Безумство

      Пушкарёва Алёна Валерьевна появилась на свет двадцать шестого октября, в половину первого, в одной из городских больниц. Рост — пятьдесят один сантиметр, вес — три сто. Будучи совсем малышкой, она сразу завладела каменным сердцем Пушкарёвой-старшей и сердцами своих бабушки и дедушки.       Валерий Сергеевич простил дочери такой «несвоевременный и легкомысленный поступок», хотя ещё продолжал переживать за её дальнейшую судьбу, а у Елены Александровны сердце, наконец, просто перестало болеть: в отличие от всей беременности, на протяжении которой она бесконечно переживала за свою кровиночку. За своих.       У роддома Катю встретил Коля и... охапка по-настоящему белых роз, «выпрыгивающих» из обёртки. Катя приятно вдохнула их аромат и двинулась навстречу своей новой жизни. Больше здесь никого и не должно было быть.       Особенно — Жданова.

* * *

      В комнате пахло цветами. Это означало начало новой жизни и ощущалось, как что-то хорошее.       Скоро приедет Юлианна — поздравить с новым статусом, вручить цветы и посмотреть на смешное, кудрявое очарование, завладевшее расположением Пушкарёвой и своей новой кроваткой в её комнате.       Спешно вручит праздничную коробку новоиспечённой маме — коробку с тортом, которую Елена Александровна тут же заботливо «переадресует» на кухонный стол, — проводит взглядом уже уставшую, но очень счастливую мать... и не скажет, что увидела, чьи у младшей Ждановой Пушкарёвой глаза.       Большие. Хрустальные. Глядящие точно в душу. Настоящие.       Виноватые. Хотя ей уж точно — незачем чувствовать вину.       Это её родители натворили...       Немного суеты, всеобщего веселья, обсуждения, высказанных страхов, немного — алкоголя. За большим круглым обеденным столом найдётся место всем и всему только не ему : торту, напиткам, горячей еде, бокалам, свечам.       Первый день. Первая жизнь. Начало жизни. Великий праздник.       Она лишит его всего.       Как и он — её...       Маленькая Жданова... да что ж это такое будет счастлива — пообещала ей и себе Катя, с умилением оглядываясь на люльку.       Её люльку, с её ребёнком. Жизнь только начинала набирать обороты.       Теперь она никогда её не оставит как оставил их двоих отец.       Сделает свою дочь самой счастливой. Как когда-то родители сделали её.       Пусть она не вырастет красавицей, как и её мама (хотя — с чего это вдруг?), но будет лучшей девочкой на свете.       Она это точно знает.       А, значит, пока можно оставить страхи в прошлом. Пока они снова не оживут в настоящем.

* * *

      С корабля на бал — сразу, спустя почти два месяца. Катя пакует чемоданы и обещает увидеть свою дочь в скором времени, заранее чувствуя себя отвратительной матерью. Сбегающей от собственного чада на другой конец света.       В командировку — к Юлианне.       Она пообещала ей. И самой себе позволила «воспрять», оживиться. Захотеть изменить свою жизнь — опять за такое короткое время.       Сами собой такие предложения никуда не пропадают, и молодая мамочка с горечью, полная нерешимости и решимости одновременно, оставляет детские игрушки, принадлежности и прочее на письменном столе. Вместе с необходимым для кормления.       Передаёт родителям, в руки и в заботы, самое дорогое — теперь, — что у неё есть, прощается с Алёнкой и надеется вернуться в Москву. Совсем скоро, другим человеком.       Билет на самолёт — взмах крылом. Полетела.       Жданов у себя в кабинете, в очередной раз, напился до безрассудства.       Кто же мог знать, что ей тоже плохо без него, только на высоте десятка километров?       Этого не могла знать даже она сама. Вернее, она знала, но позволила себе забыть и уверовать в то, что «больше ничего не будет».       «Утопала» в любви к дочке, не замечая, как рушит то, что могло бы спастись. День за днём, методично. Разрушая не только себя.       Пылая всё тем же, однако.       Вступал в свои права новый, две тысячи шестой год.

