Пожелтевшая фотография

      Конец апреля, 1945 год. Северо-восток Берлина.       Младший лейтенант Константин Герасимов. — Отходим перекатами! — ору я что есть мочи, вытаскивая из автомата опустевший магазин и меняя на новый. — Вишняк, прикрывай! Взвод, огрызаясь огнём, отходит под напором превосходящего противника. Нам противостоит не обычная пехота фрицев, а нечто другое и нам непонятное. С их панцергренадерами резаться врукопашную уже доводилось, но это явно не они. Одетые в комбинезоны и высокие шнурованные ботинки, а также в странного вида каски, эти немцы, вооружённые странными автоматическими винтовками, сильно выделяются в общей массе. Они ударили нам во фланг, отсекая мой взвод от пехотной роты, и теперь гонят нас, словно волков на охоте. Ну, ничего… У нас тоже клыки имеются. Чуть притормаживаю и отправляю в сторону преследователей ребристый шарик «фенюшки», заранее отпустив предохранительный рычаг и услышав характерный хлопок капсюля. Граната взрывается под ногами незадачливого преследователя, отбрасывая его на другого немца. — Лейтенант, отходи! — перекрывая грохот стрельбы, кричит Котовский, призывно размахивая рукой и указывая на распахнутую настежь подъездную дверь одного из домов. До спасительного укрытия метров тридцать по открытому пространству. Что ж, значит снова играть в догонялки со смертью. Хлопаю по плечу бойца, находящегося рядом со мной и, дождавшись утвердительного кивка, срываюсь к открытой двери, ежесекундно ожидая того, что немецкая пуля настигнет меня, ударив в незащищённую бронёй, спину. Мозг полностью занят этими мыслями, а тело, действуя само по себе, преодолевает метр за метром и кубарем закатывается за невысокую стенку возле подъезда, оказываясь в безопасности. Теперь надо закрепиться здесь и постараться достучаться через рацию до кого-нибудь из командования. Приподнимаюсь над стеной и вижу немца, который, с криком «Granate!», отправляет в полёт «колотушку». Граната, несколько раз перевернувшись в полёте, падает в метре от нас, глухо ударившись об асфальт. Боец, бежавший со мной, бросается к ней, намереваясь отправить смертоносный гостинец отправителю. Он успевает ухватиться за длинную ручку и замахнуться, как вдруг раздался взрыв. — А-а-а-а, сука! — боец катается по земле, стараясь зажать окровавленный обрубок руки. — Бля-а-а-ать! — Вишняк, дави огнём этих уëбков, — кричу я, забрасывая автомат за спину и пытаясь затянуть раненого в подъезд. Размеренный рокот пулемёта заглушает собой и выстрелы немцев, и истошные крики раненого, и матерную ругань. Наконец оказавшись в безопасности полутемного подъезда, оглядываюсь в поисках Левашова, ротного санинструктора, пошедшего вместе с моим взводом. А, вот и он, бинтует одному из сапёров простреленную ногу. — Закончишь сам, — говорит санитар, похлопав бойца по плечу и подбегает к нам. — Что произошло, лейтенант? Чем его так? — «Колотушку» пытался отбросить, — отвечаю я, утирая выступивший на лбу пот. — Вот только немец, сука такая, опытный попался. Не зассал гранату с выдернутым запалом в руках подержать и лишь тогда метнул. — Ясно, — кивает Левашов, вытаскивая из своей сумки жгут и перетягивая им руку раненого у плечевого сустава. — Потерпи, братишка. Сейчас твоей рукой займёмся. Он споро начинает заматывать повреждённую кисть, на которой отсутствуют три пальца, а я осматриваюсь в поисках радиста, присланного к нам от артиллеристов. — Командир, — ко мне подходит вездесущий Котовский. — У нас двое погибших и пятеро раненых, считая того, которого ты вытащил. — Кто погиб? — спрашиваю я, доставая из полевой сумки блокнот и карандаш. Черт, опять похоронки писать… Заебало! — Васька Стрижов. И из третьего отделения, из молодых… Как бишь его? — Котовский морщит лоб, силясь вспомнить недавно пришедшего к нам бойца, в то же время охлопывая себя по карманам в поисках