the love that you find

— Я люблю лето, — Гостбур вздыхает, разводя руки, когда легкий бриз начинает взъерошивать его волосы. Они в лодке, и Квакити гребёт веслами, пока Гостбур сидит в сторонке, широко раскинув руки, чтобы обнять закат целиком. — Оно… оно такое солнечное, ты не думаешь? Квакити снова погружает весло в воду. Его руки болят, но ветер дует ему в лицо, сдувая с глаз темные пряди волос. — Солнечное… — он ухмыляется. — Да, оно… такое, каким лето по идее и должно быть. Тебе это нравится? Гостбур широко улыбается, поворачиваясь к Квакити со звездочками, искрящимися в его глазах. — О да, оно моё любимое! В это время никогда не льет дождь, много фруктов, тепло даже по вечерам! Чего ещё можно только желать? Нежно, Квакити произносит: — Да, это.. прекрасно. — Вода плещется о борта лодки, и он добавляет: — Хотя я больше по осени, если честно. Улыбка Гостбура слегка сползает, делая его лицо бледнее, чем обычно. Квакити сосредоточен на гребле, поэтому он почти не реагирует, а когда замечает, это звучит рассеянно. — Что-то случилось? — Нет, извини… — Гостбур говорит, — просто, почему я этого не знал, Квакити? — Что ты имеешь в виду? — Если ты мой друг, — он бормочет, задумчиво прикусывая губу, — тогда я должен знать много мелких деталей о тебе. Например, какая твоя любимая погода или… как тебе нравится держаться за руки, я думаю. Но я не знаю. Разве это не плохо? Это не первый раз, когда Гостбур спрашивает вопросы такого типа с первого их знакомства, и не последний. Квакити улыбается самому себе и говорит: — Что ж, знаешь, дружба у всех разная. Если тебе не причиняет боль то, что ты не знаешь мою любимую погоду, то всё в порядке, не так ли? — Да... да, наверное, это так. Хм. Гостбур оборачивается и глядит на закат ещё раз. Он купает обоих в золоте, а окружающее море мерцает так ярко, что на него болезненно смотреть. Здесь, мир принадлежит только им, внимательно выслушивая их разговоры. — Как тебе нравится держаться за руки, Квакити? — он спрашивает, касаясь передней части лодки кончиками серовато-голубых пальцев. Квакити моргает. Из всех вопросов, которые он мог бы задать, хах. — Я, ам, — он тянется вперед, нащупывая свитер призрака. — Вот. Смотри. Гостбур откидывается назад, соединяя их пальцы вместе, и Квакити направляет большой палец Гостбура вниз, чтобы он упирался в основание его запястья. Весло замерло в его свободной руке. — Видишь? — он говорит. — Так нравится. — Ох, — выдыхает Гостбур (- выдыхает? Он способен это делать?), и на мгновение он мешкается, и его рука ужасно холодная, но это не то, к чему Квакити не привык. — Я думаю, это хороший способ, — говорит он. Его глаза изгибаются в улыбке. Он не похож на Вилбура, особенно когда улыбается, но Квакити находит знакомые очертания в его глазах. — Спасибо, что пошел со мной, Квакити. И за греблю на лодке. — И тут он убирает руку. Встряхивая руку, пытаясь избавиться от чувства холода, Квакити уверяет его, что все в порядке, никаких проблем, а затем снова возвращается к веслам. Сейчас они все еще плывут посреди летнего моря, и если они не вернутся на сушу, вскоре будет слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Он забирает их домой. За ними наступает ночь. - Квакити думает, что Гостбур это что-то с чем-то. Он амнестично-комичный утешитель для половины жителей СМП, но так же его считают любовником Квакити. Или мошенником. Зависит от того, кого вы спросите. А спросить вы можете кого угодно. Если вы спросите самого Квакити, то он не уверен, как или что ответит на этот вопрос. Наверное, тот парень, который оставляет цветы под моей дверью каждую неделю, потому что я один раз сказал, что я люблю цветы. Или, он иногда пугает меня. Хотя, цветы милые. Это единственная вещь, которую Квакити знает наверняка. Когда он чувствует пустоту в своём доме, он ставит эти цветы в вазу на подоконник. Обычно это васильки, иногда красные