* * *

      Мама в тот вечер смотрела очередную ТВ-программу, когда Катя появилась на пороге. Неловко переступила с ноги на ногу, резко выдохнула, задала интересующий вопрос, но...       — Я хотела у тебя спросить, мам.       — Да?       Не до конца. Духу не хватило. Смелости. Отчаяния и наглости: сообщить родителям такую новость.       — А что ты чувствовала, когда...       Дальше слова оборвались.       Взволнованные мамины глаза-пуговицы, отложенные спицы. Улыбка — вначале, потом — серьёзность и осведомлённость. Всё как у настоящей матери.       — Когда что? Кать? Ты беременна?       Не вопрос — утверждение. Хоть и с вопросительной интонацией.       Катя кивает. Почти незаметно. Больше — вздыхает, роняет голову на руки, садясь за кухонный стол.       Мать всё понимает. Садится рядом, пытается быть ближе.       Задаёт полыхающий в груди вопрос. Пока ещё не может толком определить, что первее: дочкино спокойствие или расставить все точки над i. Первое превалирует.       И, всё-таки.       — А как ты узнала?       Катя поведала печальную историю про то, как сделала тест и долго боялась сообщить кому бы то ни было. Знала только Юлианна, и та — не все подробности...       — Кто отец? — задаёт следом.       И вот здесь уже Кате впору разрыдаться, но не потому, что мать попала в самое «больное» место. И не потому, что ей неприятно осознавать тот факт, что её ребёнок — от предателя.       Больно, что к предателю когда-то питали самые что ни на есть искренние чувства. А он не то чтобы не оценил — оказался не способен отвечать тем же.       Что уж говорить о возможной перспективе ребёнка.       Сама Катя этой мысли не боялась (разве что, как все женщины — процентов на двадцать, ибо всё равно судьба приготовила испытание, с которым рано или поздно предстоит мириться). Она переживала за папу и за Жданова.       Чтобы он ничего не узнал. Да и первый — тоже. Желательно — до девятого месяца.       Елена Александровна мягко погладила её по голове, точно в детстве, и стало хорошо. Не окончательно, но уже хорошо.       «Нет, мама: Андрей Жданов — это тот, чьё имя будет похоронено в этом доме» — рождается в голове у Пушкарёвой.       Мама только сочувственно-поддерживающе смотрит, и ещё больше «припекает» от такой тоски.       А ведь ещё только два месяца.

* * *

      Жданов вот уже полчаса не может выбрать этот чёртов костюм. Ходит туда-сюда по магазину, меряет-меряет, да что-то не то... С каких пор стал таким привередливым в выборе и так много времени решил уделять бессмысленным поискам? Всё равно, рано или поздно, придётся на чём-либо остановиться.       Идея покупки нового дорогого костюма была не то чтобы удовлетворением жизненно важной потребности, а сам костюм — предметом первой необходимости в текущий момент. Скорее, попыткой «прошвырнуться», прикупить что-то новое перед тем, как рвануть к отцу, в Лондон...       Милая девушка, завидев покупателя, решительно двинулась ему навстречу. Что-то было в её лицо знакомое, но что — он понять не мог. Милые, даже, можно сказать, «воздушные» черты лица, очаровательные кудряшки у лица, как когда-то у...       — Мужчина, здравствуйте. Вам помочь? — в приветливой улыбке, подходя ближе и обращаясь к нему, стоя практически вплотную, задала этот вопрос юное создание.       Которое, очевидно, привела сюда необходимость заработать деньги на лето.       Или не только.       Прелестной незнакомке было, на вид, лет семнадцать. Почти как и его отпрыску.       — Да, знаете, никак не могу определиться... — свою, «фирменную», улыбку Жданов за все эти годы тоже не растерял.       Глядя на милую девушку, силясь прочесть в её взгляде и очертаниях что-то, что «вертелось» у него в воспоминаниях, но что он упорно не мог сопоставить и озвучить для самого себя, протянул ей, неосознанно, то, что не посчитал для себя нужным выбрать.       И двинулся навстречу новым надеждам.       Как в жизни, так и в шоппинге.       — Вот этот попробуйте. Это наша новая коллекция. — слегка застенчиво — возможно, просто от неопытности в данной сфере и в общении с клиентами — посоветовала Алёна (так гласили буквы, напечатанные на именном бейдже: ей даже очень шло), когда он и сам присмотрелся к одной модели, что виднелась на другом конце зала.       — Вы знаете, Вы очень неплохо разбираетесь в моде. — и в этом он ей совершенно не льстил.       Создание было хоть и юное, но весьма одарённое.       Как человек, который многие годы своей жизни отдал (и продолжает отдавать) модельному бизнесу, он мог отличить просто «консультанта» от консультанта.       — Этот фасон универсален, а цвет, по-моему, отлично подчеркнёт Ваши глаза. Будете примерять?       — Разумеется. — не скрыл довольства в глазах Андрей.       Стоя с «почти покупкой» на кассе, он не мог разделаться с ощущением, что вот-вот произойдёт ещё что-то, что задерживает его в этом салоне, в центре Москвы.       Долгожданный костюм — и даже галстук к нему, хоть и в последнем он не нуждался — был, наконец, найден и приобретён, совесть была чиста (он, в конце концов, сделал продажи этой девочке и их магазину... и неясно, почему его это вообще волновало).       Компания процветала. Отец ждал его на выходных.       Вот только что не так? Или, наоборот: так.       — Простите, а Вы случайно не знакомы с... — нервно начинает Жданов, тут же осекаясь. Да нет. Ну при чём же здесь это.       Милое существо смотрит на него своими большими, карими глазами, и не очень понимает, к чему тот ведёт.       Честно говоря, он сам немного не в себе и не понимает, что хочет от неё услышать.       Что-то его здесь держит. Незримый «привет», рукопожатие из прошлой жизни не выпускают его из своих цепких лап, и...       — Простите, Вы просто чем-то похожи на девушку, которую я... — он решается на этот отчаянный «бросок». Набирает в лёгкие побольше воздуха и...       — Пушкарёва!! — откуда-то слышен мужской бас. Тот, что сейчас, со стороны, вмешался и прервал его, Ждановские размышления и уже практически покинутые мысли о «вчерашнем».       Это была она.       Кто?       — Да, Вадим Сергеевич! Я сейчас иду. Простите, мой начальник.       И милое создание тотчас же удалилось.       Оставив его, Жданова, созерцать пустоту беспросветного существования один на один.       Конечно, он потом узнаёт, благодаря своему нечеловеческому обаянию (до сих пор), и полное Ф. И. О. этой особы — Пушкарёва А. В., — и даже как она устроилась сюда, и... её номер телефона.       Интерес его — исключительно добропорядочный. Ну не может же быть одна (вернее, две) Пушкарёва на всю Москву?!       Это — просто чистой воды совпадение. Не более того.

