Painful

Эд хочет сделать ему больно. Не душевно, он не силён в этих словесных баталиях и обречён на поражение — старой доброй физической силой. Ударить так, чтобы голова запрокинулась, а светлую кожу раскрасило красным. Уронить на хорошенько отполированные доски этого пижонского корабля. Бить ногами, пока не запросит пощады, булькая кровью. Он хочет сжимать чужое горло, слушая хрипы. Но не может ничего. Даже сейчас, когда Стид оказывается прямо перед ним в его каюте: один на один. Без своей жалкой команды, что сидит на палубе — не совсем пленные, не совсем свободные. Эдвард хочет схватить отросшие светлые волосы, намотать их на кулак и поставить Стида на колени. Хочет, чтобы тот смотрел на него снизу вверх с ужасом и болью, лепеча мольбы о прощении. Он хочет разложить Стида на крепком, дорогом столе красного дерева с лакированной столешницей в его капитанской каюте, распять на ней — совершенно беспомощного, может быть немного испуганного и скулящего какие-то бессмысленные слова в попытке воззвать к голосу разума. Разума, с которым Эд, очевидно, не знаком. Он не хочет слушать — вернее хочет, но не то. Даже после всего, что произошло, он хочет — но не может. После бессонных ночей в удушающей тишине каюты. После слез, которыми Эдвард сжег свою душу. — Эд, — Стид делает крошечный шаг ближе. — Эд, послу… Ярость поднимается внутри темной, разрушительной волной, сметая всё на своем пути. Эдвард даже не понимает, как оказывается так близко к Стиду настолько быстро, нависая над ним. — Закрой рот, — отрывисто командует он, не повышая голоса. — И проваливай отсюда. Эд думает, что стоит закричать — и он не сдержится. Сделает что-то такое, о чём пожалеет, может быть даже раскается, но потом. Такое, после которого уже ничего не исправишь. Он сжимает кулаки и шумно выдыхает. — Проваливай, — повторяет Эд, не отводя взгляда от чужого лица. — Иначе я сделаю что-нибудь плохое. Ужасное. — Сделай. У Стида ни капли сомнения на лице, когда он говорит это. Он ни секунду не задумывается. Он смотрит Эду прямо в глаза, ничуть не страшась Чёрной Бороды, что надежно скрыла Эдварда Тича под своей маской, и кивает. — Сделай. Я заслужил. Злой азарт захлестывает с головой. Эта идиотская самоотверженность, эта уверенность в том, что всё обойдётся — в этом весь Стид. — Ты понимаешь, на что нарываешься? — Эд неприятно улыбается, ощущая как тело пробирает нервной дрожью. — Ты понимаешь, Боннет, о чем меня просишь? Стид сжимает губы и хмурится, но снова кивает, признавая своё согласие. Эд отступает назад и, запустив пальцы в волосы, не может сдержать безумный смешок. Его трясёт от гнева и боли; боли, которая была с ним все это время. Эта боль затуманивает разум и отравляет мысли. Он хочет, он очень хочет сделать Стиду так же больно. Хочет сломать его и растоптать. Уничтожить — чтобы во всем мире не осталось ни единой мысли о Стиде Боннете. Слишком сильно. Невыносимо. — Раздевайся, — сдавленно говорит он, опираясь на полированную столешницу задом. — Снимай всё это дерьмо. Стид неверяще смотрит в ответ — Эд думает, что он сейчас откажется, оскорбится, попробует договорится, что угодно — и тогда он его убьет. Он думает, что Стид начнет умолять или уговаривать — но Стид глубоко вздыхает и берется за верхнюю пуговицу на рубашке. У него дрожат пальцы, Эд видит это даже со своего места. Дрожат так сильно, что он не может справится с мелкими перламутровыми бусинами; это зрелище делает всё ещё хуже, ещё болезненнее. Стид не просто боится — он в ужасе, он знает, что происходит, но продолжает. Эд шипит сквозь зубы и стискивает пальцами край стола так, что ногти простреливает болью. Эта сраная, никому не нужная жертвенность хуже красной тряпки, что испанцы трясут перед быком. — Ты разучился управлятся с пуговицами? — сквозь зубы интересуется он. — Собираешься провозиться всю ночь? — Я немного нервничаю, если ты заметил, — бормочет Стид в ответ. — Стараюсь как могу. Лезвие кинжала рассекает ткань без особых усилий. Часть пуговиц отваливается, часть остается висеть на обрывках нитей. Эд видит небольшой, набухающий кровью порез в солнечном сплетении Стида — дрогнула рука, какой стыд — и ощущает такую разрушающую вину, что несколько секунд не может дышать. Стид, замерший как кролик перед удавом, касается раны, размазывая кровь, и смотрит на свои пальцы. — Что же, я заслужил. Эд трясет головой и закрывает ладонью глаза, прерывисто дыша, чтобы успокоиться. Чтобы остановиться, не продолжать это безумие, не быть тем, про кого рассказывают страшные истории — и не может. Каждая минута, проведенная на деревянном пирсе, выжигается в памяти каленым железом, каждое облако в предрассветном небе закрывает любые доводы разума. — Остальное тоже. Это должно быть унизительно. Должно быть страшно до чертиков для этого изнеженного аристократа, который всю свою осознанную жизнь учился манерам, красиво одеваться и говорить. Который никогда не бывал в борделях, не видел, что там делают с такими, как он, мальчишками, попавшими не в