Выжившие (The Survivors)

Часть вторая

      Вы думаете, что это конец? Это ещё далеко не он.       Не конец, пока не расставлены точки над «i» и не поставлены галочки, так всегда говорил отец Трэвиса: «Доделывай начатое, сынок, иначе никто тебе ни в чём не поверит». Вот почему, даже когда он разбит, и тяжёлые тучи закрывают всё небо, когда солнце встаёт над кровавой резней, — последней местью Элизы — машина Трэвиса с разорванной крышей, наполовину сломанными тормозами и разбитым, окровавленным капотом, которым он врезался в Белого Волка под полной луной, Трэвис хромает обратно на станцию, чтобы позвать на помощь. Доводит дело до конца.       Приезжает полиция из соседнего участка. Половина заполнила станцию, вернув её к жизни после почти шести лет мертвенной тишины. Другая половина направляется к каменоломне, чтобы задокументировать место происшествия, потушить пламя и забрать тела, а затем устроить допрос выжившим. Трэвис делает все возможное, чтобы защитить Лору от этого. Она ничего не видела, говорит он им. Он нашел ее в лесу, одну в поисках своих друзей. Это была трагедия. Больше ничего.       Его не считают свидетелем. Только не он, не шериф Трэвис Хэкетт, единственный полицейский, согласившийся работать на станции Норт-Кил, когда все остальные бросились бежать после смерти Хэнка и цирка уродцев. Трэвиса, отравленного проклятием Элизы и гнилью секретов клана Хэкеттов. Не шериф Трэвис Хэкетт, который только что потерял всю свою семью в пожаре, когда пытался помочь кучке глупых вожатых.       Это продолжается далеко за полночь, пока глава округа, наконец, не отводит Трэвиса переговорить тет-а-тет — в свой кабинет. Он ничего не говорит о пустых бутылках из-под выпивки, сложенных в углу, или о печальной маленькой койке, где тот провёл большую часть своих беспокойных ночей, или о доске с газетными вырезками о наблюдениях связанных с оборотнями и пропавшими людьми, о которых Хэкетт слишком много знает.       — Смотри, — бормочет она. — Я знаю, что здесь творится — с тех пор, как шесть лет назад вспыхнул пожар, уничтоживший это шоу уродов. Я не знаю всех тонкостей ситуации в «Хэкеттс Куори», но мне известно, что ты, Трэвис, следил за всеми и всем здесь, как мог.       Нет, если бы он делал свою работу, он бы арестовал всю свою семью много лет назад, но хороший мальчик защищает свою семью.       — Но это… Это плохо, Трэвис. Очень плохо. Ребята в лесу… мы знаем, что это было не нападение медведя, и точно не они сами это с собой сделали. Я вижу по твоим глазам, что это не так. Даже не заводи меня насчёт того, что, чёрт возьми, что-то случилось с твоей машиной — нет, я не хочу знать, — добавляет она, поднимая руку, когда Трэвис пытается заткнуться в свою защиту. Наглая ложь о медведе или низко висящем дереве, ветка или ещё какая хрень… Не убедительно и глупо. — И в ту же ночь твой дом сгорел дотла?       Он ощутил заметный привкус пепла где-то в горле, вставший комом и мешающий дышать полной грудью.       Та только качает головой.       — Трэвис, мне очень жаль, ты прошел через настоящий ад прошлой ночью, но я думаю, пришло время напомнить тебе, что в конце дня ты сдашь мне полицейскую форму и значок шерифа… — поведала она и умолкла, наблюдая за реакцией. Трэвис молчал, она продолжила: — Я должна знать — такое повторится?       Вы думаете, что всё закончилось? Это не…       Сайлас мертв. Сайлас мертв, и проклятие снято, но у Трэвиса есть лагерь, полный мертвых вожатых, и сгоревший дом, в котором погребены кремированные останки всей его семьи — самая большая цифра смертей в Норт-Киле за шесть лет, превышающая жертвы пожара в «Харум Скарум». «Удовлетворит ли это Элизу? — задаётся он вопросом. — Будет ли достаточно крови, умывшей землю его семьи прошлой ночью, чтобы утолить ярость и горе ведьмы, которые задержались в материальном мире ещё на долгое время после её смерти, чтобы отравить землю?»       Ведьма из каменоломни Хэкеттов — дурацкая история о привидениях, рассказанная во время жарки зефира в любимом летнем лагере его брата, чтобы напугать детей. Вот и всё, чем она должна была быть — история, которую, как он думает, он всегда считал правдой. И это правда не было байкой у костра, потому что Трэвис уже имел дело с половиной своей семьи, превращающейся в кровожадных зверей каждое полнолуние и теряющей сон из-за тел, которые его папа заставил Бобби сбросить в озеро, чтобы скрыть улики. Он был там каждое полнолуние, выискивая Сайласа, но также присматривая за глупыми ни в чём неповинными детьми, которые могли оказаться под перекрёстным огнём — за этими путешественниками, за этим журналистом, вроде Лоры и Макса, которые не поехали в чёртов мотель «Харбинджер», как он наказал им.       