Dark Matter [scratches]

Глаза её, что звезды в ночном небе. Губы – нежнее и ярче лепестков алой филезии. Грудь высока и упруга, гордо расправлены точеные плечи, остры её пальцы, закованные в украшения, как в броню. Глух и зычен её голос, звучащий подобно эху под сводами храма, где они бесстыдно любили друг друга, окутанные призрачной вязью терпкого дыма из курильниц. Живот её плоский и упругий, как у девственницы; ноги – что ровные и величественные колонны храма богов, которым она служит; и под тканью, вышитой золотыми нитями, скрыта тайна, доступная только Кармине. Драгоценными, сладкими стонами изнемогает Адирис каждый раз под торопливыми и напористыми ласками Художницы. И как ты теперь будешь рисовать? Как ты теперь будешь зачитывать свои стихи? Как теперь ты будешь ласкать ту, которая навечно отпечаталась в твоем сердце? Как будешь поклоняться её нездешней красоте и как скажешь ей: никогда и никого не любила больше, чем тебя?.. Грудь Кармины вздымается часто и неровно, когда она думает об этом, а в горле клокочет хриплой яростью. То, чего её лишили, о чем она не думала ранее… До тех пор, пока черные обсидиановые глаза, лишенные белков, не встретились с глазами Жрицы – пронзительно-синим, как весеннее небо, и вторым, незрячим и мертвенно-серым, водянистым, как у рыбы, выброшенной на берег. Ты моя радость и моя тайна, мой смысл и жизнь, обретенные вновь – Кармина теперь творит не ради сиюминутного эгоистичного тщеславия. Она променяла служение богу искусства на поклонение другой богине, без которой теперь не мыслит себя. Адирис принимает поклонение Кармины благосклонно – недоумение первых дней со временем сменяется настороженным разрешением, а после великодушной милостью. Адирис позволяет любить себя. К-кар-хмин’а касается её так, словно вода обрела форму и обволакивающее липнет к коже. Ласкает её там и так, как не ласкал никто раньше. Под ленивой негой после безумия на истлевших простынях, смятых их страстью, пропахших их запахом, Адирис наблюдает за тем, как ложатся чернильные росчерки на стену, заполняя бездушный камень все новыми и новыми узорами. Сама К-кар-хмин’а, нагая и белая в пляшущем свете пламени, двигается рывками, поглощенная своими рисунками. Клацают по холодному полу костистые ступни. Адирис откровенно заворожена тем, что она видит. С появлением Художницы её сырая и холодная обитель заполнилась светом - К-кар-хмин’а безжалостно сжигает в жаровнях все запасы угля и хвороста. К-кар-хмин’а не может говорить – из её бессловесного рта вылетают только скрипы и птичий клекот – но Адирис и не нужны слова, что бы понимать, что весь этот свет нужен только для одного. Видеть её, Адирис. - Иди ко мне, - говорит Жрица. Теплая истома снова тянет внизу живота мягким удовольствием, пока К-кар-хмин’а касается обнаженной кожи не-руками, а чернильной темнотой, что успокаивает боль и сушит гноящиеся язвы. Звуки, рвущиеся из горла Художницы, на этот раз похожи на нежное курлыканье. Адирис и сама не замечает, как засыпает, убаюканная и умиротворенная, под тихий шелест пламени. А когда просыпается – не сразу понимает, что за ней наблюдает та, что носит Свиную Голову вместо маски. Аман-ндха. Жрица вздрагивает, но не позволяет себе слабость. Величественно и неторопливо накидывает поверх тела одеяния, оглаживает ладонями ткань и расчесывает волосы костяным гребнем. Опускает на голову тяжелый венец, закрывающий изуродованную часть лица тонким звоном медных пластин. Всё это время её гостья терпеливо ждет на стертых ступенях. Адирис разжигает лучиной курильницу и поднимается наверх, мимо Свиной Башки. Та следует за ней безотрывно, как тень. - Говори, - разрешает Адирис у алтаря. Сочный дым стелется, течет вниз вязкой белизной. - Хочу это, - хрипло произносит Свиная Башка, ужасающе каверкая родной язык Жрицы. Тычет пальцам в курильницу, - Дай. Адирис