* * *

      Приведя милое создание в ресторан, Андрей Павлович (теперь уже точно, когда ему самому за сорок) не знает, о чём с ней заговорить.       А, вернее, с чего начать.       Неловко молчит, давит улыбку, которая, скорее, как защитная реакция. Заказывает устриц. Смотрит, как она нервничает, не знает, как их есть, смущённо смотрит исподлобья, из-под взмаха крылатых ресниц. Вылитая Пушкарёва.       Начинает, вроде как, издалека.       — Скажите, а Вы... Не знаете, случайно, девушку по имени Екатерина Пушкарёва?       Его руки дрожат, голос неровный, интонации «сползают», то и дело, не давая чувствовать себя уверенно и ровно ведущим в этом разговоре.       Алёна застенчиво краснеет, но не потому, что ей некомфортно. Это просто от мамы досталось.       Не сказать, что у неё совсем небольшой опыт общения с мужчинами. Она нравится многим парням в классе, да и сама умело этим пользуется. Ничего серьёзного: ждёт, пока до дома проводят, домашку помогут сделать, на перемене вступятся, на прогулку пригласят... Сама же — присматривается.       Так мама учила. И дедушка.       Она, кстати, до сих пор не знает, почему носит его имя как отчество в паспорте.       Что случилось с отцом? Кто он?       Вся семья, включая маму, на этот счёт торжественно молчит. Хоть ей и жутко любопытно (ещё бы!). В её-то возрасте, она имеет право знать правду. Как ни крути.       И что бы там ни было. Вернее — кто. Не урод же он, какой-нибудь? Или сволочь, бросившая их много лет назад, с мамой... Нет, она — не верит.       В её возрасте, как и у каждой, призвание такое — верить. И цепляться за каждую возможность что-либо узнать.       Она не сказала, с кем ужинает. Родные бы не поняли.       Состоятельный клиент с невероятной харизмой, притягательной внешностью и обаянием, и чем-то, что явно не излучало и не представляло собой никакой угрозы, уж точно бы не повредил ей, если бы скрасил сегодняшний вечер. Только вопросы задавал какие-то странные.       При чём здесь её мать? Он что, её знал?       Бывший коллега по работе? Почему сам тогда не позвонит и не назначит встречу, если интерес у него к ней.       Алёна не скрывает. Да и зачем? Любопытно же. Кто такой.       — Знаю. — улыбается, отводит взгляд. — Это мама моя.       Жданов облегчённо вздыхает. Значит, не ошибся.       Ну не могла быть здесь никакая другая Пушкарёва, если у дочери её — одно лицо с его некогда личной помощницей. И повадки те же, и стеснительность. И голос, даже, чем-то похож.       Осталось выяснить только, ли...       — А Вы — что, её старый знакомый?       «Знакомый, но не такой уж и старый»       Хотя, и правда: столько лет прошло.       Он уже своего сына воспитывает: Роберта.       Приёмного — от жены, с которой, волей судьбы, развёлся два года назад. Отпрыск пожелал остаться с ним. С весьма неглупой, но довольно деспотичной матерью у них не сложилось близких отношений. К тому же, от Андрея было удобно добираться до колледжа, а мать и, по совместительству, экс-супруга оставила своих мужчин и улетела устраивать свою жизнь, доверив воспитание ребёнка от первого мужа... второму. И последнему. Хотя, кто её знает? Может, всё впереди.       Чему, собственно, президент «Зималетто», в теперешнем времени, не так уж и противился. С годами он остепенился и, хоть и не нашёл свою любовь (его любовь осталась в том январе), полюбил оставаться дома, разговаривать с сыном по душам, пока и тот не вырос (хотя хорошие отношения, между ними, по-прежнему сохранялись), считал его своим по праву, хоть и не по крови, и часто вспоминал прошлое. Куда, однако, решительно ходу нет.       