Выжившие (The Survivors)

Часть третья

      Мотель «Харбинджер» на самом деле отвратительная постройка, стоящая посреди мерзкой глуши. И если бы Лора не знала ничего лучше него, она бы подумала, что Трэвис издевается над ней. Он, конечно же, не издевался. Это не какое-то «иди на хуй» или «я же тебе говорил», застрявшие на задворках разума. Он может быть краток с ней и неожиданно дерзок временами, но не жесток. Но Трэвис смотрит на изношенную захолустную лачугу, которая выдает себя за мотель, и эту её отвратительную мерцающую неоновую вывеску «ВАКАНСИЯ». Когда Трэвис подъезжает к стоянке — далеко за полночь — и глушит рычащий двигатель, что-то горькое и острое шевелится в его груди, будто металл и яд поднимаются к горлу.       «Мы должны были поехать в чёртов мотель…» — вот, что думала Лора каждый божий день этих долгих двух месяцев в сырой тюремной камере; ей надо было просто сказать Максу, чтобы тот повернул в мотель. Они бы провели ночь, свернувшись калачиком в маленькой дерьмовой кровати со сломанными пружинами, и посмеялись бы над тем, каким жутким был тот полицейский с пятном крови на шее, как в Слэшере; может быть, осуществился бы быстрый раунд занятий любовью («Боже мой, Макс, просто назови это сексом…») прежде чем снова отправиться в путь и прибыть в лагерь в нужный день, поприветствовать своих товарищей-вожатых, насладиться двумя месяцами солнечного света и летнего воздуха и жарить зефир на костре, прежде чем ужасно умереть в бойне вместе с другими, даже не зная, что дьявол их поразил. Почему они не поехали в чёртов мотель «Харбинджер»? Почему Макс не остался на грёбаном острове…       — Ты в порядке? — спрашивает Трэвис.       Лора резко вдыхает.       — Нет, — отвечает она. — Ты?       Трэвис выдыхает через нос:       — Нет. — Ладно, — говорит она и выходит из машины.       Сам мотель был точно такой же жуткий, как они с Максом и опасались, и даже больше; плесень и гниль в углах потолка помещения того, кого называют консьержем, компьютер примерно такого же возраста, как и в участке Трэвиса, несколько потрёпанных экземпляров National Geographic, использовавшихся для тушения сигарет, разбросанных по грязному и липкому полу. Прилавок, полураздавленный таракан, дергающийся на тонком и грязном ковре. Это не самое худшее — хуже всего то, что есть только одна комната (только с одной кроватью — просто их чёртова удача), все остальные забронированы копами, оставшимися на ночь, чтобы закончить документирование резни в «Хэкеттс куори» на следующее утро, и некоторые заинтересованные журналисты, надеющиеся, что бойня станет для них большим прорывом в их местных газетах или на радиостанциях.       Трэвис бормочет что-то о сне в своей машине, на что Лора неожиданно огрызается:       — Не глупи.       Потому что крыша машины была разорвана, а задние сиденья пропитаны кровью Райана; может быть, спать в машине — его вторая натура, но его взгляд кажется затравленным. Так что он вздыхает и следует за ней в комнату, которая чем-то даже хуже, чем кабинет консьержа, но, по крайней мере, это комната с кроватью и туалетом с запирающейся дверью. Лора изумляется, когда Трэвис переступает порог и сразу не пытается схватить подушку, чтобы занять изъеденный молью диван в углу комнаты, потому что он не хуже неё знает, что это будет не более чем формальностью, от которой они так далеки. Ни один из них не хочет провести ночь в одиночестве, он дрожит в своей разбитой машине и смотрит на свой пистолет, она, свернувшись калачиком на старых простынях кровати со сломанными пружинами, тоскует по объятиям Макса. Делить постель — наименьшее из их преступлений.       — Я хотела сказать спасибо, — говорит Лора спустя час тишины, когда становится ясно, что сегодня ночью никто из них не заснёт, лежа бок о бок на слишком маленькой скрипучей кровати со слишком тонким колючим покрывалом, которое они делили между собой. — Для чего…       За то, что не убил её, или того хуже. Ага… аналогично.       — Ты мог бы сдать меня в полицию, — замечает Лора. — Не то чтобы было недостаточно улик, чтобы просто… свалить всю резню на меня.       Трэвис смотрит на подтёки на потолке, его глаза следят за медленно вращающимся вентилятором, который скорее поднимает пыль, — которая, как надеется Лора, не является асбестом, — чем охлаждает тёплый липкий воздух.       — И что бы из этого вышло? — бормочет в ответ он. — Ты единственная, кто понял произошедшее.       Просто потому, что ты знаешь, не значит, что так оно и есть. Тебе известно?       Ага. Она знает. И никому не пожелала бы этих знаний.       — Это то, что следует после всего? — шепчет она. — Когти и зубы, пробравшиеся в мои сны… И я вижу тени в каждом углу… — Нет, — быстро говорит он, поворачиваясь к ней лицом. Они достаточно близко, чтобы она могла чувствовать выдыхаемые им слова на своей коже. — Нет. Только если ты сдашься. — Есть опыт в этом, ага.       Уголок его рта дёргается.       — Немного.       Вы думаете, что всё закончилось? Это ещё не конец.       Лора прижимается своими губами к его губам.       Она должна его ненавидеть. Она не простит ему того, что он два месяца держал её в заложниках. Ей не простят того, что она вырезала всю его семью, но какой смысл в прощении, когда Лора уже доверяет Трэвису свою жизнь? Боже, когда это вообще началось? Это началось, когда он вручил ей дробовик, заряженный серебряными пулями, и сказал, что он не буду останавливать её, пока она собиралась снести ему голову? Но нет, до этого — до этого они были в машине, Райан был без сознания и тихо истекал кровью на заднем сиденье, а она обвила рукой шею Трэвиса сзади, чтобы утащить его вниз, уберечь, когда когти зверя разорвали крышу и тот попытался оторвать голову водителя. Он задыхался от слёз, в голосе было отчаяние, когда звал её по имени, чтобы разбудить, потому что ему нужна была её помощь. Потому что он умолял об этом, несмотря на то, что только что был свидетелем того, как она убила половину его семьи, и единственная причина, по которой Лора была ещё жива, заключалась в том, что он отбросил в сторону осколок зеркала с серебряной подложкой, когда мог бы просто податься вперёд и вонзать его ей в грудь снова и снова, пока она не умрёт.       Но перед этим: вкус крови Трэвиса на зубах, который должен был заставить Лору поперхнуться, но оборотень ещё не выветрился из её организма, потому что пьянящий, насыщенный железный вкус разжёг новую волну голода. Зажёг всё её тело, она чувствовала, что горит, и ей хотелось больше, она хотела его, хотела опрокинуть и взять, и поэтому Лора отпрянула назад, когда снова оказалась человеком. Всё ещё обхватывая зубами его руку. Не из-за страха перед ним и серебряным осколком в руке, а из-за ужаса перед собой и голода, пульсирующего в такт её сердцебиению…       Но до этого: то, как он посмотрел на неё, когда увидел труп своего отца с застывшим ужасом на лице, но всё, что он сделал — это умолял подождать и отказался набить её серебром; его безудержный ужас при виде лица матери испарился, хотя он даже не пытался остановить Лору от побега; как он всего за несколько мгновений до этого умолял всех просто остановиться, успокоиться, потому что он не хотел никого ранить или убить, он никогда этого не хотел, он даже пытался найти грёбаное научное решение для излечения всех заражённых, потому что он не хотел больше крови на своих руках, потому что форма офицера означала что-то для него, потому что он все ещё пытался поступить правильно со своим значком, который он носил, в то время как его семья тащила его всё глубже и глубже в этот колодец.       Нет. До этого. Это было, когда он разбудил её в камере мягким прикосновением к её изуродованному лицу, все его лицо было в крови, а выражение лица было полным беспокойства и сожаления; то, как он спросил её, почему она не сбежала. Потому что она могла, должна была, и поскольку не сбежала, он доверял ей в первую очередь.       Она прижимается к его губам и находит его губы мягкими и тёплыми; вдыхает его мужской аромат, чувствует его твёрдое тело и пульсирующее сердце под её ладонью, лежащей на его груди.       — Лора, — бормочет Трэвис ей в губы, — остановись.       Она делает паузу, отступает.       — Почему?       Он тяжело сглатывает, его глаза скользят по её лицу.       — Это не… — говорит он, хмурясь от неуверенности, или сомнения, или страха, или всего этого. — Я не то, чего ты хочешь.       Они вместе закончили многолетнее проклятие и должны были смотреть на восход солнца с миром в своих сердцах, но вместо этого столкнулись с бойней, которую они учинили, и не испытали ничего, кроме отчаяния. Они убивали друг друга в тысячах других жизней и обнажали свои души и тела друг перед другом в этой. Желание не имеет к этому никакого отношения.       — Как ты и сказал, — говорит она, — мы единственные, кто понимает, — и снова накрывает его губы своими. На этот раз волк в ней вздымается, когда он отвечает на поцелуй; она кусает его губу, чтобы утолить жажду опьяняющего вкуса его крови, но всё, что он делает, — это разжигает её вены, а её влагалище становится влажным. Он кряхтит от боли и кладет одну руку ей на талию, крепко прижимая к себе; она проводит другой рукой по его волосам и хватается за пряди, взмывает вверх и перекидывает одну ногу через него, пока не оказывается верхом на нем, лежащем на скрипучей кровати.       — Подожди, — говорит Трэвис хриплым голосом, как только Лора расправляется с его брюками, и его тело, горячее и настойчивое, оказывается между её бедрами, — у меня нет… нет…       Лора фыркает.       — Я не могу забеременеть, — говорит она. Нет никакого способа узнать точную науку, стоящую за этим, но она почти уверена, что для этого нет сверхъестественного способа исцеления: укус оборотня, возможно, исцелил ее покрытое шрамами лицо и отсутствующий глаз, но это были травмы, а не состояние, с которым она родилась. — Тебе не показалось странным, что тебе не пришлось идти и покупать мне тампоны все то время, пока ты держал меня взаперти?       Челюсти Трэвиса сжимаются, потому что нет, конечно, он типичный мужчина. Конечно, есть и другие причины нуждаться в защите, но она чиста, а Трэвис явно не был ни с кем слишком много лет. Преимущество того, что он более чем в два раза старше её, заключается в том, что он не кончает от малейшего прикосновения — бедный, милый Макс иногда не позволял ей приблизиться к своему члену, пока он не заставит её кончить хотя бы дважды своими руками и ртом, потому что в ту секунду, когда он наполнял её, обычно кончал второй раз. Руки Трэвиса сжимаются на её талии, когда она опускается на всю длину его члена в едином плавном скольжении, его кадык подпрыгивает, когда она наполняется им до рукоятки.       Это медленно и срочно. Это жестоко и удивительно нежно. Это худший и лучший секс, который у неё когда-либо был. Трэвис нуждается в этом так же сильно, как и она, в напоминании о том, что они здесь, они выжили, они живы. В тысячах других жизней они, вероятно, убивали друг друга и умирали вместе, но в этой они первые, кто по-настоящему узнал друг друга. Её бойфренд мёртв, и его труп ещё даже не остыл, но Лора Кирни, которая собиралась поступить в аспирантуру по ветеринарии, Лора, которой не пришлось латать собственный вырванный глаз и шрамы на лице, Лора, которая не держала пистолет перед полицейским, затем устроила буйство в его доме, подпитываемое оборотнем, и выстрелила в лицо старухе — Лора Кирни умерла вместе с Максом.       Ей не нужно кончать, но она удивляется, когда это всё равно происходит, быстрое наполнение и мягкое высвобождение, не сногсшибательное и не умопомрачительное, а достаточно приятный прилив тепла и эндорфинов. Она вздрагивает, её пальцы запутались в его волосах, и Трэвис следует её примеру, пульсируя внутри неё и низко постанывая у её ключицы.       После этого они держатся друг за друга, её рука поглаживает его спину по диагонали когтистых шрамов, которые тянутся от подмышки до талии — кто из его проклятых членов семьи сделал это с ним, гадает она, брат, племянник или племянница. Единственные трое, о которых он, казалось, по-настоящему заботился, — и он касается правой рукой левой стороны её лица, скользя большим пальцем по коже, где раньше были её отсутствующий глаз и рваный шрам.       — Кстати, тебе следует сменить пароль на своем компьютере, — говорит Лора. Подходящая тема для разговора в постели…       Трэвис хмурится.       — Какой? Почему? — Потому что ты не должен использовать свой день рождения, — упрекает она. — Это наихудший пароль, который ты мог выбрать, его слишком легко вычислить. Ты даже не бумер, у тебя нет оправдания такому небрежному отношению к кибербезопасности.       Он вздыхает, но уголок его рта дёргается вверх.       Они засыпают в этих объятиях. Она приятно ноет в его руках, и его мускулы кажутся мягче, как будто многолетнее напряжение ослабло только на одну ночь, лишённую когтей и зубов на краю её сна без сновидений; к тому времени, когда она просыпается, солнце взошло, и в каждом углу комнаты больше нет теней.       