Безумство

      — Катя?.. — он застал её застенчивой в коридоре «Зималетто» и, кажется, позабыл, как дышать и двигаться с места. И она, по-моему, — тоже.       Застигнутая врасплох, захваченная своим главным кошмаром. Столько раз она себе планировала эту встречу и сейчас буквально затрепыхала на месте. Грудь заполыхала под пиджаком и находящейся под ним чёрной блузой, пару-тройку раз тяжело вздымясь навстречу искомому в пространстве воздуху, а очки тотчас запотели и покрылись буйством смущения, смятения и страха — Катерина поправила важный аксессуар на переносице.       Очки были не те, круглые: модные, вытянутые, выигрышные отсутствием оправы. Теперь её милые глаза почти не скрывались за блеском и свойственной очкам рябью стёкол, и Жданов мог рассмотреть эти карие глаза — распахнутые, застигнутые. На том расстоянии, на котором он позволил себе оставаться. Точнее — не смел и не имел дерзости и попросту сил в оцепенении сделать тот самый, сближающий шаг.       Впрочем, как всегда. И тогда, в утро перед Советом, и всё доступное время до и даже после (когда она убегала из кабинета, прозаично и под стать именуемого «каморкой») — он не остановил. Не сблизил их души, не стал тем самым образующим звеном в их сложной цепочке недо-отношений. И всё оборвалось.       «Благодаря тебе, Жданов» — вторило отрезвевшее сознание.       Теперь поздно делать этот шаг.       Тем не менее, она здесь.       Пугается его присутствию и, в то же время, горделиво возвышает нос с новым, точнее сказать — обновлённым аксессуаром. И смотрит под стать своему положению, тому костюму, в котором сейчас перед ним стоит.       Стремится показать всем, кем она стала. А показывать и нечего — доказывать теперь не с руки. Вернее, очень даже с руки: она, можно сказать, второстепенно за этим приехала в «Зималетто» (первостепенно — решить проблемы). Чтобы без запинки продемонстрировать, кто она такая, и что теперь её обидеть, а уж тем более — растоптать (как это когда-то сделал он), не так уж просто.       Приехала, чтобы с порога заявить, кто она. Она — не хозяйка этого модного дома, не хозяйка всех их жизней. Хотя многие, не наивно полагая и боясь за судьбу компании, считают именно так: что в её руках — сила, сосредоточенная в «Зималетто». Целая вечность. Причём, длящаяся уже весьма прилично. Она — хозяйка своей обновлённой жизни.       Где, кстати, нет места Андрею Жданову. А, значит, неприлично столько времени на него смотреть, давая понять, что он в её судьбе ещё что-то да значит, хоть едва. Чёрта с два!.. Ничего.       Она приехала, появилась в здании так, что теперь каждая встречная собака (и другие животные в террариуме, серпентарие под названием «Зималетто») могла оценить, какая «Екатерина Валерьевна» сегодня явилась сюда — когда-то покинувшая это злосчастное место отнюдь не на коне и не на золотой повозке с кучерами. Или, наоборот. Неясно было это, на самом деле. Кем она была — героем-спасителем или обыкновенным преступным варваром, вероломно вмешавшимся в судьбу ни в чём не повинной компании.       В конце концов, она — вовсе не та, кем была раньше. И больше она не станет нести за собой воз своих долговязых, мучительных, как петля на шее, скверных ошибок, бросая их в костёр на мучительное догорание.       Она разберётся. Она вытянет этот корень с усилием и, наконец, избавится от этой затяжной беды, оставит, остаётся надеяться, за чертой счастливое (и несчастливое) прошлое в коридорах «Зималетто».       Окончательно «утонет» на глубине своей интересной, новой жизни, унесёт с собой колкие воспоминания...       И уже никогда не станет прежней, быть может.       И всё равно останется той Катей: с долей безрассудства, беспощадности в своей привязанности к Андрею и в своей роковой тяге совершать ошибки в выборе иных путей жизни, а не путей, стало быть, исправления. В пучину — до дна. Об этом и свидетельствовала её грустная, но, по сравнению с событиями времён «коварная инструкция» (которая заключалась в обольщении Ждановым «Мисс Железные зубы» и отдавала на губах приторными поцелуями с ароматом виски и коньяка), — определённо, более живая и обнадёживающая пора.       