Но мечтать же ему никто не запрещал?..       Эта девчонка будто вернула его лет так на восемнадцать тому назад, когда он ещё, сам того не зная, был счастлив от одного факта: благодаря нахождению рядом и в его жизни девочки с косичками, преданной и любящей... Которую он сам разбил и прощения не попросил.       Уйдя в дела и заботы грядущие. После, само собой, затяжного периода страданий.       — Да, а она Вам не рассказывала? — сощурился президент. — Мы с ней вместе работали. Я был её начальником... Андрей Жданов.       — А, Андрей? — Алёна как будто что-то вспомнила и оживилась. Брови приподнялись, «включилась» сосредоточенность. — Да, я знаю, мне говорили, что вы работали вместе. — кто говорил? — Но, если честно, я так мало знаю об этом. Мама и бабушка с дедушкой не любят рассказывать о её прошлом. А мне жутко интересно узнать! Расскажете, как это было?       Андрей и сам забыл, зачем пришёл на эту встречу, что пришёл выяснить, и с радостью погрузился в тёплые, окутывающие воспоминания о периоде в «Зималетто», когда Катя ещё была у него «под боком», а между ними зарождалось светлое и искреннее чувство.       Которое, пожалуй, ничем не закончилось.       Кроме как болью. И страданиями, которые оно понесло за собой.       И той, что сейчас сидела перед ним и с аппетитом ела, всё же, заказанный стейк.       Он догадывался. Но не знал. Боялся это озвучить. Вслух и себе.       — Простите, а... Ваш отец? — очень тихо и осторожно, едва слышно спросил Андрей, ловя эмоцию на лице девушки.       — Можно на ты. Я ещё не такая старая. — засмеялась она. А потом — вмиг посерьёзнела. И у Андрея всё внутри похолодело. Если ранее он и был знаком с этим чувством, то теперь понимал: это всё было не то. Вот — настоящий удар под дых и лишение воздуха и возможности жить дальше, как до этого момента. — Я его не знаю.       Тот ужин запомнился ему надолго.       Дочь он вернул домой в целости и сохранности. В том, что она — его, он теперь не сомневался.       Побоялся зайти. Побоялся увидеть её. Побоялся, что она там — не одна.       Узнал, мимоходом, что Катя с Алёной живут вдвоём, в другой квартире (Катя работает заместителем в крупной фирме и отлично зарабатывает, правда — на съём, жильё — не собственное), а бабушку с дедушкой (Елену Санну и Валерия Сергеевича) навещают по выходным.       Слоняться по большому городу, хоть и слово это довольно относительно — он колесил по нему на своей машине, — было в тягость одному.       Как и тогда, когда она его бросила. Как и тогда, когда Алёна сбежала от него, в магазине. Хоть и сбежала ненамеренно.       Сбежали.       Как же, всё-таки, тяжело просыпаться не тем Андреем Ждановым, кем ты был ещё до вчерашнего вечера и откровений с новой реальностью, в которую оказался помещён.       Это было невыносимо. И жутко приятно.       Теперь в районе сердца щемило от мысли, что у него подрастал не только буйный пацан, красавец и непослушный подросток, хоть и любовь всей его жизни в мире всех прочих оболтусов. Но и красавица-дочь.       Екатерина Алёна Валерьевна Пушкарёва. А Вы даже над отчеством не подумали постараться, Катенька.       «Не было у тебя никого. Был я, и есть наши ошибки прошлого. Только как их теперь исправить, чтобы сохранить то лучшее, что от нас, вернее, от нашей истории осталось: нашу девочку?»       Ночь обещала быть долгой. Как и всегда. Однако.