тюльпаны, или даже аллиумы, если Гостбур в настроении. Один раз, он даже принес один огромный подсолнух, который не вмещался в вазу. — Почему ты это делаешь? — спрашивает его однажды Квакити, когда среди ночи появляется Гостбур, светящийся в его дверном проеме. — Цветы, я имею в виду? Гостбур делает неловкий шаг в сторону от цветов. — О, это мое хобби! — Он отвечает, как будто это должно быть очевидно. Его рукава оборваны и грязнее, чем обычно. Квакити подозревает, что тот копался в грязи. — Твое хобби. — он говорит ошарашенно, — это дарить мне цветы? — Разве хобби не может быть чем угодно? — Ну да, но… неважно. Я ценю их, правда. Они красивые. — Спасибо. — Гостбур улыбается, его лицо сияет. — Я делаю всё, что в моих силах. Ты знал, что любимые цветы Таббо — розовые тюльпаны? Я думаю, что я подарю ему их. — Оу, серьезно? — Глядя на кучу слегка хрупких тюльпанов у себя на пороге, Квакити пытается представить, как такой человек, как Таббо, может найти в них утешение. — Это пиздецки странно. Интересно, почему он любит тюльпаны. — Розовые тюльпаны, Квакити. Это очень важно. — Да… Прямо как тебе нравится голубой, да? Гостбур сияет. — Именно! Как будто упоминание этого вызвала у него какой-то отклик, он вытаскивает из кармана немного синего. — Вот, — он говорит, — тебе. — И передает синий, окрашивая ладонь Квакити, пока тот не почувствует наступающий холодок, обвивающий его руку. - Наступает воскресенье. Этот день должен называться воскресеньем по определенной причине, думает Квакити, потому что закат всегда самый красивый в этот день недели¹. В эту ночь он сидел на пороге своего дома, ожидая появления Гостбура. Несомненно, Гостбур появится здесь через несколько часов, но Квакити продолжает ждать его. Он всегда здесь, в конце концов. И конечно, Гостбур появляется с еще одним синим букетом, слегка пружинит в походке, а кончик его ауры незаметно рассеивается в воздухе. Он всегда был ужасно увлечен тем, чем занимается; может быть, грустный, но никогда не лишенный любопытства и серьезности. Квакити восхищается этим. Он думает, что его собственный призрак был бы намного менее жизнерадостным в отличие от Гостбура. — Квакити! — говорит Гостбур, опускаясь к нему на порог. — Почему мы сегодня сидим? Что за важное событие? Квакити усмехается ему. — О, ничего. На самом деле, я просто ждал тебя. — Правда? — Он передает букет. — Спасибо. Я принес тебе цветы. — Я знаю. Призрак поджимает ноги под себя, и впервые Квакити замечает, какой он высокий. Поскольку он, ну, призрак Вилбура, это имеет смысл, но все же. Он и забыл, что призраки вообще могут быть высокими. (Наверное потому, что все основное время он парит в воздухе.) Солнце садится и окрашивает небо в глубокий румянец, словно кровавое пятно, расползающееся по вечеру. Красный уступает место оранжевому, розовому и другим теплым цветам, и они сидят вместе и смотрят на это, не комментируя. Гостбур выглядит загипнотизированным, и в своей легкой прозрачности он, кажется, сам отражает все цвета неба. — Квакити, — задумчиво говорит он, — Томми сказал мне, что это немного романтично — дарить кому-то цветы. Ты так думаешь? Квакити бросает на него быстрый взгляд. Однако он не отвернулся от неба, продолжая наблюдать. — Наверное? — неловко говорит он. — Это зависит от того, как ты интерпретируешь это. Это будет значить то, что ты хочешь, чтобы оно значило. — Он говорит, что это бойфрендские штучки, — Гостбур продолжает, сжимая ладони на своих коленях. — Потому что я никогда не давал их кому-либо ещё. — Он задумчиво останавливается, прежде чем продолжить. — Квакити, я твой парень? На секунду всё будто замирает, перетекая от теплого к холодному. Квакити чувствует, как у него перехватило дыхание, и не совсем уверен, почему. — Я-я не знаю, чувак, — он начинает, хотя это не должен быть правильным ответом, но послушайте, вся эта ситуация отвратительно