепость. Лестничный марш простреливал пулемёт, собиравший обильную кровавую жатву. Вот только не учли фрицы, что стены в смежных квартирах были достаточно тонкими. Несколько килограмм взрывчатки не только пробили брешь в стене, но и контузили пулемётчиков, которых мы расстреляли в упор, а немецкого гауптмана-артиллериста доставили в штаб полка. Знатный «язык» вышел, про все позиции гаубиц знал. Пытался из себя гордого арийца строить и в молчанку играть, да только наши умельцы и не таких раскалывали. После победы под Сталинградом нас вывели в тыл на переформирование. Однако вместо пополнения личным составом и возвращения на фронт началась непонятная нам чехарда. Всех бойцов и командиров старше сорока переводили в другие части. Проходило перевооружение: вместо сдаваемых на склады трëхлинеек бойцы получили токоревские самозарядки, автоматы Шпагина и Судаева, а также новые ранцевые огнемёты. И, как завещал нам Ильич, учились, учились и ещё раз учились. Приезжали к нам бойцы из осназа, рукопашному бою нас обучали. Уж на что мы, люди боевые и с немалым опытом, а этим волкодавам и в подметки не годимся. Со взрывчаткой практически ежедневно практиковались. Занятия в таком ритме продолжались несколько месяцев, и мы гадали, к чему же нас так усердно готовят. Но день сменялся новым днём, а никакой определëнности не наблюдалось. Отгремела битва на Курской дуге, были освобождены от оккупантов Белгород и Орёл, а над Москвой расцвели яркие грозди первого салюта. И всё это без нас!.. Так рассуждали молодые, недавно призванные в армию. На нас, прошедших через бои первых двух лет войны, они смотрели с некоторым трепетом и затаенной мечтой во взглядах. У многих бойцов, принявших крещение огнём и сталью, грудь украшали медали и даже ордена. У меня тоже имелись награды. За бои под Москвой, уже в госпитале, мне вручили медаль «За отвагу», а за Сталинград, по совокупности, — «За боевые заслуги». Нередки были вопросы, которыми я и сам задавался. — Товарищ старший сержант, — обратился ко мне один из бойцов моего взвода в один из вечеров, когда мы сидели в курилке и смолили кто самокрутки, а кто и папиросы. — Разрешите вопрос? — Валяй, — махнул я рукой, и щелкнул трофейной немецкой зажигалкой, прикуривая «беломорину». Боец, чуть помявшись и переглянувшись с такими же желторотиками, взглянул своими карими глазами на меня и, наконец решившись, спросил. — Товарищ старший сержант, а когда нас на фронт отправят? А то вернёшься так после войны, а дома спросят: «Ты немцев видел?», — с каждым словом нажим в его голосе становился всё чётче. — И что ответить? Нет, дорогие мои, не видел. Всю войну в тылу прокуковал… Как людям в глаза смотреть буду? Мать пишет, мол, соседке похоронки на двоих сыновей пришли, а третий — ещё год назад без вести пропал. Я оглядел всех сидящих рядом со мной бойцов. Только четверть солдат у нас с опытом. Степенно, без суеты курят, молчат и хитро так на меня поглядывают, дескать, разъясни этим мальчишкам политику командования и текущий момент. — Вот что я вам скажу, ребяты, — всё же собравшись с мыслями, начинаю я. — До конца войны ещё дожить надо. Это я вам говорю, как человек уже на фронте побывавший. Не торопитесь воевать. Эта мясорубка не сегодня, не завтра и даже не через месяц закончится… На вас хватит. Ещё будете вспоминать этот вечер и мечтать о таком же. Затушив окурок, встаю и одергиваю гимнастерку. Обведя напоследок сидящих и таких разных солдат, добавляю: — Там, в штабах, не дураки сидят, а значит, вся эта подготовка неспроста. К чему-то серьёзному нас готовят, вот только и сам не знаю к чему… Закончить перекур. Выходи строиться. А месяца через полтора на узловую станцию, близ которой наша бригада