И унылая одновременно.       Видите ли, новая жизнь в Египте расцветом слегка пьяных, но в остальном — абсолютно достоверных прекрасным и чарующим величием вечеров поразила до глубины мировоззрения.       Миша, новые знания, полученные о себе и о своей значимости, новый стиль. Всё это отличало сегодняшнюю Катюшку от прежней. Но не прошлое: которое слишком сильно ранило, пусть и жило, поначалу, беспредельно, умышленно далеко, чтобы «выцепиться» из Кати — отпрянуть от места, куда оно впилось зверскими клещами и откуда тяготило обратно, на дно. Московских проблем, бед... уловок, взглядов Андрея Жданова и вообще — полной потери себя в самом реальном и норовящем стать суровой чередой действительностей смысле.       Немного растрёпанные, собранные в верхней части головы на крепкую заколку, с выпущенными на лицо игривыми прядями, не убранными назад, заметно длинные, вьющиеся (на удивление), красивые русые волосы. Стильные очки, под ними — затушевавшийся и нервный, остолбенелый взгляд из-под пелены тихого ужаса с радостью прежнего счастья при виде своего бывшего начальника.       Счастья, сокрытого где-то на глубине, в железных рудах.       Она растерялась.       Белый костюм сидел на ней идеально: плавные черты облегали формы, которые до этого, чтобы их разглядеть, было необходимо избавить от мешковатых костюмов, юбок и бесформенных кофт. Теперь же всё было «при ней».       И не оставалось, в сущности, никаких просторов для фантазии, которой позволял разыграться месяцы тому назад ещё или уже влюблённый безнадёжно Жданов, оглядывая с ног до головы свою секретаршу.       Изящный форменный пиджак деликатно подчёркивал пышную грудь, стройные брючины весьма подобострастно (хоть и недостаточно) облегали стройные ноги, делая, к тому же, Катерину (визуально) на порядок выше и статнее.       И надо же было им столкнуться в этих коридорах. Когда, почему-то, женсовета и след простыл в глухой начисто и свободной от лишних ушей, а того лучше — от лишних глаз, удобно высвободившейся, «выловившей» их приёмной. Когда оба метались в своих мыслях, как подорванные, как две молнии, которым не суждено было разразиться, относительно не провоцируя это состояние друг на друга бурей и без того ненужных слов и высказываний. Всё впереди.       — Катя... — всё, что проронил обречённый Жданов, стоя «на дистанции» и до сих пор недоумевая, снится ему это или нет.       Разумеется, он часто представлял себе встречу с Катей, а особенно — сегодня: когда в планах стоял Совет директоров с приглашённой лично Павлом Олеговичем Екатериной Пушкарёвой.       Сквозь остатки своих возлияний и в бреду ночных кошмаров или, наоборот, — провидений, он устал различать, мерещится ему Катя или нет.       Два раза уже «мерещилась» — по логике всего, по голосу вопящего здравого рассудка. Хотя, на самом деле, была правдой. Или не два... наверное, больше. Ещё пару раз, потерянных за околотками разума, но вечно живых: в бреду.       Нет, она живая. И это — голая правда, на этот раз. Омутовая. Затянуло в петлю в самый раз.       Её очки поблёскивали на освещении. Оправа уже была другая — вовсе отсутствовала. Но он её узнал. Разумеется, «свою» девочку: пусть и в этом «при параде». В красоте, обличии, нестандартном для Кати.       Оправа была не родная. И ему до скрежета зубов захотелось вернуться туда, где её круглые стёклышки, запотевшие, смотрели на него сквозь пелену очарования, а затем (в худшие и лучшие, несуразно, времена) — неподступной строгостью, но смотрели миром. Тогда он понял первый раз, что влюбился. Тогда он потерял голову и с тех пор не нашёл.       С тех пор ни единый день, за редким исключением, не освобождал его от этой мысли, от этого забвения, а, значит — хранил его: наверняка, затерянным и запутанным, истерзанным в этом мире страданий по единственной своей, которая ушла. Ничто не щадило его, а только больше убивало.       