Они не разговаривают — зачем им сейчас слова? Они одеваются и выезжают из мотеля в синхронной тишине, пьют плохой кофе на заправке и слушают радио, пока он едет в место, которое она не знает, но может называть его домом, потому что теперь все по-другому.       Это долгое путешествие. Она развлекается тем, что рыщет в его машине, открывая столько крышек, до скольких может дотянуться, пока Трэвис безмолвно раздражается. Внутри бардачка со стороны пассажира есть папка, заполненная газетными вырезками и рукописными заметками обо всём, от слухов о вампирах до наблюдений Бигфута, от упырей и деревень с привидениями до кораблей-призраков и бойни, произошедшей несколько лет назад на горе Блэквуд, о которой он написал. «Вендиго?» — карандашом рядом с вырезкой из статьи. Лора помнит, что Трэвис сказал ей той ночью в камере, стоя спиной к ней, — он говорил о проклятии и своей семье, искал способ положить этому конец. Он пытался проследить происхождение проклятия — кто укусил Сайласа? И не только это — он копался во всем этом безумном дерьме, как будто ему не хватало забот с семьёй.       — Мы уже близко, — говорит ей Трэвис. Она поднимает взгляд и видит перекресток — прямо к съезду, и через час она снова окажется в крошечной квартирке, которую делила с Максом, теперь уже без Макса. — Притормози, — говорит она вместо этого.       Трэвис хмурится, его глаза на мгновение перебегают с дороги на неё.       — Почему? — Просто притормози.       Он останавливается и глушит двигатель.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит он, кивая на папку в её руках. — Это того не стоит, Лора. Поверь мне. Это не так. Ты ещё молода, у тебя вся жизнь впереди. Ты не должна позволять этому поглотить тебя.       Поэтому он хочет, чтобы она отпустила его? Чтобы она не стала такой, как он? Она пытается представить себе возвращение к своей нормальной жизни до того, как всё это произошло — пойти в аспирантуру, как она планировала, изучать ветеринарию и помогать любимым домашним животным, животным в зоопарке и вымирающим видам. Место в её жизни в форме бойфренда, которое занимал Макс, возможно, однажды сможет наполниться новой любовью, которая никогда не сможет понять, через что она прошла. Брак, домашняя собака, ипотека, усыновленные дети, застой в карьере, ужасный развод, когда её партнер расстраивается из-за того, что не может её понять, и злые отчуждённые подростки, которые возмущаются тем, что их мать никогда не посещала терапию — от этого её просто тошнит. Подумать только.       — Ой ли? — отмахивается она. — А ты что собираешься делать? Прокрадываться обратно в свой заброшенный участок и каждую ночь пялиться на свой пистолет, пока не станет беспокойно, и либо нажать на курок, либо возвращаться в патруль каждое полнолуние, потому что ты не можешь отпустить его?       Губы Трэвиса плотно сжимаются.       Лора качает головой.       — Я не могу вернуться к той, кем была когда-то, Трэвис. Ты же знаешь, что я не могу. — Ты даже не собираешься пытаться?       Конечно, она могла бы попробовать. Может быть, это не закончится слезами. Но Лора в глубине души знает, что её жизнь никогда не будет прежней. То, через что она прошла — то, с чем Трэвис жил шесть лет, — это то, что никогда не отпускает. Она указывает на папку:       — Это еще не конец.       Он закрывает глаза и качает головой, потом заводит двигатель и снова выезжает на главную дорогу.       — Собирался проверить эту деревню, — говорит он, указывая на статью, которую она открыла, о пожаре, привидениях и автобусе с пропавшими туристами. — Это прямо, если мы не будем сворачивать на следующем повороте.       Другими словами, последний шанс на нормальную жизнь. Но его глаза — они говорят о другом. «Помоги мне, — умолял он её. — Помоги мне. Мы можем помочь тем, кто ещё жив».       То, что вас не убивает, делает вас сильнее или что-то ещё. Они выжили по какой-то причине. Не может быть, чтобы всё было напрасно.       — Что ж, офицер Хэкетт, — говорит Лора. — Поедем проверим ту деревню.       Трэвис не то чтобы улыбается, и она не то чтобы улыбается в ответ, когда они переглядываются.       — Конечно, мэм, — отвечает он. Их души обнажились между ними.