запутанная. — Это своего рода вопрос для двух человек. — Был… Вилбур твоим парнем? Ох. Понятно. Этот гребанный вопрос. Нервно смеясь, Квакити говорит: — Ну, эм, это немного сложно. — Так… значит, он был, — говорит Гостбур. — Нет! — поспешно говорит Квакити. Ну, не совсем. Были времена, которые могли бы сойти за отношения, конечно, но это не значит— — Все в порядке, — мягко перебивает Гостбур, — ну, знаешь, если бы ты хотел, чтобы он был твоим парнем. Потому что я… я знаю, что у тебя были такие моменты, даже если я на самом деле не помню большую их часть. Понимаешь? Квакити сглатывает. — Да, — бормочет он, — я знаю. Мы просто были очень... это пиздецки запутанно. Я никогда не знал, чего он хотел. Гостбур вздыхает, ерзает на пороге. Их плечи соприкасаются. — Тогда чего же ты хотел? — с любопытством спрашивает он. — Это вопрос для двух человек. И это так. И так будет всегда. Он и Вилбур были двумя разными людьми, даже если это не всегда казалось так. Это чувство будет преследовать Квакити вечно. — Он был странным, — смеется он, — но мне нравилось. Мне все еще могло бы это нравиться, если бы… ты знаешь. Все было совсем не так. Ему нравилось называть меня красивым, а еще ему нравилось говорить мне, что я тупой. Мы не очень хорошо ладили. Гостбур смотрит на него снизу вверх, его волосы растрепаны там, где они падают на лицо. — Хорошо, — говорит он. — Я думаю, ты очень красивый, Квакити. Кислород медленно покидает Квакити, его сердце бьется немного быстрее в груди. — Правда? — отвечает он, наклоняя голову так, чтобы они с Гостбуром оказались на уровне глаз. — Я не знал, угм, что ты так думаешь. Когда Гостбур отводит взгляд, сцепив руки на коленях, Квакити добавляет: — Ты хочешь мне еще что-то сказать? — Вилбур… не был твоим парнем, — робко шепчет Гастбур. Он по-прежнему не хочет встречаться взглядом с Квакити. — Ну, нет, — отвечает Квакити, и его голос внезапно звучит ужасно нежно даже для него самого. — Нет, он не был. Они смотрят друг на друга. Что-то недосказанное танцует в воздухе между ними. — Небо красивое, — замечает Гостбур, осторожно кладя голову на плечо Квакити. — Присмотрись, снизу оно становится фиолетовым. Я уверен, ты никогда еще такого не видел. Я знаю, что нет. Квакити видел. У него не хватает духу сказать это, поэтому он обнимает Гостбура за плечо и прижимает его. — Ты прав, — бормочет он. — Оно прекрасно. (Возможно, Томми в чем-то прав.) - К ночи Гостбур должен уходить, но в этот раз он этого не делает. Квакити приглашает его внутрь, и они смотрят друг на друга в дверном проеме на секунду дольше, разглядывая друг друга, боясь протянуть руку и прикоснуться. — Ничего, если я останусь здесь? — Гостбур спрашивает нерешительно, и Квакити мгновенно соглашается, хотя он, разумеется, знает, к чему это их приведет. Когда они оказываются в одной комнате, делятся одним воздухом, губы вместе сжаты, он пытается притвориться удивленным. - Гостбур целует его, прижимая к стене, зарываясь пальцами в его волосы, потому что, по словам Квакити, ему это нравится. Этой ночью они находят мимолетность друг в друге, под крышей Квакити, с цветами в вазе в соседней комнате. Они сидят на его кровати, Гостбур осторожно держит его запястье одной рукой, а другой обхватывает его затылок. Сначала это казалось неестественным, но теперь это дается легче, чем дышать. — Квакити, — с удивлением выдыхает Гостбур, когда они отстраняются друг от друга, — это… это Вилбур тебя так целовал? Так вот почему тебе это нравится? — Я не… я не думаю, что мы должны говорить об этом, — отвечает Квакити, наклоняясь, чтобы поцеловать Гостбура в щеку, и наблюдая, как он прижимается к нему. — Теперь это только о тебе, помнишь? Щекой он прижимается к губам Квакити и отчаянно кивает. — Да, да, конечно. Я просто… Я просто хотел знать. Квакити притягивает его ближе, пытаясь не обращать внимания на холод, который преследует того, когда