В том времени было лучше попросту потому, что там с ним рядом была его Катя. Ныне же он созерцал своё глупое и рутинное существование, бросая в копилку угрюмых дней новые, свеженькие, но не чистые — своим образом действия и жизни, — один-одинёшенек. Без неё. А так упрямо не хватало сил.       Катерина, однако, быстро опомнилась и, поправив очки, упразднила взгляд до банального «Пушкарёвского» — строгого и нечитаемого в той мере, в которой она не позволяла себе незапланированно растаять, поддаться меланхолии встречи у него на глазах. Настоятельно изменила его реплику, показывая, кто здесь кто (хотя бы — самой себе, под напором Жданова тяжело было удержаться, но она схватилась за спасительную соломинку — тонущую наяву гордость):       — Екатерина Валерьевна.       Он поморщился в ответ и, зеркально поправив очки (нервы...), вслушался в дальнейшее, уже слабо рассчитывая на продолжение их и без того затянувшегося, незапланированного тет-а-тета в злосчастном коридоре.       Куда дух её, по его мнению, уже не должен был приходить — разве что только в виде его постоянных, Ждановских кошмарах.       Ну да, как же он забыл об этой субординации. «Катерина Валерьевна» из его уст ну прям-таки звучало бы крайне нелепо и уж точно неуместно в разрезе пережитого им за эти несколько месяцев без неё, и в разрезе их прошлых, миновавших далее, по воле судьбы, отношений.       Но она, видимо, так не считала, поспешив сразу, «с порога», проявить свой деловой и независимый, к тому — изрядно задетый (и немало), характер: «отбрила» его наиглупейшим образом из всех только возможных (как показалось ему на этот момент).       — Андрей Палыч... — то ли просмаковала — тихо, но отчётливо, — чтобы напомнить себе его податливое на губах имя, так прочно и застарело — даже слишком — ложащееся неприкаянно на её уста, то ли пробубнила в замешательстве Катя.       Тот тяжело вздохнул, памятуя о том, что ему уже, Богом поклясться, никогда не услышать от неё «Андрей». И не стать попросту навсегда (или на какое-то время, хотя бы) им.       Но не этим он был озадачен во время их этой первой встречи. И истинно другие мысли угнетали и одновременно дарили слабый свет в виде её карих глаз, которыми сверкнула она сквозь очки на прощание, стремительно удрав.       Перед этим обронив неловкое и явно жалкое (с её видения происходящего) в попытках быстрей скрыться от фигуры Жданова и глубины настигших, окруживших её, как пчёлы свои соты, неугасавших ни на секунду, чувств:       — Извините, я спешу... — ну конечно, и спешила она явно на Совет директоров, на котором бы не обошлось без неё — это и ёжику понятно. Но сначала — на разговор к Павлу Олеговичу. Который, собственно, её и позвал.       Если бы не он — неизвестно, сколько ещё бы Жданов сидел в стенах компании, на своём прекрасном производственном этаже, в обществе дорогого друга, в ожидании своей зазнобы сердца в думах кровожадных и несведущих.       Надо было сейчас же каким-то образом (а главное, в чём теперь и состоял остро вставший вопрос настоящего, — где?) дать себе счастливейшую возможность оправиться после этой встречи.       Вдыхая поминутно и роняя в глубину ведущих к кабинету президента отрешённых и опустелых коридоров напряжение, бывший секретарь президента Пушкарёва Е. В. судорожно соображала, как жить дальше. Хлопая внезапно потяжелевшими ресницами и тихонечко скуля, подвывая в душе на свою любимую, пригретую ей луну, всё ещё (ещё бы — всего-то двадцать секунд прошло... пятьдесят) держа в памяти свой испуг и не обусловленное ранее пережитой весомой обидой рвение навстречу по следам сбывшегося немого диалога.       А вдобавок — и его одеколон, ощутила который в воздухе.       И его неоднозначно трактуемые взгляды — на своём в край потерянном, испытанном судьбой вдоль и поперёк, лице. Которые так пылко пыталась всё это время избегать.       И сейчас не понимала: то ли волна безрассудства окатила её вследствие испытанного стресса, а именно – пытки мрачным (и уже давно не трезвым, по-видимому, изо дня в день) Ждановским взглядом.       То ли Катерина и правда постепенно разлюбила его.

