Голубая жемчужина

      Дело шло к декабрю.       Лютик никогда не думал, что увидит дом Эсси. Или хотя бы ее родной город — маленький прибрежный городок, чье название певица ему не сообщала. Это была одна из тайн Эсси — в женщине ведь должна крыться загадка. В Эсси Давен было множество загадок. Маленьких, но с недавних пор для Лютика важных.       И вот она открыла одну из самых сокровенных тайн.       Свой город.       Свое море.       Они стояли рядом на берегу, и Эсси улыбалась морю так нежно, что Лютик невольно заревновал: ему она настолько нежно ни разу не улыбнулась.       Но вокруг было вправду красиво. Небо и земля сливались воедино на горизонте, рваные перистые облака неслись над головой по воле ветров, льдистый цвет воды и неба был практически одинаков с цветом глаз Эсси.       — О чем ты думаешь? — спросил Лютик. Для них обоих это был не банальный вопрос без ответа. Для них это было важно.       Эсси склонила голову немного набок, как художник, желающий нарисовать картину.       — О том, что… Я давно не была здесь. Но мне кажется, что я помню о каждой волне моря. А когда смотрю, как оно словно стирает берег, то уверена, что знаю, что кит поет в колыбельной, пока у него на спине спит мир, и что знаю, чем кончится эта история…       Они сели прямо на песок. Эсси предложила Лютику закурить — обычно она не курила, ибо это меняло голос, но табак из лавки ее отца был не таким, как прочее действительно мерзкое курево. И правда — совсем не таким. Лютик с удовольствием затянулся дымом.       — Еще думаю… Что такое время? — продолжала Эсси. — Пока я сижу тут и курю, время сжигает царей. И дело идет к Рождеству…       К берегу подошел старик. Седой, одинокий. Забросил невод. Посмотрел на Эсси и вдруг спросил:       — Жива?       — Что? — она вздрогнула. Лютик тоже. Что за вопрос?       — Жива, вижу, — улыбнулся старик. — И телом, и душой жива. Ветер у тебя в голове гуляет, но без ветра с высоты не грянешься, что поделать?       — Вы… — угрожающе начал Лютик, но Эсси предупреждающе схватила его за руку.       — Вы — ангел? — выпалила она.       Лютик вытаращил глаза.              От фигуры старика исходило диковинное свечение.       Кого только ни встретишь на берегу моря в начале декабря…       — Я мог бы прикинуться человеком, — ответил старик. — Однажды я хотел. Хотел любить такую, как ты… Но я остался тем, кем есть. Я спасаю заблудшие корабли, и у меня нет горечи земли и времени.       Эсси сжала руку Лютика до боли.       — Маттис! — вскрикнула она. — Это ты? Но как? Ты же не был стариком… И… ты меня извини, но разве самоубийцы становятся ангелами?       А, так вот, кто он… Лютику стало неудобно и захотелось тихонечко утопиться. Временно, не насовсем.       Тот парень, который любил Эсси, а она даже не сказала ему, что едет в Оксенфурт. Думала, он бессердечный, а бессердечной оказалась она сама.       — Я не совсем самоубийца, — покачал головой Маттис. — В море тогда пошел смерти искать, но намеренно в воду не бросался, шанс выжить у меня был. Поэтому вот так — застрял. А стариком стал, потому что душа у меня старая, Эсси.       Ее губы дрогнули. Она шагнула к Маттису, протянула руку — но не решилась прикоснуться к его щеке.       Забытую сигару Эсси втоптала в песок.       — Из-за меня твоя душа состарилась? — шепнула она. В глазах старика отразилась всемирная боль. У Лютика по спине пробежали мурашки.       — Эсси, — твердо ответил старик. — Я ни о чем не жалею. Я рад, что знал тебя. Я рад, что встретил тебя снова. Я рад, что ты счастлива.       — Тогда, когда мы подходили к Вызиме… Это ты мне шептал на ухо: назад поверни? — спросила Эсси. — Хорошо, что я поэт, а то решила бы, что головой тронулась. А так — послушалась. И не оказалась посреди эпидемии оспы… И не… — она осеклась.       — Как всякой волне возвращаться в море, так всякой душе возвращаться на небо, — строго произнес старик. — Но некоторым рано умирать. И тебе — рано.       Всхлипнув, Эсси бросилась в его объятия — на удивление, ангел не оказался бесплотным и обнял ее в ответ. Совсем, как обнимал живой Маттис, и пахло от него так же.       — Я ни о чем не жалею, Эсси, — повторил старик, утирая ее слезы. — И ты ни о чем не жалей. Когда я был с тобой, мне было… как будто немного светлей. Будто меня звали домой. Это и было любовью, но любовь должны испытывать двое, а ты — ты хотела большего, чем судьба жены рыбака. Или жены купца. Ты вообще не создана быть женой.       — Но это нечестно! — беспомощно воскликнула Эсси.       — Хочешь искупить свой грех передо мной? — лукаво сощурился Маттис, и, когда Эсси решительно-боязливо кивнула, сказал:       — Спой мне. Просто спой. Без музыки; ты сама говорила, что у моря можно петь только а капелла…       Хотел бы Лютик уйти, но не мог — развернуться и пойти к городу было бы вопиющим неуважением к ангелу. Поэтому он старался напоминать себе: у Эсси были мужчины до него и есть мужчины во время него, они не скованы обязательствами, Маттис мертв… Но ему Эсси говорила намного больше, чем Лютику.       И у них было общее море.       Эсси улыбнулась ангелу и запела, подумав всего полминуты. Новую песню. Она сочиняла на ходу, и получалось очень складно.       Может, именно такую колыбельную кит поет миру?       Эсси пела, и ее слушали трое: Маттис, Лютик и море.