оборачивается так резко, что её украшения жалобно звенят. Пытается понять, чего хочет эта женщина, которой не хватает слов объяснить. На мгновение Адирис наполняется ликованием, но тут же отмахивается от безумной мысли – о нет, эта нечестивая чужачка вряд ли хочет возносить молитвы вместе с ней. Даже молитвы К-кар-хмин’ы, готовой на все ради Жрицы, были пусты и бессмысленны, немы, как и она сама - художница повторяла их старательно, но только злила жрицу. Разъяренная Адирис била бестолковую по щекам, пока та не заплакала беспомощно черными слезами. Низкая чужачка пытается вдохнуть густой молочный дым, льющийся из курильницы, подается вперед, ближе, а её ноздри жадно трепещут от сладкого запаха, дурманящего разум. Ритуальный нож совсем рядом, на алтаре – такой же, как и в тот день, когда юная жрица приняла на себя всю тяжесть службы богам. Ложным, как оказалось, потому как имена тех богов были Гордыня, Тщеславие и Самолюбие, истинные же боги отвернулись от нее и ее народа. О, как же молода и глупа была она тогда!.. Её уродство, как и не-жизнь в этом месте – наказание за грехи. Истинные боги теперь глухи к её молитвам, сколько бы жертв Адирис не приносила раз за разом на испытаниях в тщетной попытке получить их прощение. - Ты хочешь это? – жрица поднимает курильницу выше, - Это?!. Свиная Башка кивает несколько раз и Адирис, к своему стыду, понимает. Она сама делала так же, вдыхая сладковатое забытье в тщетной попытке сбежать в сны своего прошлого. Мерзкая чужачка не знает об этом и просит дать ей травы, предназначенные для богов – пусть те и забыли об Адирис, но жрица помнит и будет помнить всегда, и будет приносить им жертвы и молить о прощении до тех пор, пока они не простят или она сама не перестанет дышать. Мерзкая чужачка словно смеется над Адирис, выпрашивая невозможное, не предназначенное для того, чтобы облегчить её жалкую жизнь. Её поганый язык поворачивается в наглом – дай мне это! – в то время, как К-кар-хмин’а… Нема. И бессловесна. Адирис замирает, пораженная простой мыслью. Ей итак не загладить вину перед своими богами. Они отвернулись от нее. Одним проступком больше, одним меньше – прощения не видать. Но какая же мука читается в глазах К-кар-хмин’ы, что не может славить ставшую для нее всем Адирис не только рисунками на каменных стенах. А если дать ей такую возможность, если ответить на её невысказанные желания, какой преданностью может ответить Птица, уверовать истинно - быть вместе не только внизу, на ложе, среди каменных стен, черных от копоти и стыдливых рисунков… Быть вместе и наверху у алтаря, полностью, насовсем, разделяя и удовольствие, и хлеб с вином, и веру. Навсегда и во всем – вместе, до конца. - Обмен, - произносит Адирис, закрепляя словом свою сделку с совестью, - На язык. В глазах Свиной Башки сплошное недоумение. Жрица приближается к ней медленно, покачивая бедрами и курильницей, склоняется над низкорослой чужачкой, что уже одурманена тлеющими травами, и хватает пальцами под скулы, заставляя открыть рот. Проводит золотым острием указательного пальца по безвольному и влажному языку. - Это. Язык, - прежде, чем отпустить. - Мой?! - Не твой. Язык. Язык чтобы могла говорить. Для моей Кха-рмины. Им не хватает слов, чтобы договориться, но Адирис уверена, что Свиная Башка как-нибудь поймет её или что-нибудь придумает. А если нет – то не видать ей желанной дороги в мир грез. Аманда хмурится, обдумывая услышанное. Она все еще не понимает, чего хочет эта сука, вылезшая их дыры хер знает какой древности, но на всякий случай кивает. - Я-азык, - тянет Свинья и Адирис удостаивает ее высокомерным, едва заметным кивков, после чего спускается обратно в свои подземелья. В целом, задача не из легких. Подумав, Аманда решает навестить Стрелка. - Язык? – растерянно переспрашивает тот, занятый своей винтовкой больше, чем разговором