то место не в то время. Стид не мальчишка, но ему должно быть страшно — Эд следит, как Стид развязывает штаны и стягивает их вниз, глядя строго в пол. Покорный и послушный агнец на заклание. Бесит, сводит с ума. Стид переступает через собственные брюки и наклоняется, чтобы снять туфли. Делает всё, как и приказали. Это тоже злит. Его светлокожее тело со всего двумя шрамами — один под ребрами, один чуть левее пупка — выглядит здесь неуместно. Такое аккуратное, холеное, не видавшее тяжелой работы. Эд сглатывает вязкую слюну, скользя взглядом по открывающемуся ему виду. Дьявол, сколько он думал о том, как они окажутся в постели. Сколько мечтал об этом — чтобы потом вытравливать, изводить из себя горячие мечты, как проказу. Но даже в самые страшные моменты боли, в самые лютые вспышки ненависти — он не мог представить, что это будет так. Нет. Только не так, не в такой ситуации. Он останавливает взгляд чуть ниже пупка, где начинается дорожка светлых паховых волос, и сжимает зубы так сильно, что сводит скулы. — Попроси меня остановится, — шепчет он, с трудом разлепив губы. — Умоляй. Стид упрямо трясет головой и отступает к кровати. Безумие, это безумие. Эд срывается. Он толкает его на постель, с силой ударив ладонями в грудь, и нависает следом, едва дыша от захлестывающей его ярости. Стид негромко охает, растерянно бросив взгляд в окно, а затем несмело разводит ноги. — Я не очень силён в этом, — вдруг в своей обычной добродушной манере говорит он. — Так что было бы неплохо услышать пару советов. И улыбается — мягко и понимающе. Эд отшатывается так, словно его ударили в лицо. Он отползает на другой край кровати, безумно тряся головой, и чувствует как впервые за долгое время по его щекам снова текут слезы, такие обжигающие, что болит. Он закрывает лицо и судорожно вздыхает, не желая видеть, не желая чувствовать — но поздно. Маска уже дала трещины, обнажая голое беззащитное нутро. — Уходи, — звук, что он издает, можно смело назвать скулежом, но сейчас наплевать. — Уходи, уходи, вали отсюда, Стид, просто уйди! Он слышит шорох рядом с собой, понимает, что Стид поднимается — а в следующую секунду он чувствует чужие прикосновения. Чувствует ладони на спине и боках, чувствует прикосновение сухих губ ко лбу и вискам, и его тело горит от них. Он убирает руки от лица и сталкивается со взглядом Стида, и это выбивает из него дух мощнее, чем хороший удар под ребра. — Ты хоть понимаешь, что я собирался сделать? — Эд хватает чужие запястья, останавливая прикосновения. — Ты понимаешь, чертов безумец? Вместо ответа Стид прижимается ртом к его рту, неловко и неумело, касается кончиком языка губ, словно пробуя на вкус — Эд шумно выдыхает носом и отвечает, сжав волосы на чужом затылке. У поцелуя соленый вкус слёз и металлический — крови из растрескавшихся губ. Они жмутся друг к другу так сильно, словно замерзают — может, так и есть. Стид сжимает в пальцах воротник чужой майки, Эд вцепляется в его светлую кожу — наверняка оставит синяки. Но он не может — и не хочет — останавливаться, и прекращает только когда перехватывает дыхание и начинает кружиться голова. У Стида на щеках и подбородке мазки угля, губы черные от него же; Эд пальцем растягивает след от уголка губ вниз. — Но не сделал, — Стид сидит, завернувшись в одеяло, и смотрит на свои босые ступни. Эд моргает и не сразу понимает, о чем он — Ты мог, но не стал. Хотя я бы принял это… Эд закрывает его рот ладонью, вынуждая замолчать. Стид не протестует, просто смотрит на то, как Эдвард касается лбом его коленей, совершенно обессиленный вспышкой минувшего гнева. — Я бы не принял, — глухо говорит он. — Я бы не простил себя, Стид. Почему ты просто не попросил перестать, упрямый мудак? Стид зарывается пальцами в жесткие тёмные волны и аккуратно ведет от макушки вниз, лаская простым движением. — Потому что я знал, что мой Эд не станет, — шепчет он. — А что сделает Чёрная борода, мне плевать. Эд сдавленно смеется и сжимает чужую ступню ладонью. — Я и есть Черная борода, — он качает головой. — Нет никакого Эда. — Значит, я люблю несуществующего человека, — твердо говорит Стид. — Что же, пусть будет так. Эд вскидывается, больно дернув себя же за волосы, и хмурится. — Бред, — злобно шипит он, чувствуя горький комок гнева, застрявший в горле. — Ты бросил меня! Оставил, когда я поверил тебе! Стид кивает, скорбно сжав губы, и ерошит волосы. — И не прощу себе этого никогда, даже если ты простишь. «Если». Даже не «когда» — если. Эд стонет и роняет голову ему на плечо, прекрасно зная, что в очередной раз проиграл этому человеку. Что простил в ту же секунду, как увидел его на борту корабля, просто не понял этого сразу. — Если оставишь меня снова — я тебя убью, — негромко говорит он. — Клянусь, я убью тебя. Стид не торгуется и не убеждает. Он тянет Эда за волосы, поднимая его голову вверх и твердо смотрит Эду в глаза. — Не оставлю. И Эдвард Тич, ужасающий Черная Борода, не знающий пощады и не доверяющий никому пират, верит этому человеку без раздумий.