Только вперед, только не умирай

Девятилетний темнокожий мальчик разлепил глаза и оглядел свою небольшую комнатку. Жаркое летнее солнце в окне било в глаза и сильно слепило. Хотелось вновь закрыть глаза и погрузиться в глубокий сон. Ему снилось что-то фантастически-загадочное. Он бежал по лесу со странным синим человечком под руку, словно за ними гнался кто-то неизведанный и вовсе неземной. Мистика. Она ему нравилась. Хороший получился сон. Давно желанное им фэнтезийное приключение в центре событий этого сновидения. Ну, а позднее пробуждение отдавало тупой болью в затылке и нежеланием что-либо делать сегодня. Длиннющий мальчишеский список дел, который он с таким старанием выводил в блокноте весь вчерашний вечер, потерял смысл. Теперь лист хотелось вырвать и смять, а затем кинуть в самый дальний угол под кроватью. Он давно обещает своей бабушке там убраться. Обещает, но страх застать там мелких паучков на липких паутинках в глубине подкроватной тьмы не позволяет наклониться и пропылесосить. А ещё эта пыль… Кажется, у него просыпалась аллергия. Лёжа на кровати, скинув одеяло, мальчик раскинул руки в стороны и тяжко вздохнул. Словно все беды разом обрушились на его детские хрупкие плечики. Хотя… Комната была заполнена теплым жёлтым светом — чем вам не беда? Вставать совсем не хотелось, а потому он лишь хмыкнул и опустил ногу на нагретый солнцем пол. Судя по всему близился обед. Ох, ему снова влетит от бабушки. Он старательно оттягивал этот момент, иногда прикрывая глаза в тщетных попытках вновь уснуть. А вскоре заурчал живот, служа поздним будильником. Всякая надежда заснуть тут же пропала. Встать всё равно придётся. Потому он и встал. Потянулся, почесал глаза, поправил серую пижаму с зелёными инопланетянами. Пришло время задвинуть штору. Он любил уютный мрак. Не любил слепящее солнце, не любил светлое время суток. Бабушка каждое утро одергивала плотную атласную штору, запуская лучи солнца в комнату мальчика, а он в ответ задëргивал её обратно, протестуя и выводя свои комнатные законы. Он очень любил бабушку, но ему в самом деле были больше по душе свет настольной лампы и наглухо закрытое окно. Каждый Божий день дети за окном смеялись и резвились, а ему… Совсем было не до смеха. Они его раздражали. Любой шум, за пределами его каморки, выводил из себя и заставлял рвать бумагу карандашом от столь сильного нажатия. От этого стол был сильно поцарапан и уже давно нуждался в замене. Просто замолчите, не нарушайте мой покой. Вы мне все до чёртиков не нравитесь. Кроме бабули с дедулей и сестрёнки Сары. Они никогда не осуждали моих увлечений, а вы… Злые дети. Ох, как же он не любил сверстников. Идиоты. Им было целых девять лет, а кому-то и вовсе десять, но вели они себя очень глупо. Райан не мог с ними говорить. Он не хотел их видеть. И лишь плотная штора спасала ситуацию. А от очередных предложений погулять от бабушки он откажется, как и всегда найдёт причину. Выводить смешных существ на страницах блокнота в любом случае куда веселее. Куда разумнее. Он всегда был отстранённый от общения. Всегда проявлял чрезмерную, совсем не детскую наблюдательность, и был очень недоверчив. В его голове крутилось много вопросов, которые совсем не интересовали его недотоварищей во дворе и в классе. Даже в садике. Они называли его скучным… А ещё занудой… А ещё… Со временем он забыл. Очень-очень старался забыть все те слова, которые вертелись на языках вредных детишек. Казалось бы таких же, как и он сам. Но всё же совсем других. Более бесчувственных и бросавших слова на ветер, не боясь кого-либо задеть. Ведь они не знали, что такое потеря. Не знали, каково это повзрослеть слишком рано. Жгучая детская обида таилась в груди мальчика. Он завидовал беззаботности визжащих на улице детей. Иногда… Совсем-совсем иногда, ему хотелось так же. Но он просто не мог и не умел. Куда проще оставаться собой. Занудой? Или как там говорили эти глупцы. Он корчил рожицу