со Свиньей. - Верно. Сможешь достать?.. - На кой ляд? Совершенно очевидно, что ответ Калебу не интересен, и вопрос задан просто для того, чтобы быть заданным. Но те взгляды, которые искоса бросает Стрелок на обнаженные ноги Аманды, затянутые в блядскую сетку чулок, выдают его с головой. Аманда ухмыляется – все явно становится гораздо проще - она откидывает полу своего кожаного плаща и повторяет трюк героини Шерон Стоун в «Основном Инстинкте», полностью завладевая вниманием ковбоя: - Ты же наемник. Разве мы не можем договориться? Ты принесешь мне язык, а я… окажу тебе ответную услугу. За то, как Калеб теперь ощупывает взглядом свою коллегу по цеху, в том, другом мире, вполне можно было бы впаять статью за изнасилование. «Что, рухлядь, никогда не видел такого, да?..» - самодовольно думает Аманда, перекидывая нога-на-ногу еще раз. …и явно просчитывается в том, насколько покладистым в своем желании окажется лихой стрелок с Дикого Запада. - От тебя воняет, - отчетливо произносит Калеб, возвращаясь к своему ружью. Подкручивает что-то и вскидывает к плечу, проверяя прицел. – Я не палач, - цедит он сквозь зубы, - чтобы вырывать языки. И я не трахаю баб, которые пялят на себя гниющие бошки свиней. Фу, мерзота!.. Убирайся. Иначе я опробую новое улучшение Искупителя на тебе. Аманда рычит в ответ и больше всего ей хочется двинуть этого высокомерного старика по яйцам, но она ограничивается средним пальцем, выразительно сунутым в дверной проем, когда сваливает из этого места. Следующая на очереди – Ведьма. С ней все проще. После обычного обмена любезностями в виде шипения и выставленного в ответ клинка, две низкорослые бабы устраиваются у костра, над которым жарится пара крыс и лягушек. Лиза Шервуд проявляет гостеприимство по-своему. Даже предлагает какую-то отраву, только по недоразумению названным виски. Аманда натужно кашляет от крепости выпитого. Через устаревший новоорлеанский акцент Ведьмы и без градуса приходилось продираться с трудом. - Язык? – спрашивает та с недоумением, - Но, дорогая, зачем язык, когда есть печень? Это же гораздо вкуснее! И почки. И сердце. И селезенка. И другие потроха… - Это не для… еды. - А для чего? Глядя в незамутненные пониманием глаза Ведьмы, Аманда вздыхает: - Просто сделай это для меня, хорошо? – доедает свою крысу на палочке и отваливает, не имея вообще никакой уверенности, что Ведьма справится. Или вообще займется этим. Следующий на очереди – Кеннет Чейз. Он так лихо отхватывает пальцы выжившим на испытании, что Аманда ничуть не сомневается в его способности так же лихо отхватить пару языков кроме пальцев. - Язык? Х-ха, ха-ха! Без проблем, дорогуша! Тебе хватит одного или..? - Что, так просто? – не верит Аманда. – А что взамен? - Ничего, дорогуша, мы же кол-леги, - показно удивляется Клоун и грим на его обрюзгшем лице сыпется хлопьями при оскале. – Ладно-ладно, подловила! Я был бы рад глянуть на танцующую девочку… Ох, как зарычала! Я же просто пошутил, ха-ха… кха… Значит, будешь должна. Рассчитаемся после. Согласна, дорогуша?.. А сейчас выпьем за сделку, и – заходи через пару деньков. Отдам тебе твои языки. Аманда с сомнение смотрит на граненый стакан, куда плещется пойло Кеннета. Тот наливает тоже самое себе, но Свинья чует подвох, всей кожей, всем существом, привыкшим различать лгунов и ублюдков, и отодвигает от себя выпивку: - Пожалуй, пока без этого. - Что так? Не доверяешь? – спрашивает Кеннет и опрокидывает в себя свой шот, - Видишь, я жив. Ну, коллега? Скрепим сделку? - Пожалуй, не в этот раз, - говорит Свинья и сваливает из тесной кибитки Чейза. Аманда проходит через все круги ада, пока не встречается с Они. Тот ничего не просит взамен и даже не спрашивает зачем это надо Свиной Башке. Ведет ее за собой и показывает ведро, полное ошметков плоти, над которым вьются жирные, янтарно-золотистые мухи. Холодная