губы Призрака снова накрывают его собственные. — В любом случае, — говорит он, — мне это нравится, потому что ты это делаешь. Хорошо? — Хорошо, — говорит Гостбур. Его глаза расширяются, лицо раскраснелось так, как, по мнению Квакити, не могут краснеть лица призраков. — Поцелуешь меня снова? Пожалуйста? Квакити кивает, отбрасывает все другие мысли, которые могут мучить его сегодня вечером, и сосредотачивается на здесь и сейчас. Гостбур здесь, и Гостбур — это не Вилбур, и Квакити не собирается представлять себе это. (Это правда, что Вилбур целовал его вот так, прижав к стене, дразня его за то, что он вообще хотел этого. Это правда, что он скучает по адреналину. Но… хей. Они неодинаковы. Дело только в расположении рук.) - — Ты скучаешь по Вилбуру? — Гостбур шепчет, глядя в потолок однажды ночью, когда они лежат вместе в поисках воображаемого тепла. В последнее время на СМП происходят странные вещи. Они находят утешение только друг в друге. — Что? — Квакити бросает на него взгляд. — Почему он? — Потому что— Для тебя многое из этого связано с Вилбуром, не так ли? Разве это не так? — Гостбур… — тихо говорит Квакити. — Нам не нужно продолжать говорить о Вилбуре. — Прости, прости. Я подумал, что ты, возможно, захочешь. — Все в порядке. На самом деле мне это не нужно. После этого они не говорят об Вилбуре, а Гостбур целует его шрам и держит его за руку так, как ему нравится, и говорит ему, что он красив, безо всяких подколов. Это та любовь, на которую Квакити так и не научился отвечать взаимностью. Он старается, несмотря ни на что. - Солнце встает над СМП, вытаскивая его сонных обитателей из дремоты одного за другим. Квакити просыпается и обнаруживает, что Гостбур открывает окно в своей комнате, впуская внутрь лучи света. Ранний утренний солнечный свет никогда не бывает необычайно ярким, но он все равно пригревает его полы и покрывала. — Доброе утро, — бормочет Квакити, проводя рукой по глазам и натягивая шапочку обратно на голову из ее перекошенного положения. Он лениво и медленно встает с кровати, но с таким усилием, на какое только способен. — О, ты проснулся, — говорит Гостбур, бросая нежный взгляд в его сторону. — Мне было интересно, когда ты встанешь. — Слушай, — зевает он. — Я очень крепко сплю. Отъебись. Гостбур моргает, но выражение его лица быстро проясняется. Он быстро привык к шуткам. — А ты ворчливый по утрам, — замечает он, пробираясь к Квакити и прижимаясь к нему. — Иди, принеси что-нибудь поесть, Квакити! Я не хочу, чтобы ты был весь… весь в унынии. — Я не в унынии, — ворчит Квакити. Честно говоря, он, наверное, врет. Гостбур обнимает его, наклоняет голову, чтобы положить на плечо Квакити, и крепко прижимает. Его руки, всегда утопающие в ткани рукавов, окружили талию Квакити. — Мм, — бормочет он. — Я думаю, мне это нравится. — Что, я? — говорит он, ласково усмехаясь. — Я — это просто я, Гостбур. Не нужно делать поспешных выводов. — Мне нравится быть с тобой, — бормочет Призрак в его плечо. — Я никогда раньше не делал ничего подобного, по крайней мере, я так думаю. Это заставляет меня чувствовать себя, хм… действительно настоящим и живым. Я думаю, что так оно и есть. Они бредут на кухню, завернувшись друг в друга, и когда Гостбур прижимается к нему, так беззастенчив в своих прикосновениях и словах, к Квакити приходит в голову, что он тоже не думает, что когда-либо делал это раньше. Может быть, однажды, когда был обманут красивыми обещаниями и обручальными кольцами. Но это было… прошло много времени с тех пор. Неважно. Он готовит завтрак, пока Гостбур обнимает его сзади, и домашняя атмосфера всего этого никуда не ускользает. Солнечный свет пробивается сквозь окна, освещая те части себя, которые они выставляют на всеобщее обозрение, и когда Гостбур наклоняется вперед и целует красную щеку Квакити, он абсолютно уверен, что весь мир может это увидеть. (Они согласились не обсуждать