в сторону окна, высовывал язык, хмурился и крепко обнимал себя, словно успокаивая и уберегая себя от этих хулиганов. Как жаль, что в эти моменты они не видели за плотной тканью штор его кривых губ. У него не было друзей, не было единомышленников, в которых так нуждается любой ребёнок. Он научился развлекать себя сам, а изредка играл с сестрой. Она хотя бы его ценила и… Эти комиксы на полках ей нравились. Редко, но она просила его ей почитать их. Райан щетинился, но в глубине души жутко ликовал. В такие моменты бабушка как-то грустно глядела на мальчика. Её тонкие губы сжимались в печальной улыбке, морщинки вокруг разглаживались. Это вызывало тревогу где-то в глубине души. Но он не понимал почему, хоть убейся. Что вообще мог подумать ребёнок восьми-девяти лет? Сейчас он переодевался из любимой мягкой пижамы в домашнюю одежду. Глаза всё ещё слипались, но очертания комнаты начинали проглядываться из-за завесы шторы. Покоцанный белый столик, стоявший в самый притык к окну, а рядом чёрное кресло на колёсиках, в котором он проводил большую часть каникул. Последние года три он считал кресло полноценным членом семьи, столь много времени он проводил сидя в нëм. Кажется, в семь лет он даже дал ему имя, но сейчас благополучно его забыл. Напротив стола стояла кровать голубоватого, почти белоснежного цвета. Она стала ему мала полтора года назад — он спал на ней подтянув ноги в колени. На спинке кровати красовались герои из его любимых мистических комиксов. Некоторых из них он сам нарисовал в начале лета. Вместе с дедушкой они долго-долго рыскали по подвалу (воздух там пропитался пылью) в поисках заветных баночек с краской. Комната проветривалась несколько дней, мешая мальчику сосредоточиться из-за детских криков за окном, но это того, определённо, стоило. А еще он много чихал. И глаза слезились. Виной тому была терпкая краска или подвальная пыль застрявшая в лёгких — он так и не понял. Эти чудики на кровати украшали комнату и заставляли Райана неимоверно сильно гордиться собой. Уж очень реалистичными они вышли. Впервые завидев этих монстриков, можно было не на шутку испугаться. Этого эффекта он и пытался добиться. Его кропотливый труд не пропал даром! Плечи неосознанно расправлялись, а гордая собой улыбка растягивалась до ушей. Над кроватью были расклеены газетный вырезки. Всякие, редкие, но о-очень загадочно-таинственные статьи. Дедуля называл их бредом, а потому отдавал мальчику на хранение. Эти печатные тексты на бежевых обоях создавали нужную атмосферу, а иногда помогали Райану настроиться на чтение очередной книжной выдумки из его личного мальчишеского архива. Да, книг было немного, но они все были до одури отборными и перечитанными не один раз. Может для кого-то это и было бредом, но точно не для него. Ему хотелось оказаться на месте всех этих неизвестных исследователей из газет. Мечтал, чтобы в будущем его фамилия украшала заголовок главной страницы. Некоторые из статей он выделял яркими маркерами, в надежде разобраться в этом, когда вырастет. Особо интересные он клал в верхний ящик стола, пряча от чужих глаз. Они представляли собой слишком большую ценность. В его глазах они и вовсе были бесценны. Книжный стеллаж по левую сторону от стола был стар. Краска почти сошла, но покрывать корпус дерева новым слоем химии Райан не спешил, ведь тогда бы стеллаж растерял весь свой шарм. А дедушка и не настаивал, лишь поглаживал предмет мебели, который когда-то был в его собственности, шершавой рукой и старчески улыбался. Наверное, радовался, что когда-то собранный с таким энтузиазмом шкаф, нашёл отклик в ком-то ещё. Стеллаж вмещал в себя все эти драгоценные листы бумаги в переплёте. Исторические сборники о неизведанном морском дне были любимыми у Райана. О, да, его очень привлекало то, что могло напугать обычного человека. Обычного ребёнка. Недоказанное существование морских чудищ будоражило кровь, заставляя внутренних чёртиков