зелень сменяется желтой листвой, дождливая плачущая тишина – тревожным шелестом. Это уже совсем другое место и другое время, но понимание чужеродности окружающего мира приходит к Адирис не сразу. Жрица касается когтистыми пальцами серого камня, совсем не похожего на тот, из которого построен её храм. Чужая земля, на которой сам воздух душит, неохотно наполняя легкие сырым воздухом. Что, если все-таки ловушка, уловка в тупой жадности забрать малое вместо того, чтобы получить большее?.. - Аман-ндха! – окликает Адирис, крепче стискивая в руке цепь своей курильницы, стараясь, что бы в ее голосе звучала угроза, а не растерянность. Свиная Башка поворачивается и настойчиво повторяет: - Идем. Туда. В темных глазах чудится ухмылка, словно убийца разгадала чужую неуверенность и опасения. Аманда указывает рукой на небольшое строение, в котором теплится живой свет. В вязком сумраке, среди силуэтов, сливающихся в одно сплошное и серое, этот свет кажется надежным ориентиром. Их ждет широкий и коренастый мужчина – Аманда ухмыляется через плечо мерзко, погано. Адирис поднимает взгляд вверх, по обманчиво хрупкой конструкции. Пахнет благовониями и кровью. Этот мужчина молился до их прихода – понимает Адирис – молился своим богам. Не сговариваясь, они обе ждут, когда он закончит. - Его имя Казан. Его знают как Они. Адирис чуть кивает, разглядывая чудную конструкцию – массивная крыша на тонких столбах и стены тонкие, словно бумажные. Выглядит так, словно может сломаться от порыва ветра. Жрица высокомерно хмыкает – храм её богов гораздо больше и величественнее. Но его вера, все-таки, внушает уважение. За всё время, проведенное в Тумане, жрица поняла, что здесь мало тех, кто соблюдает ритуалы, заветы из своей прошлой жизни. Низкое бормотание стихает. Мужчина чуть оборачивается на незваных гостей, что-то говорит и Аманда ему отвечает – после чего с тяжелым грудным вздохом Казан берет отложенную маску и прилаживает к своему лицу. Поднимается он тяжело, как разбуженная гора, готовая извергнуть из себя потоки огня и лавы. Язык незнакомцы резок и обрывист, голос похож на рычание дикого зверя. На маске три глаза. Два из них застывшие в ярости и третий, на лбу - живой. Движется, впиваясь пульсирующим зрачком то в Аманду, то в Адирис. Жрица отступает назад, позволяя говорить А-ман-де. Свиной Башке. Горячий взгляд полыхает на коже, когда тот, кого зовут Они, разглядывает гордый стан Адирис. Щупает так глазами, словно мнет пальцами – кожу, холодную, как мрамор, гордость и презрение к чужаку. Похоть в глазах зверя блестит алым. - Язык, - повторяет Адирис высокомерно для Аман-ды. - О, он знаток языков… Казан небрежно кивает на ведро, стоящее рядом с его алтарем и скрещивает руки на широкой груди, замирая, как статуя. - Найди подходящий, - командует Адирис. - А какой, по-твоему, подходящий?!. – рычит Свиная башка. Тихий звон курильницы доходчиво напоминает, кто здесь главный, и А-манда, матерясь себе под нос, выискивает среди ошметков те, что посвежее и сохранили хоть какое-то внешнее сходство с языками. Она заворачивает несколько найденных в тряпицу, хочет протянуть Адирис, закрывая тем самым сделку здесь и сейчас, но Адирис уже величественно удаляется от импровизированного храма Они. Аманда снова рычит, уже громче, и бежит следом. В храме вавилонской жрицы на платке, измазанном тухлой кровью, остается лишь жирный черный прах вместо языков, и Аманде приходится начинать все заново. - Попробуй поговорить с Доктором, - пожимает плечами Гоустфейс, - Если он смог оставить на своей территории выживших, то сможет провернуть тоже самое с частью тела выжившего. Доктор предсказуемо идею не поддерживает и смотрит недоверчиво: - С каких пор тебя начали интересовать научные эксперименты, моя милая Аманда?.. Мне думается, что дело совсем в другом. Ты что-то придумала, договорилась