располагалась, прибыл эшелон. Груз был, прямо скажем, необычен. Какие-то пластины, вроде бы из стали, скреплённые между собой. К ним в комплекте шли ватники, с оторванными рукавами. Разъяснил нам эту головоломку наш комбриг, подполковник Сопелкин, также присутствовавший на станции. — Ну что, братцы, — улыбнувшись, обратился он к нам. — Гадаете, что это за хреновины такие, и с чем их в пищу употреблять прикажут? Ответом ему был нестройный разноголосый гул. Геннадий Гордеич поднял руку, призывая к тишине, а затем, сняв с себя ремень с портупеей и фуражку, натянул поверх гимнастёрки сначала ватник, а затем и эти самые пластины, закрывшие собой грудь комбрига. — Это, — постучал он себя по груди. — Стальной нагрудник образца сорок второго года. Он уже прошёл войсковые испытания на фронте и принят на вооружение. Пулю из винтовки, конечно, не удержит, но из «шмайсера» или из пистолета — запросто. На этом всё, ликбез окончен. Командирам батальонов проконтролировать порядок получения защитного снаряжения. Впереди нас ждали тяжёлые и кровопролитные бои на Украине и в Беларуси, выход на госграницу и наступление в Польше. Мы шли в бой вместе с линейной пехотой и танками, прокладывая им путь в минных полях и укреплениях. Спешно возведённые бетонные ДОТы мы иногда обходили, но чаще либо взрывали мощными зарядами тротилла, либо выжигали огнеметами. Помню, один раз из такого вот бункера, объятого пламенем, выметнулся немец, что-то крича. Кажется, о том, что он сдаётся. И бежал он прямо на Валерку Левченко. Секунду назад был фашист, обезумевший от страха, а вот уже и нет его. На его месте громко кричащий от боли факел. Левченко немца из огнемёта подпалил и дальше побежал. Никто даже не попытался добить этого арийского ублюдка. Обошли, катающееся по земле и истошно вопящее, тело и устремились вперёд. За неделю до того мы проходили через оставленную деревню, в которой из местных жителей остались лишь старуха с двумя пацанятами. Наш замполит с ними переговорил, а потом, будто разом постарев на десяток лет, пошёл к находившемуся наособицу сараю. Ротный приказал отправить бойцов к замполиту, мало ли что. Я сам людей повёл. Сарай был закрыт на засов, а вокруг него была натянута цепь с немаленьким амбарным замком. Не мудрствуя, подогнали один из наших бронетранспортёров, скрепили цепь с буксировочным тросом и рванули. Со второй попытки цепь всё же была вынуждена признать серьёзность наших аргументов. И вот ворота открыты… — Мать твою за ногу, через семь гробов да оглоблей по затылку! — непроизвольно вырвалось у меня. На земляном полу, залитом кровью, лежали люди. Старики, женщины, дети. Некоторые трупы были обезображены. И все они были буквально изрешечены пулями. — А мы в лесу ховалися, товарищ командир, — тараторил один из мальчишек. — А немцы и полицаи всех жителей деревни собрали, да и с ближних хуторов тоже. Баб и девчонок по кругу пустили. Всех. А потом затолкали в сарай и из десятка пулемётов расстреляли. Старший полицай предлагал ещё и сжечь, но немец ему что-то сказал, и они уехали. — Благодарю за содействие, ребята, — сказал замполит, пожимая парнишкам руки, и повернулся ко мне. — Герасимов, организуй людей. Надо похоронить людей по-человечески. Несколько часов мы рыли братскую могилу и сносили в неё тела. Бойцы ходили, будто в воду опущенные. Каждый, как мне кажется, размышлял о своих родственниках и их судьбе. Мне в этом вопросе легче было: батька, лихой кавалерист-рубака, в бою с басмачами погиб в Туркестане, в двадцать седьмом, мамка через год после него от тифа померла, а меня в детдом определили. Никто меня дома не ждёт. Да и дома как такового, честно говоря, у меня нет. Как совершеннолетним стал, так сразу в армию