кисета. — А, вспомнил!.. Гриневич. Его сразу, наповал. — А Стриж? — задаю я вопрос, вытягивая из планшетки пачку папирос и протягивая её товарищу. Щёлкает зажигалка и к потолку устремляются две струйки сизого дыма. — С ним хуже, — после очередной затяжки продолжает сержант. — Четыре пули. Две в живот, одна — в грудь. Без шансов… Сука! Человек через всю страну на фронт рвался, Сталинград без единой царапины прошёл, пол-Европы отмахал. Да ты, Костя, и сам всё это знаешь. — Знаю, — киваю я, затаптывая окурок. — И про то, что он тельник флотский под формой носил. И про «Полундра» вместо «Ура». И про обещание расписаться на Рейхстаге. Ты мне лучше поведай, где наш радист и куда он запропастился? — Так наверх пошёл, — пожимает плечами Котовский, поднимая палец к потолку. — Там, дескать, связь устойчивей будет. Иди, командир, а я тут займусь. Ну-ка, братцы, тащите этот шкаф сюда, а раненых — подальше от окон. Киваю и устремляюсь вверх по лестнице. Сзади доносятся команды сержантов и «стариков». Второй этаж проскакиваю не задерживаясь. Когда очередной пролёт остаётся позади слышу практически срывающийся на крик голос, приглушённый стенами квартиры. Кричащий о чём-то распинается по-немецки, ему отвечает тихий и уверенный голос. Кажется, это искомый мной артиллерист.

***

Они стояли лицом к лицу. Невысокий и коренастый мужчина, смоль волос которого посеребрила седина, сжимающий в руке «наган», и долговязый и нескладный мальчишка, прижимающий к плечу приклад карабина. Да уж, ситуация… Каждый из оппонентов понимал, что стоит ему выжать до конца слабину на спусковом крючке, и тут же пуля противника проделает в нём самом дырку. Делаю несколько осторожных шагов, приближаясь к стоящему ко мне спиной юноше. Только бы пол не скрипнул, выдав меня раньше, чем смогу в один бросок добраться до этого сопляка. Вот оно, до него рукой подать. Рывком преодолеваю разделяющее нас расстояние и резко задираю ствол карабина вверх, одновременно коротко, без замаха бью мальчишку поддых. Тот, от неожиданности, всё же дожимает спуск и квартира оглашается хлестким винтовочным выстрелом. Выдергиваю из ослабевших пальцев оружие и отбрасываю в сторону, наставляя на немца пистолет. — Нет, господин офицер! — раздаётся от входной двери по-русски, с явным акцентом. — Пощадите несмышленого мальчика. Вскидываю руку и нацеливаю ТТ на стоящего в проёме и опирающегося на костыли мужчину. — Да чего с ними вошкаться, товарищ младший лейтенант, — выходит из-за моей спины радист, поравнявшись со мной и нацеливая «наган» в грудь мужчине. — Они, небось, наших стариков и детей не пожалели бы. — Нет, сержант, — качаю я головой, осторожно спуская с боевого взвода курок пистолета и убирая его в кобуру. — Они-то, может быть и не пожалели бы, но мы — не они. Красная армия воюет с солдатами, но не с гражданскими… — Да какие они, к чертям, гражданские? — с каждым словом всё больше раскаляется артиллерист, тыкая попеременно то в сопляка, лежащего на полу и откашливающегося, то в мужчину, с явным трудом стоящего на ногах. — Этот ублюдок меня едва не пристрелил. — А какого хера ты вообще допустил подобную ситуацию? Жить надоело?! Так я тебя обрадую, — я понимаю, что меня несёт, но совершенно не хочу останавливаться, закипая, словно оставленный на плите чайник. — Там на улице нас поджидают очень дружелюбные парни в форме мышастого цвета, которые так хотят укокошить какого-нибудь бойца РККА, что аж кушать не могут!.. И если ты сию же минуту не начнёшь вызывать артиллерию, для чего тебя, собственно, и прислали, то нас здесь размажут по стенкам и имён не спросят! Выполняйте приказ, товарищ сержант. Прогрохотав каблуками сапог, в комнату влетает ошалевший Котовский с автоматом наперевес. — Кого пиздить, кого спасать? Кто стрелял? Раненые есть? — Успокойся, Серёга, — отвечаю я, поглядывая между делом на