* * *

      Странные чувства, прямо говоря, испытывала прямо сейчас Екатерина. Вместо хлебавшего под ложечкой чувства собственной влюблённости, досады и огорчения, впридачу с ненавистью, слипшимися в одну большую неведомую кучу, способствовавшую прямой потери себя, девушка не чувствовала ровно ничего из перечисленного, разве что — кроме покалывающей, ранимой и связывающей по рукам и ногам, ностальгии.       По нему, такому родному... по прошлому, в котором ещё всё было «хорошо»... Может, это оно и есть? Всё та же любовь? Только теперь более горькая. И не такая опрометчивая.       А может, она «остыла»?       А может, ей слишком терпко, пока ещё, и более чем беспристрастно на сердце от всего пережитого. И, в конце концов, она пришла сюда заниматься другими делами — а не мучиться и болеть о Жданове. Какой он есть.       Кстати, ей показалось, что в его взгляде было много несоизмеримой со Ждановским почерком тоски? Какой-то совсем другой тоски... Она, нехотя для себя, подметила, что он даже не так смотрел на неё, когда она уезжала... Такой непроходимой горечью и больной одержимостью было полно его «исследование» её там, между кабинетами.       «Наверное, болеет за судьбу компании» — вовремя одумалась она.       И шагнула навстречу исполняющему обязанности президента компании — Жданову-старшему. Который встретил её в кабинете, в кресле: бывшем — Андрея. Проследовало удивление от её внешнего вида. Однако, тот сразу приступил к разговору относительно дел в компании.

* * *

      Дела на производстве совсем не шли. Да и как им тут идти, если увидел её такую — новую, «посвежевшую», но такую далёкую в своём преображении, что было пыткой похуже всех других...       Эти же кудряшки, на месте которых некогда была простая собранная причёска — косички или пучок, но до того милые, — как будто безвозвратно напоминали ему о том, что ушло в небытие. Кануло живописно в Лету. В летопись лет.       Как будто не было этих месяцев разлуки, и как будто не были одновременно они знакомы целую жизнь — с Катериной, чей взгляд из-под очков хранил в ту секунду и несколько им подобных слишком мало из того, что должно было возвратиться, по его мнению, вместе с ней в это чёртово (будь оно сто раз проклято, хоть так и нельзя говорить) «Зималетто».       И чёрт его дёрнул только заглянуть перед собранием на административный этаж... Встретить там её. И устроить себе в голове полный фул хаус.       Его едва начавшиеся рассуждения обо всём и ни о чём в своей бессмысленности прервал нагрянувший Роман. Который беззаботно — как обычно (правильно, ему-то чего?) — хлопнул дверью и появился с бесящей улыбкой на лице, кривя ею и без того скверную жизнь Жданова, приводя его в сущий анти-покой.       — Что, мой друг, ты впрямь невесел? Что головушку повесил? — изобразил кривлянье по мотивам народного фольклора Малиновский, заходя в кабинет и ещё привычно не внимая — а стойко держась перед ним — устремлённого далеко перед собой угрюмого взора Жданова.       Должно быть, сурово и неподступно он смотрится со стороны: в своей внеочередной, вызванной, по сути, ничем — с первого взгляда, — агонии. Но его это не волновало. Вернее, не это.       — Пушкарёва вернулась. — разбил он пространство на «до» и «после».       Теперь в этих стенах без разговоров о Пушкарёвой между двумя братьями по несчастью (вернее, по глупости) никак не обойтись.       Но он не ведал, в тяготах своих переживаний не принимал к данности то, что Малиновский — не тот, с кем можно поговорить про девушку.       Непосредственный участник событий и «варвар», всё сломавший. Таким его считал Жданов, хоть и прощал день за днём. Друзьями-то не разбрасываются. А те ли это друзья?..       Не Катя. Не «его Катенька», не просто «Катюша», а так: с долей обиды и формальности в словах... Пушкарёва.       Малиновский воспрял ухом.       — Вернулась? Ну, я рад. Я рад, что мы все наконец покончим с этой историей и... Я рад, что всё разрешится. — как-то весьма однозначно, что Жданова не привело в чувство, а только сильнее взбаламутило, изрёк Малиновский. Глядя с надеждой на своего подопечного. — Что ты хочешь услышать? Что? — увидел тот огненный взгляд бывшего руководителя и некогда вполне непритязательного, не измученного любовью и жизнью, друга. Наблюдая в его глазах настоящую борьбу. За жизнь, за себя, за своё место под солнцем и за Пушкарёву — опять. — За сердце Пушкарёвой бороться — идея не из новых. — посчитал, что прочитал его мысли и поспешил снести их вероломное в своём непостоянстве, обречённом на страдания, начало. — Но явно не твоя. В смысле, тебе она не идёт. — строго посмотрел на него друг, «пристыжая» того. — Остынь. Дыру в стене прожжёшь. — он отложил в сторону какие-то деловые бумаги, которые чем-то мешали ему на столе у Жданова, и снёс их. К себе на стол. Копошась там ими. Слушая друга больше спиной, чем ушами.       — Она изменилась. — сухо простонал непрочищенным, сухим горлом Жданов. Эта мысль его тяготила. Она больше не та, его Катя... Больше не его.       Хоть и не была она никогда.       «А у вас разве что-то было?» — громогласный крик из грязного подсознания. Однако, сердце уже утонуло в последствиях обмана Ждановым сердечной особы.       И, всё-таки, душа вторила: «Не забудь её! Не забудь!..» — и намекала на неистовое продолжение.       — И что, стала ещё красивее? — не понял подвоха Малиновский, играясь, без особого интереса, с валявшимся на столе дротиком от «Дартс'а».       — Стала. — сухо выпалил Жданов, злобно косясь на товарища. Чья роль в этой истории явно сыграна не последняя.       Тот, в свою очередь, ехидно посмеиваясь, отрицал Ждановские сюжеты:       — Не верю. Такие не меняются. Она же застолбить себя должна была в том виде, ну... кхм, в том первозданном, можно сказать, — на этих словах Жданов грозно сверкнул на него, в результате чего Ромио понял, что «стихает», — девственном обличии, в котором ты её, бедную, бросил. — Жданов сердито косился. — Хотя, девственность — это, кажется, не про неё. В смысле, девственность обличия. Ну, ты понял. — на последних словах чуть ли не поперхнулся Малиновский, сгорая под напором огненного взгляда своего подопечного. — Успокойся. Что она сказала? — решил прощупать почву.       — Ничего! — грозно рявкнул Жданов. — Обменялась только парою слов: о том, что она спешит, и назвала меня по имени-отчеству. Совершенно раздражающим образом! — вопил он.       Нервным хохотом, спустя небольшую паузу, он довершил свою пламенную речь.       — Я больше ей не нужен, Малиновский. — досадно усмехнулся он, кажется, демонстрируя своим видом, что окончательно съехал с катушек. И обратной дороги не скоро предвидется.       — Спокойно. — философски остановил товарища Рома. — Ясное дело, — со знанием ситуации продолжил он, — что она-таки не прыгнула к тебе на шею, не запищала «Андрюшенька ты мой, дорогой! Можно я тебя сейчас поцелую?». Ты этого хотел? — запищал он тут же язвительным тоном, раздражая Жданова, но и приводя его в чувство. — «Не верю!» — закричал бы Станиславский в таком случае. — театрально изобразил парень, всё ещё перебирая в руках несчастный дротик, запыленный и, видно, на кончике сломанный. — А вот так очень даже верю. Правда верю. — закончил Малина. — Думал, после того, что мы сотворили, она тебе в благодарностях рассыпется?.. — по больному ударил. — Она ведь всё та же Катя, хоть ты и рисуешь её тут, как «привидение из Вазастана» или ещё хуже того... Хотя, нет, привидением она была раньше. Ну всё, всё!.. Капитулирую. — поднял руки в знак перемирия Малиновский, опять видя нерасполагающую эмоцию Андрея на словах про привидение. — Она — всё та же Катя, говорю. И она пошлёт тебя при первой же возможности. — подошёл он к его столу, облокачиваясь на него. — Вернее, как я погляжу, уже послала, кхм. И мало ты её тогда обольстил. Она всё равно не вешается тебе на шею, как шёлковая! А может, и не вешалась бы. Пушкарёва же.       — Малиновский, ещё одно слово!!.. — грозно предупредил экс-президент, не в силах сдерживать себя после речей буйного устроителя чьих-либо жизней непосредственно с прямым ущербом для них самих же, немедленно.       — Всё, всё, молчу. Убьёшь меня сейчас на месте. Катя вот только приехала, а ты уже сам не свой. Она на тебя влияет так как-то что ли, я не знаю... — тихо предположил тот.       — Малиновский, она правда совсем другая. Я её почти не узнал. — пожаловался Андрей, не обращая внимания на размышления друга — который в данную секунду уже не казался ему таковым, — немного хотя бы избавляя себя от событий пройденного кошмара пыткой Пушкарёвской ненавистью и равнодушием в убийственном сочетании.       