Вилбура, или Алайвбура, или любые другие слова, который сервер придумал для никогда-не-бывавшего-любовника для Квакити. Но здесь, в тишине этого утра, Квакити не может не задаться вопросом, была ли такая жизнь настолько невозможной для Вилбура в конце концов. Это то, чего ты хотел от меня, Вилбур? Он погружается в раздумья, хотя изо всех сил старается не погрязнуть в этом. Когда ты закатывал глаза и осыпал меня насмешками, был ли это сигнал, который я пропустил?) - Но он любит Гостбура. Правда любит. Он любит Гостбура так, как, по его мнению, это было раньше — когда любовь была манящей, мягкой и прекрасной. Гостбур дорожит им так, как будто он — все, чего он когда-либо хотел, и это так много значит, иногда даже давит, но Квакити действительно любит его. Под словом «любовь» он никогда не имел в виду ничего другого. В случайные дни они снова отправляются на пляжи или в какое-нибудь другое маленькое местечко на СМП, где больше никого нет. В эти дни Квакити любит его больше всего — он говорит глупые Гостбурские вещи, которые никто другой никогда не смог бы сказать или придумать. Он задает вопросы и не боится этого, а Квакити никогда не стесняется честно отвечать. В тишине, иногда в темноте — вот когда легко любить друг друга. Однако бывают моменты, когда любовь Гостбура прилипает к нему, как банный лист. Времена, когда их губы соприкасаются слишком часто или Призрак обнимает его слишком крепко. Дело не в том, что Квакити этого не ценит — он ценит, но никогда не примет это как должное. Это просто… слишком много. И не то, к чему он привык. И, возможно, они тоже не такие, какими должны быть. — Я правда думаю, что влюбился в тебя, — спокойно размышлял однажды Гостбур, сидя со скрещенными ногами и выкапывая цветы в своем саду. — Ты знал об этом? Эти слова прилипают к Квакити, как слайм‎², и он отвечает: — Ну, конечно, я знаю. Ты на самом деле не даешь мне шанса забыть об этом. Призрак смеется. В последнее время он звучит все более и более уверенно. — Я надеюсь, ты не возражаешь, Квакити. Думаю, я все еще перевариваю все это. — Да, — выдыхает Квакити. Он поднимает голову к небу, стряхивает грязь с ладоней, а рядом с ним Гостбур снова зарывается пальцами в землю. — Честно говоря, я тоже. — Это… это хорошо? — спрашивает Гостбур, наполовину отвлеченный цветком, который он вытаскивает из земли. Квакити никогда не спрашивал, зачем он это всё делает. Может быть, ему следует спросить. — Ну, — он пожимает плечами. — Я не думаю, что это плохо. Что… в основном правда. Конечно, иногда бывает чересчур, но Гостбур — замечательный. Квакити не собирается притворяться, что это не так. — Ты знаешь, что можешь сказать мне, — отвечает он, звуча абсолютно спокойно. — Я… Ну, я не хочу, чтобы тебе было больно или что-то в этом роде. Квакити вздыхает. Этот разговор уже начинает давить на него. — Мне не больно, — говорит он. Я думаю, я просто… я не знаю. — Квакити, — задумчиво произносит Гостбур, а затем поднимает глаза от земли, чтобы встретиться взглядом с парнем. Он стряхивает пыль с рукавов и спрашивает: — Это о Вилбуре? О, значит, вот они снова здесь, как бы он ни пытался убежать и сказать, что забыл. Независимо от того, как он пытается что-то сделать. Квакити усмехается. — Нет, это не о ебанном Вил— — Ты можешь сказать мне, если это о Вилбуре. Долгая пауза, и Гостбур тихо добавляет: — …Я знаю, что это о нем. Я не сержусь из-за этого. Он смотрит на Квакити с теплотой, которую Квакити определенно не заслуживает, его руки протянуты, готовые обнять в любой момент. Квакити тянется к нему, и прижимает его ближе, прежде чем даже осознает, что делает. — Мне жаль, — тихо говорит он. — Я не знаю, почему всё так. — Все в порядке, Квакити. Я думаю, что знаю. Квакити моргает. Он не уверен, почему он это делает — плачет ли он, или у него что-то в глазу, или он не может выдержать этот зрительный контакт. — Почему ты не