с кем-то другим, раз я готов поменять интересные для тебя таблетки только на Гоустфейса. - Я просто должна ей услугу, ясно?!. Губы Картера растягиваются еще шире в коротком смешке. Он отворачивается к чудовищному аппарату, увитому проводами, как венами, торчащему из груди одного из выживших. Аманду передергивает от мерзкого и острого чувства, резанувшего под диафрагмой. Но этот выживший – лучшее доказательство, что столь нужный Адирис язык не рассыпется прахом. - Хорошо. Приводи их. Я проведу операцию. - Но… - Никаких но. Либо я сделаю это сам, либо ищи язык в другом месте. И судя по тому, что ты сейчас здесь, других вариантов у тебя осталось не сильно-то и много. Спустя некоторое время Адирис наблюдает, как беспрестанно смеющийся человек молится своим богам прежде, чем совершить чудо. Этот храм внушает трепет в сердце вавилонской жрицы – своими бескрайними коридорами, холодным камнем, из которого он выстроен, большими окнами со звонким и прозрачным стеклом. Сердце Адирис разрывает тревогой и беспокойством, когда она видит, как течет кровь - алая и черная, и как страшно блестит багровая игла, мелькающая между приоткрытых зубов её Кхар-мины... "Что, если она умрет, так и не заговорив?.. О, моя Кхар-мина! Как же зря я затеяла все это..." После Смеющийся жрец говорит, что нужно будет прийти еще, чтобы они вместе засвидетельствовали почтение и благодарность его богам. Адирис яростно раздувает ноздри. - …иначе его боги могут забрать язык, - торопливо добавляет Аманда. - Хорошо, - сквозь зубы цедит вавилонская жрица, - Мы придем. Нужно ли будет подношение для его богов?.. - Нет, просто приходите. - Скажи этому жрецу, что мои боги сильнее его богов. И что их ждет страшная кара, если... Густые ресницы Кхар-мины начинают трепетать. Ее глаза полны удивления, когда она осторожно трогает пальцами свои рот, губы и язык, которым пробует вытолкнуть из себя заветное: - Кр-р-ра… А-адир… Р-рис… Это убеждает вавилонскую жрицу лучше любых слов. - Приходи ко мне в храм, я отдам тебе то, что обещала, и даже больше, если новый язык моей Кхар-мины не превратится в горький пепел. - Так они придут на осмотр? – спрашивает Доктор. - Да, придут. - Думать не хочу, что ты ей наплела. - Ничего такого, - пожимает плечами Аманда, садясь на освободившуюся койку, - Сказал правду словами её языка… А что с этим? – уточняет Свиная башка, кивая на выжившего, который так и не пришел в себя. Кажется, его звали Феликс. Так же, как Доктор не хочет вникать в ложь Аманды, сама Аманда не хочет даже предполагать, какие еще эксперименты Доктор планирует ставить на этом несчастным выжившем, у которого итак из груди торчат провода и какой-то аппарат, явно ставший новой частью человеческого тела. А теперь еще и язык сменил своего хозяина… - Это вместо сердца, - говорит Доктор, замечая осторожный интерес Аманды. – Высокие технологии, знаешь ли… Ну а язык – все равно ничего полезного этот выживший не говорил. - Так и разберешь его на запчасти?.. - Возможно, - смеется Картер, - Пока что я просто наблюдаю за ходом эксперимента. Так же, как буду наблюдать за твоими подружками, - голос Доктора резко меняется, - Таблетки будут! Но после того, как будут повторные осмотры. Так и быть, прощаю тебе, что ты прячешь мистера Дэнни Джонса. «Говнюк,» - думает Аманда, пробираясь сквозь вентиляцию и лес, а потом снова через вентиляцию к себе в Гидеон, где ее уже ждет Гоустфейс. У которого тоже будет очень много вопросов, по-семейному вкрадчивых, а голос будет само участие и сочувствие: - И как все прошло?.. Аманда знает, что он вытрясет из нее всю душу и все подробности этой истории, а потом обронит скучающее "ясно" и отвернется, потеряв интерес. Поэтому Аманда остается на крыше какого-то городка, через который проходит. Она плачет вдоволь, как не плакала уже давно, ощущая только тяжелую пустоту внутри.