Анжелика

— Меня за нрав весё-о-о-олый назвала мама сол-ныш-ком, — выводит Анжелика. Она тянется голосом выше, чтобы перекричать пианино. Узловатые пальцы Марины Васильевны резко бьют по клавишам. Музыка обрывается. — Не рви слова, Анжелика. Плавнее, напевнее! Руки учительницы скользят по воздуху, показывают движение голоса. Анжелика кивает. Она понимает, как всё должно звучать, в её голове это так и звучит, но воссоздать голосом получается не всегда. Это как текст песни и реальность — разные вещи. Есть красивая картинка, а есть жизнь. Анжелика понимает, что ей никогда не быть лирическим героем, которого мама зовёт солнышком, и что она не вытянет все ноты и напевность с плавностью, но всё равно старается. — Раз, два, три, и!.. — Марина Васильевна растопыривается над клавишами, будто хочет обхватить их все сразу, но потом выхватывает только нужные, с излишним размахом, отрывисто играет вступление, чтобы Анжелике было сложнее. — Меня за нрав весёлый назвала мама солнышком, — поёт как можно плавнее и от этого тише Анжелика, — за то, что улыбаюсь, когда совсем не весело… Снова бряцают и замолкают клавиши. — Тебя не слышно! — восклицает Марина Васильевна. В пахнущем плесенью зале нависает тишина, и в ней отчётливо слышится, как разочарованно цыкает папа. Анжелика пытается подобрать русское слово к этому звуку, в голове вертится только шведское sucka. — Не спи! Дальше! Анжелика понимает, что проспала вступление, теряется, спешит за убегающими по клавишам пальцами: — Я не хочу, чтоб взрослые грустили или пла-ка-ли, я не хочу, чтоб де-ети им при-чи-ня-ли боль! На последних словах учительница делает ужасно длинные паузы, Анжелике приходится рвать слова на кусочки, и она всхлипывает. — Позорище! — Громкий папин шёпот взлетает к украшенному гипсовой лепниной потолку. По щекам катятся слёзы. — Снова! — говорит Марина Васильевна. И Анжелика снова продирается сквозь первый куплет песни про доброту, так и не доходя до припева, который точно не вытянет, потому что он уплывает вдаль извилистой лентой без пауз и передышек. Его даже и без рыданий не осилишь, дыхания не хватает. Другие умеют, Анжелика слышала. Просто она бездарная. Скрипит откидной стул. Анжелика сбивается, оборачивается, видит, как папа смачно шлёпает по затылку Алексея: — Не отвлекай сестру! Брат опускает глаза, теребит пальцы. Он сидит между мамой и папой, ссутулившись и прижав к бокам руки. Стулья тесные, а общие подлокотники заняты родителями. Вообще-то в зале мест сто, если не больше. Анжелика начинает их считать, но учительница нетерпеливо стучит по клавишам: — Да что с тобой, Анжелика? Завтра концерт, как ты собралась выступать? Анжелике хочется кричать. — Тебе нужно больше тренироваться, — вздыхает Марина Васильевна и выразительно смотрит на часы. У неё ещё три ученика, и все они выступают завтра на концерте в доме культуры. — Мы потренируемся дома, — говорит папа. — Пойдём, Анжелика. Дома у бабушки с дедушкой тренироваться ещё хуже. Из соседней комнаты доносится гул телевизора: там дедушка с Алексеем смотрят футбол. Дедушка время от времени прикрикивает, требуя, чтобы Алексей убрал телефон и не отвлекался. Мама и бабушка на кухне готовят и ссорятся. На улице орут соседские дети и лают собаки. Анжелика стоит у зашторенного тюлем окна и рассматривает выкрашенные белым стволы яблонь. Руки судорожно сжимают поднятый подол, губы выводят: — Меня за нрав весё-о-олый назвала мама солнышко-о-ом, за то, что улыба-а-аюсь… В голове мелодия звучит идеально, но голос подводит, срывается. И тогда тонкий ивовый прут впивается и обжигает, Анжелика взвизгивает, а папа спокойно говорит: — Ещё раз. — Меня за нрав весё-о-о-олый… Анжелика не думает о грядущем концерте, о бабушкиных грядках, полоть которые после порки ещё невыносимее, о бабушкиных подружках, которые неизменно расспрашивают о школе и оценках, осуждающе качают головами, узнав, что оценки в Швеции ставят только с шестого класса, и смеются, когда Анжелика путает падежи. Она думает об августе, потому что в августе они вернутся домой. О Марине Васильевне и её песнях можно будет забыть — до следующих каникул. Анжелика понимает, что ненавидит каникулы и некоторых взрослых, и всхлипывает, поёт громче, чтобы перекричать свою поганую сущность: — За то, что улыба-а-аюсь, когда совсем не ве-се-ло!..