* * *

      Машина была новая. Старая бы навеяла ненужные воспоминания, а в этой Катя даже почти не дрогнула, не разрешила себе пустить слезу в память о прошлом...       ...Андрей схватил её резко, не позволяя ничего сказать. Сразу усадил на сидение, справа от себя, захлопнул дверь автомобиля, сел на водительское кресло (она покорно ждала этих пять секунд, пока он обойдёт машину и окажется рядом, не предпринимая попыток к бегству: всё-таки, уже не та Катя, годы стараний и лечения психики не прошли зря, годы работы с психологом и аутотренинга) и, убедившись, что она всё ещё здесь, его блудная Катерина, рванул с места в глубину ночного города. Далеко, чтобы говорить, пока не выговорят и не выяснят всё.       Начал он. Вернее, хотел начать, но остановился. Что-то, словно, резко одёрнуло его.       А она лишь нелепо усмехнулась (чему-то своему), отвернулась, глядя в окно, затем снова повернулась и:       — А ты сменил автомобиль, Жданов.       — В том обивка была не подходящая. Слишком сложно стирались воспоминания, оставленные долгими, я бы сказал, мучительными вечерами.       Под «мучительными» он не имел в виду ничего плохого. Имел в виду — болезненные, для него лично. Она поняла по-другому.       Как и семнадцать лет назад.       — Ничего не хочешь мне сказать?       Она не знала, о том он или нет.       Промолчала.       — Долго ты собиралась скрывать от меня моего ребёнка, живя со мной в одном, маленьком городе?       Про маленький — это он пошутил.       «Семнадцать лет же получалось... С половиной»       Дура. И как она только могла подумать, что однажды не получится. Вскроется. Откроется.       Но как?       — Где ты её видел? — упавшим голосом спросила Катерина.       Была возможность спорить, отпираться, стоять на своём, точнее — на ложном. Говорить, что нет, он не так всё понял...       Хотя, что «всё»? Может, и нет никакой дочери? Он сам себе всё придумал.       Не появлялся в их жизни раньше — замечательно. К чему теперь? Где нашёл? Как осознал?       А она...? Последнее «врезалось» в сознание страшнее всего. Это ведь могло её сломать. Неокрепшую психику. Она ничего не знала... А он... Опять всё испортил.       — Слава Богу, судьба послала мне, наконец, эту встречу. А то ведь мог состариться и не узнать. Так ты ничего не хочешь мне сказать? — Андрей нервно перемещал руки, устраивая их на руле. Смотрел то на Катю, то на дорогу.       Ждал признания, но не понимал, что ему с ним делать. Как им дальше быть.       Вернее, может быть, понял уже всё давным-давно, а сейчас просто боялся озвучить.       Боялся её реакции.       Она и так — всё такая же неприступная, как много лет тому назад.       Надо признать, очень симпатичная и «посвежевшая». Несмотря на возраст, который, как будто, ей даже был к лицу. Но он-то любил её ещё «той»: смешной, неуклюжей, особенной...       Как ей теперь это доказать? И надо ли?       — Кать. — тихо позвал он. — Она работает в том магазине, в котором я иногда покупаю себе одежду. Я не знал, что такое может быть... Я посмотрел на неё и понял: это — ты. Только с другой причёской и лет на семь моложе. — улыбнулся он, захлёстываемый ностальгией. — Ну, чем тогда.       Кате было не до «весёлых» флэшбэков. Она уже смотрела в пустоту и еле держала себя в руках.       Всё, что она так долго залечивала внутри себя и собирала, отважно, мучительно, по кусочкам (ради себя, мамы, папы и дочери), разбилось о скалу под названием «Андрей Жданов».       Её крест — тогда и теперь.       — Кать... Как нам всё исправить?       Как тогда, шепчет он при свете луны.       Она — уже практически потерявшая остатки равновесия. Он — немного постаревший, небритый (с трёхдневной щетиной), с отросшими, незначительно, волосами, но всё тот же Андрей Жданов.       