Как результат — абсолютное непонимание мужчиной ничего, ровным счётом ничего.       — Ох. — только и сумел, что вздохнуть на это Малиновский. — Ну и что? Ну и что, что Пушкарёва что-то там сделала с собой. Даже вот интересно мне, чем она так изменилась, чем она так поразила тебя, что... — размечтался уже он, представляя себе реальную картинку «пластически-переправленной» во всех частях тела (которые до этого эстету и женолюбу Малиновскому не с руки было разглядеть) Пушкарёвой: с нарощенными волосами, с «исправленной» фигурой, даже без брекетов — «железок» — в зубах... как в ответ услышал описательные реплики о том, чего он совсем не ожидал.       — Она и была нормальная, Малиновский! — хоть что-то путное сказал Жданов о женщине. — Сейчас она просто немного раскрылась, научилась демонстрировать свои изящные стороны...       — Они у неё были? — захохотал Малиновский намеренно развязно, пока не оказался в неожиданности прижатым двумя Ждановскими кулаками к самой фигуре Жданова за собственный же воротник Малиновской рубашки — Ну всё, всё, друг, я остываю. — честно сказал Роман, немного повинуясь.       Андрей, с его позволения, продолжил. Настроенный теперь более откровенничать.       — Она стала чем-то непохожей на ту Катю, которую я любил, понимаешь? — исповедался Андрей. — Хотя, вроде бы, ничего особенного не произошло. Просто другие очки, взамен тех, неказистых. Эффектный костюм. Волосы эти... Распущенные, милые. — он призадумался, выясняя сам с собой, чем же его так «зацепила» новая Катя, чем «проняла» в одночасье, невольно тут же улыбнувшись. По-доброму, наводя себя на приятные воспоминания о девушке, которая поразила его на противоположном конце места встречи, уединения. — Но она стала какой-то неземной. Далёкой, понимаешь? Вот если раньше мне казалось, что достичь её, добиться её расположения — это колоссальный труд, то теперь мне и вовсе так кажется... что я уже никогда её не смогу вернуть. — тяжело вздохнул Жданов.       — М-да. — рука Малиновского заботливо и по-хозяйски опустилась на плечо Жданова. — Влип ты, парниша, хочу тебе сказать. Вот как влип. — кивал он, пока не понял, что не говорит ничего дельного, кроме банальной констатации. Не без помощи проницательного и ненамеренно выжидающего взгляда товарища. — Только вот, я тебя прошу. Давай мы не будем? — попросил он. — Давай мы не будем возвращаться в это болото, я тебя умоляю.       Отводя задумчивый и печальный взгляд, с полуслова понимая Романа, Андрей услышал рядом с собою (отвлекаясь от прострации мыслей, закруживших суматошно по голове) его:       — Ну и что? Ну и что, Андрей, что Пушкарёва вернулась? Я не понимаю. Вот правда. Вроде всё уже обговорили. — без тени шутки, серьёзно и откровенно выведывая из некогда лучшего друга (и сейчас, но он уже стал сомневаться по его поведению) клещами правду, спросил Роман. — Друг мой, это же не повод становиться монахом теперь? Или снова приударять за ней. — ухмыльнулся он с горечью и иронией, безболезненно сочетавшимися, заядло, в голосе.       «Повод, Ромка, повод» — сказал бы он. Да промолчал. Ни к чему это.       Катю всё равно уже не вернёшь. А зубы скалить хочется до одури. И только бы скорее началось это собрание акционеров, и только бы оно вовсе и никогда не начиналось... Именно так можно было бы «спасти рядового Жданова». Отсутствием в его жизни Кати Пушкарёвой.       Но нет. Это чудо под зверской кличкой товарища Малиновского — будь он неладен — «Мисс Железные зубы» в его биографии уже есть. И остаётся только понять, что с ней дальше делать.       Когда от неё полностью отпала её былая решительность в отношении её любви к нему и пришла необъяснимая (вернее, объяснимая, само собой, но до того нежеланная и пугающая) гордость и отстранённость в роковой неприступности... Жданов, от которого за километр веяло авантюризмом, непримиримым с встретившим его тяжёлым раскладом, норовил «вляпаться» опять в любовную историю.       Но он ещё и не выпутался из таковой, справедливости ради надо сказать.       Но не потому, что это было теперь дело принципа: встретить взаимность Кати Пушкарёвой, стать её единственной судьбой в забаве дней черны́х.       