ликовать, поднимая свои рогатые головы и заставляя совсем юного мальчика копаться в этом ещё больше. Изучать. Вчитываться в то, что пудрило голову и лишь сильнее запутывало. Но ему нравилось искать лазейки и соединять ниточки в голове. Мысль ветвилась и зачастую приводила к тому, что знать остальным и вовсе не обязательно. Это только его открытие. То, к чему он пришёл своим умом и детскими ручками. Что-то очень личное и несомненно важное. Почесав затылок, он потрогал запутавшиеся кучерявые волосы, в жалкой попытке хоть как-то их оправить. Никогда не получалось. Вышел в коридор, не скрывая своего пробуждения. Прошёл до туалета и привёл своё сонное отëкшее лицо в что-то на подобии «порядка». Как обычно почистил и так белоснежные зубы, долго разглядывая свое уже опрятное лицо со всех сторон в круглом зеркале. И чем он не нравился сверстникам? Вроде обычный. Как все. Самому себе он нравился… Ай, к чёрту. Это было взаимно, олухи. Или как там дед называл тех, кто по ночам топтал его газон? А потом вышел, хлопнув дверью. Что-то совсем непонятное разозлило его. Хотелось по-детски топать ногами и сжимать кулачки. Хотя… Если быть откровенным, он нравился сверстницам. Какое-то время они звали его играть в летние прятки на соседней улица. И тогда приходило время соседским мальчишкам яростно топать ногами. А потом они перестали звать его. Прекратили обращать на него всякое внимание. Он был вынужден задëрнуть штору и привыкнуть к такой новой жизни. Она ему нравилась. Ведь нравилась?.. Так почему же он злился? «…Райан, ты, действительно, какой-то… странный и…» «…Тебе совсем не смешно? Улыбнись хоть раз. Ты похож на куклу…» «…Что за инопланетная ерунда? Инопланетян не существует. Вроде умный, а ведешь себя…» «… Хочешь посмотреть новую серию «трансформеров» с нами? А… Ты такое не смотришь…» «… Нет, ну, если хочешь домой, можешь идти. Мы тебя вроде не держим… Эй, ты, что ревёшь? Да сдалась тебе эта книжка…» Почему он, блин, злился? Вопрос повис в воздухе, впитываясь в стены коридора до лучших, более зрелых времён мальчика. Он обязательно подумает об этом, но позже. Когда будет в состоянии хоть что-то понять. А сейчас остается лишь махнуть рукой, да посильнее. Ноги помчались вниз по кручёной лестнице, несмотря на великий соблазн вернуться в свою темную газетно-книжную крепость. Последнюю ступеньку он благополучно перепрыгнул, почти влетев в стену напротив. — Ну наконец-то! — Бабушка. Вновь заждалась. Но будить внука не смела — он слишком поздно ложился, тыкаясь до полуночи понурым носом в пыльные книжки. Пускай отсыпается, — Я устала греть овсянку, Райан! Время обеда, а ты только встал! — Строгий ворчливый голосок. Но, нет, тон не был повышен. Она всего лишь заботливо наставляла. Выспавшийся внучок был её маленькой радостью. Мальчик промолчал, проскользнув к столу босыми ногами. Пахло молочной кашей, перегретой сто раз по его же вине. — Бабуль… Я не слышу будильник по утрам, ты же знаешь… Он честно заводил его каждый день. И тот самым честным образом звенел. Но слишком тихо, чтобы разорвать двадцатый галактический сон мальчика. Чаще всего именно Сара влетала в комнату со слипшимися глазами и отключала ушной утренний звон. Брата не тревожила. Лишь убирала очередной комикс с его тихо поднимающегося живота на испачканный чернилами стол. Их, действительно, не хотелось помять или как-то испачкать. Спасибо Саре за девичью опрятность и чрезмерную любовь к старшему брату. Взаимно, сестричка. К слову о Саре. — А где Сара, бабуль? Бабушка накладывала кашу в тарелку, бубня что-то про будильники и чрезмерно крепкий сон внука. А потом повернулась в тихом недоумении. В попытке понять, как в этой маленькой растрёпанной головке умещается сотни научных текстов и сложнейших терминов, но не расписание родной сестрёнки. Нахмурилась. О, Райан боялся этих сведённых на переносице бабушкиных бровей больше любого древнего ужастика. Они кричали в лицо, что он вновь