От которого так невыносимо пахло дорогим одеколоном и его запахом — и она уже готова сдасться.       И только боль из прошлого вторит ей: «подожди»!       «Ещё двадцать лет»       Нет, она не готова. Ни к тому, ни к другому.       — А зачем? — проскулила она, готовая уйти. Но что-то, всё равно, заставляло её остаться. — Мы уже натворили столько, что хватит книгу написать. — горько смахнула она непрошенную жидкость с лица, вытирая уголки глаз, щёки, раскрасневшийся нос.       Господи, да она же — снова та девчонка, по уши в него влюблённая! Годы ничего не унесли. Только приумножили. А так хотелось верить...       Верить в то, что она ещё не совсем растеряла последнюю гордость, самоуважение и принципы.       И любовь к тому, самому дорогому, что у неё осталось. К Алёне.       Из-за которой и ради которой она обещала себе: если увидит, случайно, как сегодня, господина Жданова — держаться от него как можно дальше.       — Оставь только в покое, я прошу тебя, самое ценное, что у меня осталось. Её. — почти взмолилась она.       — Я хочу это сделать. Я хочу её сберечь. — признался Жданов. Интимнее просьбы и, в целом — всего разговора, кажется, между ними, прежде, не было. — Разреши мне быть рядом с ней. Рассказать ей «страшную» правду, кто её отец.       «Слава Богу, она ничего не знает. Значит, ещё можно её спасти от этого человека, хоть и в своё время не спаслась я...»       — Ты не посмеешь ей ничего рассказать, Андрей, и ещё раз подойти к ней. Она не кинется тебе на шею за эту «правду» и не простит. — «говори за себя».       — А вот это, уж, позволь решать ей. И я готов с тобой поспорить! — решительно возразил он. — Она сама в праве понять, кто из нас согрешил. Тем более, согрешили мы много лет назад — оба.       «Оба? Ты смеешь произносить это слово после того, что я пережила и выстрадала благодаря тебе? Как же низко ты пал, Жданов А. П. Даже время не указало тебе на твои собственные ошибки, не ткнуло в них носом. Мерзавец»       И ей даже, в эту минуту, не пришла в голову та жесточайшая мысль, что и она принесла немало боли тому, кто сидит сейчас по левую сторону от неё: до сего момента, вернее, несколькими днями ранее, ещё ничего не знавшему про свою родную дочь, все эти злосчастные, тянущиеся, как бесконечная круговерть, годы...       Воспитание неродного, хоть и ставшего любимым, сына; женщины, сменяющие одна — другую (хоть и — не как прежде, но в попытках построить хоть с кем-то относительно не обременяющий и вполне себе семейный быт, что не обвенчивалось успехом); президентское кресло...       Нет, он любил свою работу, как и прежде, вкладывал в «Зималетто», как в собственное дитя...       Но его «дитя», сейчас уже — взрослая, статная девушка, в скором времени — студентка, дочка Кати Пушкарёвой, его наказания и сокровища, и... та, которую он не знает больше, чем кого бы то ни было. И о чём безумно сожалеет.       И хочет успеть наверстать...       Успеть до чего? Сам не знает. Но отчаянно хочет попытаться.       — Кать. Давай попробуем всё вернуть. Хотя бы ради Алёнки. Я не прошу тебя меня прощать. Просто выслушай.       «Как много ты хочешь, Жданов... Впрочем, как и всегда»       Тот вечер стал скоплением боли, отрывков, нарезанных услужливой памятью, бликами ночной Москвы сквозь стёкла новенького Ждановского средства передвижения, вечером откровения и скрещения судеб... Только об этом они узнают потом, когда всё ещё немного устаканится.       А пока — кусание губ, осмысливание, взгляды, говорящие сами за себя, в сторону друг друга.       Утро. Рассвет. Квартира Кати, куда он её, всё-таки, подвёз (и успел уйти, пока Алёна не заприметила их двоих, в коридоре).       Нелепая, неугомонная радость, предчувствие чего-то светлого и... белая полоса.       В далёком, но прекрасном будущем. Которое ближе, чем казалось ещё месяцы тому назад.