ушёл. В Польше мы одними из первых, вместе с польским стрелковым батальоном, пересекли Вислу и закрепились на плацдарме. С ними же освобождали Варшаву, продвигаясь по хитросплетениям улиц и переулков. Немцы сопротивлялись отчаянно, цепляясь за каждый дом, нередко пытаясь перейти в контратаку. Но польской столице не суждено было стать вторым Сталинградом. Не те уже немцы нам противостояли. Измельчал фашист. Таких фрицев, что сейчас стояли на переднем крае обороны, в сорок втором и в ближних тылах встретить было практически невозможно. Безусые юнцы и старики, заставшие, наверное, империалистическую войну или интервенцию. Тем не менее, бои за Варшаву и последовавшее за ними освобождение Польши стоили нашей бригаде многих хороших парней. Погиб и наш командир роты. Глупая смерть. Отрикошетившая от брони тридцатьчетверки пуля, выпущенная из немецкого противотанкового ружья, прошила капитана Быстрицкого насквозь, наплевав и на нагрудник, и на поддетый под него ватник, и на орден Александра Невского, который ещё больше отклонил её прямо в сердце. Роту возглавил бывший командир моего взвода, получивший за форсирование Вислы третью звёздочку на погоны. Через несколько дней и я сменил старшинскую «тэшку» на одинокие звезды младшего лейтенанта. И вот, наконец, весна сорок пятого. Фронт на подступах к Берлину. Перед нами поставлена задача прорваться через укреплённые позиции на высотах близ города Зеелов. Мы идём десантом на броне рвущегося в авангарде гвардейского танкового полка. ДОТ, несколько выдвинутый вперёд относительно остальных, огрызается огнём, но следовавшая в составе танковой колонны тяжёлая самоходка с короткой остановки, громогласно рявкнув пушкой, послала фугасный снаряд точно в амбразуру. Одновременно с ним сдетонировал и боекомплект пушки, находившейся в каземате бункера. Густой чёрный дым потянулся к небосклону, затянутому низкими свинцовыми тучами. Первую линию укреплений взяли практически сходу, а вот со второй вышел затык. Фрицы в землю вкопали танк, и не какую-то «четверку», а «Тигра». Над землёй виднелась лишь башня. Этот кошак нашей саушке на один зубок, недаром её фронтовые острословы «зверобоем» прозвали. Но есть одна загвоздка. Больно уж она медленная. Пока до нас доползет, «полосатый» половину танков сожжёт. Со всей силы несколько раз ударяю прикладом автомата о броню танка. Открывается люк командирской башенки и из неё высовывается голова в шлемофоне. На меня смотрит совсем ещё мальчишка, во взгляде немой вопрос. — Слушай сюда, мазута, — кричу ему практически в ухо, стараясь перекрыть рокот танкового дизеля. — Радируй своим, чтобы отошли назад и не рисковали, а мы пойдём с немцами в том танке побеседуем. — Понял, — кивает танкист, забираясь на своё место. — Удачи вам, панцирники! — Взвод, за мной, — спрыгнув на пыльную грунтовку, бегу в сторону придорожной канавы. Пока все бойцы собираются вокруг меня, танки откатываются, огрызаюсь из пушек и пулемётов. — Так, ребятушки, план прост как варёное яйцо: перекрыв дымовыми гранатами танку обзор, подбираемся к позициям на дальность броска гранаты, далее разделяемся. Борисов, ты со своим отделением зачищаешь траншею. Левченко, пойдешь с ними. Котовский, готовь заряд. Заложим его под башню, пускай гансы полетают. Всем всё ясно? — Командир, пленных брать? — это кто-то из молодых. — Только если сам оружие бросит и руки поднимет, — ещё раз оглядываю своих, теперь уже своих людей. — Мне не нужны пленные ради пленных! Вопросы есть? Вопросов нет! Сделайте так, чтобы мне не пришлось после боя на вас похоронки родным писать. Вперёд летят РДГ, накрывая передний край немецкого окопа бело-серым дымом и мы устремляемся вперёд. Несколько раз навстречу нам раздаются