А потому, что теперь вся его забава и любовь, упоительная, мерцающая и не дающая с собою сладу в виде призрачного шанса, наконец, расквитаться со злобой дней — это и есть Катя Пушкарёва. Самая лучшая женщина на Земле.       С кудрявой, неизвестной копной. Или с двумя худенькими косичками. С настойчивым характером, но влюблённой распахнутостью в растворённом, поглощённом, порабощённом сознании им. Или с ещё бо́льшей сталью теперь в мертвецки дрогнувшем голосе, с отсутствием надежды на лучшее и забытой чувственностью в расположении к нему... Он любит её. Потому что так заклинали Боги.       И его «маленькое чудо» ещё завоюется, быть может, им, несмотря на то, что вместо него теперь возвышалась иная леди. Какая? Холодная и бесчувственная, показалось ему. Хоть он и мало увидел через эти очки (прицепился тоже к ним, понимаешь-ли), на расстоянии этих длинных коридоров. Вернее, одного коридора.       «Такая, какой ты её сделал» — вторит подсознание. Мрачная и разбитая. Вдребезги. Повезёт, если не так и не совсем. А это заключение бьёт коленом под дых. Больно и затяжно.       «Снова добиваться Кати Пушкарёвой — ну уж нет!» — вопит чувство самосохранения. Она осталась только в его мечтах и виде́ниях. Только если судьба сама не направит ему карты в руки...       Чёрт знает что... «Я бы простила ему его гордость, не задень он мою» — какое-то «Предубеждение и гордость» уже получается!.. Игра на нервах. На безутешных нервах. Что делать?       Действительно, как она могла так сурово отреагировать на их встречу спустя томительные месяцы расставания? Неужто маскировать умеем брезжущие чувства бьющего под сердцем пылкого непокоя?       Умела же скрывать махинацию с, на первый взгляд, «липовым» отчётом и историю про инструкцию, про которую всё задолго до «вскрытия» страшной тайны, к сожалению, выведала...       Либо не жива в её памяти история любви со Ждановым...       Вернее, жива, но совсем отголоском закружившей и прошедшей памятно, но не более чем (ставшей для него, в свою очередь, бесповоротной), зимы.       Либо «новый молодой человек» (слова Коли Зорькина) так заменил ей любовь до стука и уханья сердца в пятки. Заменил ей его?..       Стало безутешно и безудержно плохо. И, если бы не Малиновский с его «пойдёшь в монахи?», — наверное, безвыходно вышел бы в окно и не постеснялся такого выхода.       А пока просто поместил руки, опирая их на локти, на стол, помещая на них подбородок: тяжёлую буйную голову, которая своим весом переживаний давила на ладони, всем своим отчаянием и недобром, возвышавшимися непривлекательно (в том числе — и для близкого товарища, соседа по одному кабинету) в его взгляде.

* * *

      Тем временем, Катерина в своём кабинете (в своём будущем кабинете — Президента компании) подчёркнуто внимательно, что старалась делать, и, как казалось, возбуждённо-красноречиво слушала господина Жданова-старшего, кажущейся себе истинно «впитывающей» входящую информацию и детально анализировавшей её.       А, на деле — сталкивалась в воображении (в полыхающей, въедливой картинке) с карими, выразительными глазами Жданова.       Смотрящими прямо на неё и прямо в её новую жизнь. Непредвиденно ворвавшуюся в её изменившийся уклад с вполне мирной деятельностью у Юлианны и у Мишеньки под крылышком.       Жданов как будто уже тогда — целых пятнадцать минут назад — глядел на неё её «свалившимся» ненастьем в качестве новой главы жизни с тем же словом посреди, заглавными буквами: «ЗИ-МА-ЛЕТ-ТО».       И ничего, пусть ничего из той Катюшки не осталось в ней, с некоторых пор, как прежде (так хотелось ей в этом убеждении «плыть» безмятежно по спокойному течению), — работа в этом заведении откроет перед ней всё то же, что она тщательно «закрывала».       Потаённые закрома души, болезненно воющей по Андрею Жданову, вопя об алом поцелуе. Из дышащего погибелью и, одновременно, целебной силой, прошлого.       И по-прежнему возболит. Ещё горячее.

* * *

      — Павел Олегович, я... Я отзову доверенность на Александра и не буду прекращать процесса против «Зималетто».       — Ну что ж. Я рад. Это деловой подход.       — Только я не смогу ничего подписать без адвокатов...       — Конечно. Вызывайте их. Мы ждём вас в конференц-зале. И... спасибо, Кать. Это очень важное решение. Для меня — даже более важное, чем для Вас.       Так начинается новая глава...