* * *

      Площадка перед домом. Просторное, широкое пространство для фантазии и обустройства так, как хотели они.       Жданов переехал в этот дом относительно недавно: вернее, купил, оставил бесхозным, иногда наведывался, чтобы поговорить с рабочими и покомандовать процессом, но сам толком не знал, чего хотел от нового жилища и, самое главное — с кем делить эту радость проживания вдали от города, в лесистой местности, в двухэтажном, вместительном, но весьма уютном коттедже.       Теперь это была Катя. Его Катя. И она как-то сразу, когда у них всё стало хорошо, поддержала эту идею о проживании «вдали от цивилизации».       Она сама устала от ритма бешеного города, двадцать четыре часа в сутки, и поэтому с радостью взяла часть работы на удалёнку.       Оставалось уговорить детей переехать. Роберту, по-прежнему, было удобнее добираться до места получения образования из их прежнего (с отцом) места обитания — его квартиры, поэтому, отстояв своё право на частную жизнь, он лишь иногда приезжал в гости.       Как сегодня.       Алёне, в этом смысле, было проще — она училась на заочном факультете.       Привыкать к родителям с нуля в роли молодожёнов; знакомиться с отцом, хоть она и была весьма рада этой новости; находиться вдали от пожилых бабушки и дедушки, и, конечно — от бабушкиной стряпни, было, поначалу, в тягость. А ещё — быть оторванной от шума города, прежних частых встреч с друзьями и дороги до работы (того самого магазина) в пятнадцать минут.       Надо признать, Ждановы переживали, не лишают ли они дочь социализации и какой-то, несомненно, важной и неотъемлемой части жизни в её возрасте, и в целом — не свалились ли они ей (и Катиным родителям: но они, как ни странно, их довольно быстро поддержали, как и в их решении переехать) на голову столь внезапно.       Много разговоров, тёплая атмосфера в доме и счастливые мать с отцом, которых до этого Алёна не видела (хоть и Катя никогда не позволяла себе быть жертвой при собственной дочери, но и скрывать эмоции было трудно: она ведь — тоже живой человек) спасали положение.       Хотя она уже намекала, что могла бы остаться жить на квартире, где они жили с мамой всё это время. Как и Роберт, которому позволили проявить самостоятельность.       Но Катя, которой, всё же, передалось беспокойство матери и отца, Пушкарёвых, не хотела отпускать дочь так рано в самостоятельную жизнь. А Андрей не мог «насытиться» тем временем, что проводил с любимой дочерью.       Так и получилось, что они втроём (иногда — вчетвером) оставались на даче.       Благо, со временем, всё-таки, пришли к компромиссу и переместились, как на постоянное место жительства, в городскую квартиру. Хоть и Андрею не нравилось, что они жили на съёмной. В дом наведывались по выходным и на праздники.       — Ну и что нам теперь с ними делать? — тихо спросила Катя, глядя вдаль, перед собой. Андрей отвёл взгляд оттуда, куда был устремлён и её, и лишь расслабленно улыбнулся.       Жданов, совершенно довольный своим новым статусом и Катей в его полном распоряжении, стоял рядом с любимой, придерживая её за талию и склоняя голову к её.       Летнее солнце гладило макушку. Дети что-то увлечённо обсуждали чуть поодаль от них (за которыми они, непосредственно, и наблюдали — вернее, в большинстве своём, Катя: Андрей же был увлечён, в свою очередь, суженой). Погода и природа распологали к мечтам, окрылённым и уверенным. Андрей и так знал, что у них — всё уже хорошо, а самое лучшее — впереди.       Но Катя требовала (не словесно, а своим присутствием рядом), чтобы он доказывал ей это всё время. Как можно чаще.       И он был совсем не против.       Не зря время и судьба так долго испытывали его их на прочность.       Теперь можно и помечтать вдоволь, и порадоваться. И пожить, наконец, для себя. Вернее — друг для друга. Что и было, и стало, в конечном счёте, самым большим смыслом.       Чего ещё можно было желать?       — Как «что»? Ждать. Пока их чувство перерастёт в такое же крепкое, как наше. — Андрей искренне в это верил потому, что знал.       В отличие от Кати, он давно всё видел в глазах Алёны, да и своего названного сынишку за все годы, проведённые вместе, читал, как открытую книгу.       Его открытость и лучезарность, которые притягивали к себе, как его лучшие качества, новых людей, кажется, завоевали сердце и их малышки. Пока ничего нельзя было утверждать наверняка, но кое-что было видно невооружённым глазом: между ними возникла своего рода связь.       Возможно, это — простое общение «брата» с «сестрой», и ничего более.       Но Андрей-то точно знал: всё не так просто.       Катя пока не хотела видеть и признавать очевидное, но, кажется, уже верила мужу и тому, что он говорил. Пусть и считала, что для обоих слишком рано, а для Алёны — категорически неприемлемо. Нет, не то чтобы совсем... Но почему именно Жданов?!       Хотя, кого она обманывала. Видимо, у её их дочери — её вкус.       У Роберта есть нечто обаятельное, как и у его отца. Хотя, конечно, они — абсолютно разные люди, и это, в чём-то — к лучшему.       Уж Катя-то знала, как тяжело, хоть и прекрасно любить человека по фамилии Жданов.       В любом случае, пусть определяются сами. У них для этого, в отличие от самих Кати и Андрея, ещё вся жизнь впереди.       Что было особенно приятно осозновать. Всё-таки, дети — это продолжение своих родителей, и это продолжение должно быть лучше, смелее, умнее, красивее и отчаяннее. В хорошем смысле.       