немцев. — Всё в ажуре. Наш пушкарь собирался героически погибнуть, да я помешал… Дом осмотрели? — Да, — кивает Котовский. — Смотри какую штуковину нашёл в одной из квартир. Оттянув нагрудник, он протягивает мне рамку, с чуть потрепанной фотографией. На ней двое в форме, один в немецкой (отчётливо виден знакомый силуэт штальхельма, только у того что на фото козырёк явно длиннее привычных), а другой — в длиннополой шинеле, со странно подвернутыми полами и в нескольких местах разодраной, скорее всего пулями, и каске с небольшим гребешком. Немец держит под мышкой то ли короткий карабин, с длинным магазином, то ли пистолет с длинным стволом и примкнутым прикладом-кобурой, а перед вторым лежит покореженный пулемёта чем-то похожий на «дегтярь» Вишняка, но с толстенным кожухом. — Старая карточка, — протягиваю товарищу его находку. — Ей, небось, лет тридцать… — Двадцать шесть, господин лейтенант, — внезапно говорит старший немец, о котором, к своему стыду, я даже забыл. — Это фото сделали 11 ноября 1918 года, через несколько минут после объявления перемирия. — Откуда тебе это известно? — спрашивает Сергей, вперив свои чуть прищуренные глаза в мужчину. — Хотя, можешь не отвечать. Сам догадался. Значит в Империалистическую успел повоевать? — Успел, — не таясь отвечает тот. — Я сражался с января пятнадцатого. Тогда мы считали Великую войну сущим адом, но эта, развязанная контуженным ефрейтором, заткнула прошлую за пояс. — А что же вы, немцы, тогда начали? В прошлый раз не навоевались? — задаю вопрос я, разглядывая собеседника. Сколько же ему, интересно, лет? Да уж под пятьдесят, наверное. — Господин лейтенант, прошу, давайте мы пройдём в мою квартиру. Мои ноги не дадут мне долго стоять, а разговор, как мне думается, долгий предстоит… Мы переглядываемся с Котовским и я киваю на дверь, веди мол.

***

Мы сидим в небольшой гостинной, хозяин полулежит на диванчике, мальчишка стоит за его спинкой, а я — на массивном табурете со спинкой. Сергей ушёл вниз приглядывать за бойцами. — Опять этот чертов осколок о себе даёт знать, — говорит мужчина, представившийся Куртом, массируя голень левой ноги. — Где это вас так? — Мы тогда дрались под Верденом и в нашу траншею угодил гаубичный снаряд. Четверых наповал, а мне в ногу прилетело и чуть глаз не выбило, — кривится он, указывая на неглубокий, застарелый шрам через всю скулу. — Чудом жив остался. Тогда-то, после госпиталя, я и попал в батальон майора Рора. — Что ж это за батальон такой необычный? — спрашиваю я, совершенно не понимая, к чему клонит Курт. — Штурмовой. Светлые головы в главном штабе тогда додумались как вырваться из западни окопного противостояния. Нас готовили для прорыва вражеской обороны. Мы, штурмпионеры, должны были стать тем ключом, который вскроет замóк французских фортов. — Я вас понял. Нас тоже натаскивали на прорыв укрепрайонов, — говорю я, а в памяти встают образы учебного лагеря в приволжских степях. — Вы всю войну провоевали на Западном фронте? — Это так, господин лейтенант. Но Россия забрала у нашей семьи Отто, моего старшего брата и деда это, как сказал ваш классик, юноши, со взором горящим, — нахмурившись, отвечает Курт. — Он погиб во время вашей контратаки под какой-то крепостью, запамятовал название… — Это была не наша страна! — с жаром говорю я. — У Советского Союза нет ничего общего с империей господ Романовых, ну, разве что, территория. — Вы заблуждаетесь, мой юный друг, — покачивая головой, промолвил немец. — Россия, какой бы она не была, хоть Российской империей, хоть большевистским Союзом, остаётся самой собой. С годами вы это поймете, а сейчас в вас говорит ваш ещё довольно молодой возраст, которому свойственна категоричность в суждениях. Вы делите мир на чёрное и белое, отвергая полутона. Если провести аналогию с сутками, то ваше суждение — это день, который резко, как по