забыл кое-что важное. Когда-нибудь он забудет лечь спать, честное слово… — Бабуль… А тело сковалось и напряглось, готовясь сорваться с места и бежать непонятно куда. Он бы с радостью окунулся лицом в подушку, горя со стыда. Почему-то было стыдно. Непростительно неправильно по отношению к семье забывать о бытовых хлопотах, но помнить каждого автора дедулиных статей. Бабушка, разумеется, не воспринимала такие промахи мальчика столь серьезно, но это не мешало ему корить себя за редкую несобранность. С первого класса Райан был слишком строг к себе. — Внучок. Помнишь ты обещал забрать сестричку с сегодняшнего занятия? Когда он такое обещал? Хотя… Обещал. Просто не мог отказаться. Дедуля трудится по выходным на подработке, а бабушка стала жаловаться на спину. Какой же он мужчина, если откажет? А потому он выводил этот пунктик вчерашним вечером в блокноте с особой яростью. А ещё… Страхом? Путь к школе был не длинный, пару поворотов. Но эти дворы, мимо которых придётся пройти… Эти дети… Строптивые и эгоистичные не по годам. Безжалостные от того, что сами никогда не были в такой хрупко-слёзной ситуации. Он боялся вновь услышать те слова. Неприятные, даже для него. Он был домашним мальчиком. Идти куда-то? Пфф…

***

Он натягивал зеленовато-серые, ставшие маленькими ещё года два назад кроссовки на черные носки. Оправил рюкзак за спиной и глубоко вздохнул, собирая в легкие всё мужество, которым он сейчас был не на шутку обделён. Коленки трясло, словно он рассказывал стих на выпускном. Да, хоть десять стихов, чем это… И отворил дверь. Под пристальным бабушкиным взглядом, который вновь был печальным. Словно дрожь коленок волнами передалась и ей самой. Седая кубышка и красный фартук остались позади. Райан топал к забору, пристально вглядываясь в каменную дорогу. И как давно тут появилась эта глубокая трещина? Как давно он, блин, стал таким трусом? Как давно — понять не успел, так как уткнулся лбом в заборную решетчатую дверь. Ну, теперь осталось открыть. Давай же, бабушка смотрит. Это как выкинуть мусор, только свернуть в противоположную сторону. Страшную сторону. Выдох. Потянул лямки красного рюкзака на себя, сводя руки на груди. Развернуться не поздно. Но развернулся бы только трус. А он не трус. И не зануда, и не странный, и не... Сами такие! И отворил скрипучую дверь. Исчезнув из поля зрения бабушки, принялся рыться в рюкзаке в поисках новеньких наушников. Прямо сейчас он уткнется носом в грязную обувь, а уши заткнет громкой битовой музыкой. Странной музыкой, если хотите. Ведь у него в самом деле был угрюмый музыкальный вкус, он этого и не скрывал. Популярные музыкальные подростковые исполнители точно не в его вкусе. Мягко говоря, он воротил нос от этих дешёвых текстов. Громко говоря, у него почти лилась бесконечным потоком кровь из ушей. «…Весёлая песня, напишись Весёлая песня про грустную жизнь…» Шум проезжающих машин остался где-то за оболочкой созданного временного мирка. Мирка без жестокости и криков ненавистных сверстников. Плавная музыка в наушниках помогала успокоиться и не обращать внимания на голоса вокруг. И не так плохо как казалось. И чего ты боялся, умник? «…Но грусть меня одолела Ведь грусть — моя королева И я не пойду налево Ведь я её люблю…» Запах только что политого газона. Слишком приглушённый музыкой лай соседских собак. Беззвучно запирающий калитку мужчина. Новый сосед? Раньше он его не встречал. А ещё до ужаса красивое дневное небо. Оно переливалось в сиреневый цвет и придавало взрослой уверенности тëмнокожему мальчику. Почему-то задышалось очень легко. Дорожные выхлопные газы перемешались с запахом цветов, высаженных вдоль тротуара. Мимо пробежал соседский мальчик, скорчив издевательскую то ли рожицу, то ли ухмылку. А может, мальчику в наушниках в ушах, просто показалось. Но в ответ он лишь тепло улыбнулся. «...Но грусть меня задержала К себе меня привязала Накрыла как одеялом И с ней я снова сплю, о-оу...»