Особенно — в любовном.       Хотя, уж кому, а отчаянности Кате и Андрею не занимать. Главное свидетельство их отчаянного поступка — то, что они здесь, вдвоём: пытаются исправить ошибки прошлого, вместе воспитать дочь достойным человеком, пока на неё ещё можно оказывать хоть какое-то влияние, и просто быть вместе. Счастливыми.       Последнее, вроде, получается. Как, впрочем, и всё остальное.       «Когда мы вместе — все проблемы легче решаются»       Вот, только, кроме одной...       Что его сыну нравится их дочь, а ей — похоже, не так уж. Скорее, она чувствует свой интерес, будучи в компании с ним, пользуется его влюблённостью или, напротив — скучает. Время от времени. Или с точностью до наоборот. Кто их поймёт, эту молодёжь?! Или не лезть: сами разберутся?..       — Но он же совсем оболтус. Прости, Андрей, конечно... Мне кажется, моей Алёне он — не пара.       Андрей ухмыльнулся. Да уж, его ген у Роберта нет, зато воспитание (с определённого возраста) и влияние — Ждановское. Такие ещё будут сводить с ума женщин и кружить им голову, как он — в своё время.       Пока не нашёл единственную, за исключением которой ему уже никакая «другая» и не требовалась.       — А, по-моему, всё отлично. Просто дай им время. Молодые ещё совсем, неопытные. И потом: не «твоей», а нашей. Или ты забыла, как мы над ней работали, м?       Большие руки Андрея сгребли Катю, заставляя её смутиться (но только чуть-чуть! она теперь, как-никак, жена Жданова), а щёки — заполыхать румянцем. Классическая реакция. Убежать некуда. Спрятаться — тем более. Остаётся только смиряться, наслаждаться обществом теперь-мужа и полностью пропадать в его объятиях. Крепких, словно время никогда не было и не будет над ними властно.       — Андрей! — нарочито серьёзно попробовала улыбнуться она, но ничего не получилось. Просто не удалось устоять (как всегда) под напором Ждановского обаяния. Фирменного.       — Не волнуйся. Я всё помню. И нам ещё через многое предстоит пройти. — неожиданно перешёл на серьёзные интонации Андрей. — И я обещаю, что сделаю всё, чтобы тебя не разочаровать. И её. И Роберт сделает её счастливой, я тебе гарантирую. А, если нет — я надеру ему уши. По-отечески. — рассмеялся он, беря свою Катю в руки. Вернее, обхватывая своими большими ладонями её лицо. Такое же крохотное, такое же бледное и трепетное. С идеальными чертами. Его Катю. — Ну что? Пойдём вспоминать? — мягко улыбнулся он, вгоняя Катю в краску в сотый раз.       Этот взгляд ещё тогда сбивал с толку все её мысли, путал их, приводил в сущий беспорядок, а потом — и вовсе вынимал остатки разума, даря взамен лишь безграничное чувство любви, полёта, очарования одним-единственным человеком и... больше ничего.       Всего и так было достаточно. Ей — уж точно.       Кто бы мог подумать, что Андрей Жданов опять ворвётся в её жизнь, опять наградит её неведомым ранее смыслом, и всё это, как во сне, как в сказке.... не закончится плохо.       Теперь они точно этого снова не допустят. Никак.       Слишком многое на кону. Теперь их — не двое, как когда-то. А трое.       — Что? — удивилась, как в первый раз, она.       — Что-что... — как-то совсем по-хозяйски усмехнулся Палыч, беря свою Катер-рину под руку и идя с ней в сторону дома.       Их дома.       Загородного.       Как и мечтали оба (как выяснилось).       — Как дети делаются, Катюш. Совсем уже позабыли, надо исправлять...       — Уж не намекаешь ли ты? — довольно поддержала она его «игру», изгибая одну бровь, из-за чего она стала на порядок выше другой. Хитро прищурившись.       — А я не намекаю. Я прямо говорю. Екатерина Валерьевна.       И, грея её хрупкую, тонкую, девичью ладонь в своей, он понимает, насколько ему повезло. И что у них всё только начинается.       Оставляя детей на улице, увлечёнными своим разговором и времяпрепровождением, они, почему-то (по крайней мере, он — торжествующий при виде своей возлюбленной и жаждущий времени, проведённого с ней), уверены, что им никто не помешает в их спасительном уединении, истинное и трепетное желание которого вот-вот прорвалось наружу.       Катя верит ему и уже никогда не сможет сказать «нет». Это — далеко в прошлом.       Как и её, личная, неуверенность.       Как и его, вездесущие, беда и страх, сгребающие всё, что есть в мире, в отсутствии неё.       Как и их, одна на двоих, Земная боль.       — Андрей, мне, вообще-то, уже поздно... — попробовала пошутить она.       Но с серьёзно и решительно настроенным мужчиной пошутить никак не получится.       — Становиться счастливыми никогда не поздно. Тебе ли не знать, Катюш.       И здесь уже не шутил он.       Всё у них будет. И сад, под яблоневыми ветками. И беседка. Вон там, в углу, где пустая поляна.       И свадьбу детей сыграют. Роберта и Алёны.       И отец на выходные приедет. Теперь уже — он к нему, точнее, к ним.       И Елена Александровна, и Валерий Сергеевич останутся довольны. Хоть и скептически настроенными — поначалу или, внутри себя, так и (всё-таки, за столько лет-то!).       Это всё неважно.       Ведь их солнышко уже в паспорте записана как «Жданова Алёна Андреевна», а сами они, недолго думая, пойдут «работать» над вторым...       И Бог подарит им мальчика. И тогда между ними уже точно всё будет окончательно и определённо, и не разведут их глупые, бессмысленные ссоры, и любовь победит то, что не победила гордость много лет назад.