злишься? — спрашивает он, и в груди у него что-то сжимается, даже когда рука Гостбура касается его. Гостбур делает глубокий вдох. — Я… я знаю, что ты любил Вилбура, — пытается он объяснить, — или… ненавидел его, на самом деле, я не совсем уверен, что именно. А я… я — Вилбур. Я имею в виду, ну, не совсем. Поверь мне, я — не он. Но я понимаю, что это… сбивает с толку. — Да, вроде того, — бормочет Квакити. — Прости, я… знаю, что это не твоя вина. — Ты же знаешь, что это нормально, если ты чувствуешь, что я — это он, верно? — …Что? Это неправда. Это совсем неправда. Вредно зацикливаться буквально на призраке своего прошлого, и Квакити не может позволять себе делать это, притворяясь, что это нормально. Но, черт возьми. Он действительно не может спорить. Не сейчас. — Все в порядке, — бормочет Гостбур, наклоняется и оставляет холодный, слегка влажный поцелуй на щеке Квакити. Прежде чем он успевает отстраниться, Квакити хватает его за запястье и тянет за собой еще раз. Он думает, что ему это нужно, хотя сейчас он уже привык к таким ощущениям. Боже, он… он любит Гостбура, или он думает, что любит, и ему не нужно ничего, кроме этого, и ему просто нужно иногда немного напоминать об этом. Это может быть напоминанием. Призрак удивленно вздыхает, но не отстраняется, и потрепанный рукав его свитера обхватывает плечо Квакити, когда он прижимает его чуть крепче. Это момент времени, в который они никогда не смогут вернуться, но он останется хорошим воспоминанием. Их губы встречаются друг с другом неуклюже, мягко. Нежно и всегда достаточно. Вилбур никогда не был нежным. Квакити отстраняется от поцелуя с колотящимся сердцем, и он не знает, по какой причине это происходит. Он берет руки Гостбура в свои и крепко сжимает их, игнорируя свою собственную бездумную тоску по воспоминаниям, которых у него не может быть. Этого достаточно. Это правда так. Или… или это так и будет. - — Знаешь, Квакити, — зевает Вилбур, поднося алую зажигалку к кончику своей сигареты. — Я всегда чертовски ненавидел лето. — Правда? — Квакити холодно смотрит на него, поднося к губам сигарету и выдыхая дым. — Это… имеет ужасно много смысла, Сут. Да ты прям оптимист. — О, заткнись, — фыркает он, забавляясь. — Я могу быть идеально оптимистичным, если захочу. — Да, о таком дерьме, как твое собственное убийство-самоубийство или что, черт возьми, ты там планируешь. Не прикидывайся дурачком, Вилбур. Я знаю, что ты задумал. Вилбур издает смех, и Квакити чувствует его в своей груди, дым и внезапный скачок своего сердца. — О, да ты вообще ничегошеньки не знаешь, — растягивает он. Их глаза встречаются, карие против карих, и уверенность Квакити немного ослабевает. Может быть, это и правда. — В любом случае, — вздыхает Вилбур, притворно драматизируя, как ему всегда нравится делать, когда он устает. — Это не важно. Передай мне еще сигарету, ладно? Квакити закатывает глаза, но слушается. — Такими темпами, — бормочет он, — к следующему году ты станешь гребаным призраком. Вилбур берет сигарету, приподнимая брови. На его лице кудри, которые в наше время стали седыми. — Я не думаю, что это было бы так уж плохо, — размышляет он, беря зажигалку и щелкая ею еще раз. — Может быть, я бы даже вернулся, чтобы преследовать тебя, Биг Кью. Как это звучит? — Ты бы не посмел, — усмехается Квакити. — У призрака Вилбура Сута были бы дела поважнее, чем преследовать такого подонка, как я. — Ну, ты никогда не знаешь наверняка, не так ли? — говорит Вилбур. Сейчас он смотрит в потолок, возможно, прикидывая, насколько далеко можно упасть с самого верха. — Может быть, это то, чего он хотел бы. Квакити тоже поднимает глаза к потолку, хотя он не может видеть верхушку, даже если вытянет шею. Он не уверен почему, но от всех этих разговоров о призраках у него мурашки по коже. — Возможно, он бы так и сделал, — тихо говорит он. Хотя, конечно, на самом деле, он в это не верит.