***

В четырнадцать лет Райан забился резкими амбициями. Он начитался теории, переляпал все переплёты городской библиотеки, измял все печатные листы в уже подростковых пальцам. Он чётко решил для себя, что пора переходить к практике. Он считал себя достаточно взрослым и в меру недоверчивым, чтобы в полной самостоятельности посетить загадочный городишко. У него был чистый ум и полные карманы уверенности. Нет, целый новенький рюкзак зрелости с брелком на замочке. Он был готов поспорить, что на брелке когда-то высекли надпись «вера в себя». Уже два часа он трясся в пустом автобусе с грязными стёклами. Он мчался в одну единственную точку — городок Хэкеттс Куори. Задумчиво глядел на быстро мелькающие деревья перед глазами. Недоверчиво осматривал ладони. Но всё же предвкушал и нервно дёргал губой. Он помнил тот день лучше всех остальных. Новая точка отсчёта его новой жизни. Тогда, выйдя из вагончика на колёсах, его в хлам расчëсаные руки лишь сильнее зазудили. Он и сам не понял, когда начал так сильно впиваться ногтями в нежную кожу вдоль лучевых костей. Пожалуй, единственное, что он сумел приметить — это реакции его организма на изменившиеся пейзажи за стеклом. По мере приближения автобуса к точке назначения, руки разрывало и метало, словно в пьяном медлячке, будто и не его. Если быть окончательно честным, то его разум то же был не в порядке. Не просто пьяный медляк под вялую музыку, а целая, мать еë, сальса, залитая концентрированным мартини, а сзади огромная такая бочка отборного пива, чтобы окончательно осесть на пол от неверия в происходящее. Он почти начал прыгать через невидимую скакалку и визжать, как в детстве, когда впервые увидел в магазине злосчастный комикс с его любимыми героями в начальной школе. Даже запах здесь был другим. Пропитанный таинственностью и известью мрака. И, кажется, сыростью леса. Кошмарная музыка в его наушниках лишь увеличивала эффект от увиденного. Разумеется, в положительную сторону. До крупных мурашек, до плотного комка в горле, до отëкших в жмучих кроссовках пальцев ног. Это то, что он искал. Этот городище мелькал в каждой статье еженедельной газеты. Иногда обозначался в вечерних новостях. Но самое, пожалуй, увлекательное и заманчивое, это длиннющие, просто огромные, интернетные подкасты, посвящённый целиком и полностью этому городу. Каждому метру дороги, каждому кирпичику домов и каждому животному (животному ли?) рëву из леса этого города. — Хэкеттс Куори, я… здесь. — Ага, в самом центре проезжей части. Тебя толкнуть под машину или восторженно поприветствовать в нашем не скромном обители загадок? «… И несусветных тайн всего нереального и казалось бы несуществующего» — Додумал мозг Райана, а сам парень как-то слишком дико обернулся, впиваясь таким же злобно-недоверчивым взглядом в мужчину. Мужчина, на вид годившийся парню в отцы, раздражал всем своим видом. Добродушная улыбка, расслабленные плечи и совсем-совсем проницательный, но правильный взгляд. Сначала Эрзалер вроде бы презрительно фыркнул и закатил глаза — этот момент, к сожалению, запомнился плоховато. Но потом всмотрелся и голову почему-то закружило. Отныне он не чувствовал в воздухе напряжения, насмешки и привычного всем взрослого укора. Даже презрения замечено не