выстрелы винтовок. Бьют наугад, но, вроде бы, ни в кого не попадают. Вот в ответ им грохочет длинной очередью ДТ младшего сержанта Вишняка. Оружие, мягко говоря, неуставное, которое мы честно скрутили с подбитого Т-34, ещё на подступах к Варшаве. Командование требовало сдать пулемёт, но покойный капитан Быстрицкий, мир его праху, упёрся и ни в какую не соглашался. Пулемёту вторили автоматы, но звуки боя и ругань на двух языках перекрыл истошный крик на немецком. Похоже Левченко со своим баллоном добрался до цели и теперь занимается прожаркой немцев до состояния «кучка угольков». Последний рывок и я преодолеваю облако дымовой завесы. Вижу перед собой немца, судорожно пытающегося загнать очередной патрон в патронник. Не торопись, мразь, я раньше успею. Очередь из моего автомата выбивает на груди фашиста серию кровавых фонтанчиков. Готов, сученок. Оглядываюсь по сторонам. Кажется фрицы закончились, а это значит, что пора заняться танком. — Котовский! — кричу во всём горло, выискивая взглядом подрывников. — Где вас черти носят?! — Здесь я, командир, — тяжело дышащий сапёр подбегает ко мне, на ходу скидывая лямки трофейного немецкого ранца, из которого торчит обрывок бикфордова шнура. На мой вопросительный взгляд он, хитро улыбнувшись, открыл ранец. — Вы где столько тола нашли? — Так пока вы тут немчура на ноль множили, я бойцов озадачил. Пришлось у других взводов взаймы брать, — этот уникум уже откровенно ржёт. — Лейтенант Матвеев сказал, чтобы вернули с процентами. — Паяц, — пресекаю его. — Взрывай к чертям собачьим этот танк. И так копаемся здесь слишком долго… Чем скорее разберёмся с ним, тем скорее пойдём дальше. Звучит взрыв, будто какому-то великану пришла в голову идея шандарахнуть в исполинский барабан. Что-то с силой тыкает меня в плечо.

***

И вновь толчок в плечо. — Костя, — кто-то меня зовет. — Младший лейтенант Герасимов! Удар был отнюдь не слаб. Сталей Кириков до войны занимался боксом и выступал за «Динамо». Так, кажется, я снова ушёл в себя, вспоминая прошедшие годы военного лихолетья. — Извини, Саш, задумался, — я чуть потупил взгляд. — Что я пропустил? — Ладно уж тебе, — махнул он рукой на меня и указал на карту в своём планшете. — Повторяю крайний раз. Смотрим сюда, товарищи офицеры, да на ус мотаем. Нашему батальону поставлена задача помочь в продвижении четыреста седьмому стрелковому полку. Наша рота идёт вместе с их третьим батальоном. Сосед слева — сто восемьдесят четвёртый стрелковый, справа — наш второй батальон вместе с танками и самоходками. — А у нас из техники что-нибудь имеется? — взводный-3, лейтенант Астров, задаёт вопрос. — Или сами, одиннадцатым номером поедем? — А тебе не всё ли равно? Ты же пехота, хоть и особая, — это уже наш ротный замполит подначивает самого молодого из командиров. — Да ладно тебе, Володька, ерепениться. Одни Берлин мы брать не будем, по крайней мере, весь. От дивизионной и корпусной артиллерии прибыли корректировщики с радистами. Боги войны будут по нашим запросам работать. — Надеюсь, они своё дело хорошо знают, — не унимался Астров. — Не хотелось бы, прошагав пол-Европы, погибнуть от огня своих же… — Типун тебе на язык, — сплюнул ротный, постучав по дереву приклада. — Не накаркай. — А я что, я ничего, — стушевался Владимир. — Просто… — Да знаю я, Вова, — чуть кивнул Кириков. — И про родителей твоих, и про сестёр, и про то, что ты теперь для них за всю семью. Все живыми вернуться хотят… Но это всё лирика, а задачу никто не отменял. Двигаемся осторожно и не подставляемся. Боеприпасов не жалеть, патронов по необходимости нам подбросят, а вот с людьми — напряжёнка. Ну, ни пуха, ни пера, мужики. — К чёрту, командир, — отвечаем практически одновременно.