щелчку пальцев, сменяется ночью. А как же предутренние и вечерние сумерки, тёплое зарево восходящего солнца, серая хмарь перед закатом?.. — Эк, вы, куда рубанули, — почесывая затылок, говорю я. — Может быть вы в чём-то и правы, но монархия себя изжила, и ей на смену пришли большевики, подхватившие бразды правления из безвольных рук императора Николая. — Пусть будет по-вашему, — согласился Курт. — Но, господин лейтенант, невозможно просто взять и отказаться от многовековой истории своей страны. Да вы и не отказываетесь. Взять хотя бы награду у вас на груди. Доннерветер, Алекс лишился бы дара речи, если бы увидел это — большевистская звезда на Георгиевской колодке. Хозяин приподнимается и указывает своим длинным тонким пальцем на висящий на моей гимнастёрке орден Славы, полученный за форсирование Вислы и последующие бои на плацдарме. Я слышал о том, что после победы под Курском Верховный издал указ, разрешающий бойцам и командирам носить царские награды, полученные во времена до безцаря, но даже не задумывался о том, что мой орден очень уж напоминает дореволюционные «солдатские кресты», которые так же вручались лишь за личное мужество и героизм. — Вот, мой друг, вы уже начинаете задумываться. Ничего, вам ещё жить и жить, успеете прийти к нужным выводам. Уж поверьте человеку, успевшему пережить две грандиозные европейские мясорубки, овдоветь, похоронить брата, двух племянников и сына, и всё это, не разменяв ещё и пятидесяти лет. — Может быть вы и правы, — поразмыслив, отвечаю я. — А что случилось с вашим сыном и племянниками? — Погибли. Все трое на Восточном фронте. Генрих, старший сын Отто погиб, под вашей Брестской крепостью, в самый первый день войны. Вилли, младший, сгорел вместе со своим танком под Курском. Оба прошли Польшу и Францию, а в России нашли вместо Железных крестов берёзовые… А Рудольф, мой сынок, сгинул под Петербургом. — Ленинградом, — не мог не поправить я. — Это не столь важно, господин лейтенант. Петербург, Петроград, Ленинград — город-то один и тот же. Руди писал, что легче ещё трижды прыгнуть на Крит с парашютом, чем потеснить русскую «чёрную смерть», которая вцепилась в небольшой клочок земли мёртвой хваткой. И в этом вся суть вашего народа — сражаться при любом раскладе, даже если у оппонента на руках все козыря. Алекс говорил, что это у вас в крови… Наши войска стояли под стенами вашей столицы и каков итог? Вы, русский офицер, сидите в моей квартире и беседуете со мной, а такие вот молодцы двигаются вглубь Берлина и, думается мне, Рейх безумного ефрейтора доживает свои последние дни. — Не русский, а советский, — вновь решает взбрыкнуть мой мозг. — А на офицера, вы, молодой человек, согласны? — уже откровенно ухмыляясь, говорит хозяин. — Насколько я знаю, в своё время, это слово считалось старорежимным и едва ли не ругательным, а сейчас оно вновь вернулось из небытия и принято к употреблению ради преемственности с имперской армией. Подождите, не перебивайте. Если вы не считаете достойным продолжать традиции армии тридцатилетней давности, то уж русские гренадеры и егеря, воевавшие с Наполеоном и парадным маршем прошедшие по Парижу, этого более чем достойны. Уверен, Алекс подписался бы под каждым моим словом. — Да кто, черт возьми, такой этот ваш Алекс? — давно зревший вопрос сам срывается с губ. — Вы уже не в первый раз его мимоходом упоминаете, но я совершенно не понимаю к чему… — Вы его уже видели. На этой фотографии, во французской форме, — отвечает Курт, тыкая пальцем в одного из запечатленных на фотографии мужчин. — Ничего не понимаю. Как какой-то француз может судить о моей стране, её истории и нравах? — мой взгляд, полный недоумения, мечется от рамки с фото к сидящему передо мной немцу. — Уж потрудитесь объяснить, а то разум мой отказывается найти этому логичное объяснение. Немец чуть призадумался и заговорил.