было. Раздражение сошло на нет и он… Улыбнулся. Во всё тридцать два, с мелкими морщинками у глаз. Будто и не стоял сейчас на самом центре машиной дороги. Может дело было в харизме, но этот мужчина показался ему до ужаса родным. Таким был Крис Хэкетт. «О, папа, так ты живой?» — Он, действительно, допустил этот вариант на какую-то долю секунды, но потом сразу отпихнул это идею подальше, жёстким пинком ног. Чёрный юмор. Тогда совсем неуместный. А потом они шагали и обсуждали подкаст, будто давние друзья. Нет, не друзья. Будто любящие отец и сын. А дальше всё завертелось и закрутилось в той самой сальсе, но уже не пьяной, а счастливой. Он познакомился с детьми Криса: они оказались славными, но общих тем у них не нашлось. А потому почти все выходные того лета он проводил в Хэкеттском доме, фиксируя записи и информацию о находках этого городка в дневник, сидя в кабинете Криса. Тот любезно его пускал и угощал чаем, называя полноценным членом семьи и вообще самым желанным из желанных гостем особняка. А ещё он со всей заинтересованностью спрашивал об успехах Райана. Чувство благодарности с каждым часов росло, угрожая вылиться в слëзы, которые не мелькали на глазах Эрзалера последние лет пять. Так странно ощущать нужность. Так странно не слышать оскорблений за спиной. Так странно не казаться странным в глазах других. «…Но я спел ей свои песни Мои песни грустнее, чем весь мир Грустнее, чем десять подряд депрессий И она принялась бежать…» Райан бежал от прежней, топящей в густой смоле, жизни. Жизни до встречи с Крисом. Человеком, заменившем ему отца, наставника, друга. Да кого угодно… Главное человек он был просто замечательный. Райан поистине его уважал. Его невозможно было не уважать. На следующее лето Крис предложил Райану опробовать себя в качестве вожатого. За это прилично платили и сам Крис более чем рекомендовал всего такого прилежного и себе на уме Райана на эту ответственную роль. Так сказать, лично поручился перед администрацией. Подводить не хотелось, а потому спустя неделю уговоров он подписал бумажку. Столь неожиданное и противоречивое всем его принципам согласие на такую работу он объяснил себе, как желание отплатить Крису за доброту. Хотя бы немного. А ещё Крис, кажется, должен был стать там чем-то вроде генерального директора и это вселяло надежду не сгнить от скуки в эту лагерную смену. С вожатыми у него не задалось, что вовсе не было удивительным. Он даже был рад — лишние беседы со столь неинтересными людьми не внушали доверия. Хотя, иногда, он ловил женские взгляды на своём теле. Это, конечно, льстило, но кидаться к их ногам с жалкими попытками заговорить он всë равно не собирался. В итоге им будет нечего обсуждаться и это всë окажется слишком неловким и глупым. Бр-р-р, летние романы такая херня. Детишки не жаловались, ведь Эрзалер подходил к работе со всей ответственностью и внимательностью, а потому был приглашен в качестве вожатого и на следующий год. А потом и на следующий, и на следующий, и… Дальше сами знаете что. Единственное, что Райан хотел бы отметить сейчас, это пляшущих чëртиков в животе. Не вальс, не сальса… Победный танец. Танец свободы. Танец новой жизни. Танец второй точки отсчёта. «…Весëлая песня, напишись Весëлая песня про новую жизнь…»