***

Узкая улица перегорожена баррикадой, из-за которой раздаются редкие выстрелы. Вот только солдат там раз-два и обчелся. Ополченцы, сам видел. В цивильной одежде и с оружием. Но пулемётчик точно из кадровых. Даст пару очередей и сматывается, а через несколько минут из другого места строчит. Уже пытались его и гранатами закидывать, и из трофейных фаустпатронов стреляли. Пехота его от всей своей щедрой души из американской «базуки» приголубить пыталась. Ан-нет, живучий, паскуда. Нихрена его не берёт… Меня от баррикады отделяют пятнадцать-двадцать метров открытого пространства. Сидим в какой-то подворотне да иногда в сторону немцев постреливаем. Сколько их там может сидеть? Десятка полтора, не более. Оборачиваюсь на своих сапёров. Семеро. Со мной вместе восемь получается. План вырисовывается сам собой. Там, за преградой вчерашние гражданские, которым, отчаявшееся командование раздало оружие. Справимся. Ротный, конечно же, за такие идеи по голове не погладит, но делать что-то надо. — Так, слушаем сюда, — ещё раз оглядев улицу из-за угла дома, обращаюсь к подчинённым, вытягивая из подсумка гранату. — Задымляем улицу РДГшками и вдоль стены со всех ног бежим к баррикаде, после чего мухой через неё и валим всех. Понятно? Одна за другой, гулко бухнувшись о мостовую, летят гранаты, закрывая друг от друга советскую пехоту и немецкий фольксштурм, а мы бросаемся в свой смертельно опасный забег. Под сапогами скрипят доски, кирпичи и прочий строительный материал. Перемахнув через преграду, сталкиваюсь лицом к лицу с немцем, раза так в полтора крупнее меня. Секундная заминка и мой ППС летит в сторону, выбитый мощным ударом ноги. Пистолет вытащить не успею, ганс уже выхватил штык и надвигается на меня. Дёргаю за ручку, висящую на боку пехотную лопатку и что есть мочи бью сверху наискось. К такому немчура явно не был готов. Кто сказал что шанцевым инструментом можно только землю копать? Вот он, наглядный пример, с рассечённой шеей лежит да кровью булькает. Сзади кто-то наваливается, цепляясь за шею. Резко наклоняюсь, перебрасывая через себя тело ещё одного солдата, и, освободившись от незваной ноши, бью лопаткой того в лицо. Черт подери, застряла. Выхватываю из висящих на поясе ножен финку и оглядываюсь. Вот только противника уже нет. Всех перебили, а было их здесь, оказывается, не полтора, а два десятка. Сами отделались легко, только одного из бойцов ранило. Несколько минут спустя через баррикаду перемахнул капитан-пехотинец и, оглядевшись по сторонам, подошёл ко мне. — Отчаянные вы люди, лейтенант, — похлопав меня по плечу, произнёс он. — Ввосьмером на два десятка… Долго бы мы здесь куковать без вас. — Так одно дело делаем, товарищ капитан, — ответил я. А чего зазнаваться? Нас для этого готовили. — Это ты верно заметил, — кивнул пехотинец. — Ну что ж, не будем задерживаться. Вперёд! И мы двинулись дальше, в сторону центра города.