Сайлас может быть и мёртв, но нет, это ещё не конец. Это никогда не закончится. Не для Лоры.       Не для него.       Но могло бы. Если б он просто остался в родном доме и позволил дыму наполнить его лёгкие, а огню поглотить плоть…       — Нет, — говорит он хрипло. — Нет. Это… теперь всё кончено.       Шериф не выглядит убеждённой, но она хватает его за плечо и кивает.       — Мы позаботимся об информировании семей вожатых. Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь из наших сопроводил мисс Кирни домой…       — Нет, — снова говорит Трэвис, слишком быстро, чтобы обдумать. — Я могу это сделать. — Трэвис, вся твоя семья только что умерла, — говорит шериф. — Никто из нас не ожидает, что ты сделаешь это. Занять некоторое время. Это порядок. — Мэм, при всем уважении, теперь у меня есть обязанность позаботиться.       В конце концов, он держал здесь Лору в плену два месяца. Меньшее, что он может для нее сделать.       — Я провожу Лору в целости и сохранности, — заключает Трэвис.       Хотя ему приходит в голову, что он даже не знает, где для нее «дом». Ему не терпится поговорить с ней.       — Если ты уверен. Береги себя, Трэвис.       Ага. Конечно. Береги себя.       Когда наконец все мигающие огни постепенно исчезают и солнце начинает опускаться за полотно дыма, всё ещё окрашивающего небо; он снова один в забытом всеми участке, а Лора с тяжелыми и измученными глазами сидит за полуразвалившимся столом. Другие, вероятно, приняли её за хрупкую и беспомощную травмированную молодую девушку — травмированную, может быть, но хрупкую и беспомощную? Даже в этом состоянии Трэвис видит в ней того, кем она является: хищником, который нападет и загрызёт без пощады и раскаяния, если его спровоцировать.       — Вот и всё, — шепчет она поникшим голосом и отстранённо смотрит в никуда, когда Трэвис подходит ближе. — Да, — говорит он, садясь рядом с Лорой. — Дело закрыто.       Больше её не побеспокоят. Может быть, средства массовой информации будут время от времени пытаться взять интервью у единственного выжившего в резне в карьере Хэкеттов, а через десять лет местные газеты могут опубликовать юбилейный некролог. Это станет сенсацией в ​​том занудном подкасте Bizarre Yet Bonafide, который ведут два идиота с плохими радиоголосами, неприятные сенсации для всех двенадцати своих подписчиков — это единственная причина, по которой Трэвис никогда не отправлял письмо с просьбой прекратить вводить людей в заблуждения своими байками. Для них это был бы эффект Стрейзанд на практике, привлекающий внимание к чему-то, на что в самом начале не обращали никакого внимания.       Он трёт лоб, ничего не делая, чтобы облегчить боль.       — Я отвезу тебя домой, — говорит он. — Где я могу тебя высадить? У тебя есть… ммм… друзья, семья?.. — О, — усмехается Лора, — теперь ты, блять, спрашиваешь, — отрезает она. Кровь на зубах красуется в лунном свете, падающем из незакрытого окна. — До того, как ты запер меня на два месяца, тебе не приходило в голову, что у меня могут быть люди, которые будут по мне скучать?       Конечно, приходило. Просто было легче не думать и не волноваться об этом, пока не было причин на то. Целых два месяца никто не заметит. Ему нужно было время. Время сдерживать, скрывать и разгадывать — время найти способ вылечить Калеба, потому что охота на Сайласа была таким безнадежным делом.       Однако Лоре это оправдание не понравится, поэтому Трэвис успевает её перебить:       — Послушай, я… я знаю, что поступил неправильно. Я просто пытался защитить вас двоих… — Да, Макс тебе очень благодарен, — рявкает она.       Он закрывает глаза, но всё, что он видит, это разорванное и изрезанное тело Макса, обескровленное до последней капли, ещё одна жертва неистовства Калеба в лагере.       — Все эти смерти — Райана и Макса, и всех этих гребаных тупых детей, которые просто хотели провести последнюю веселую ночь в лагере, эти смерти на твоей совести, Трэвис! Ты и твоя чёртова семья с её чёртовыми секретами — всё, что тебе нужно было сделать, это рассказать мне и Максу правду той ночью!       Всё не так…       — Как будто ты бы поверила мне! — огрызается Трэвис.       Она вскидывает руки — Трэвис даже не вздрогнул — и замечает, что он поворачивает голову в сторону, чтобы смягчить удар, которого так и не последовало. Лора ничего не говорит, слишком занятая подпиткой своего горя и ярости, словно разжиганием пламени.       — Ты мог бы сказать, кто ты такой! — горькие слёзы медленно катятся по щекам. Она плачет. — Всё, что тебе нужно было сказать, это то, что ты брат Криса, ты знал, что его там нет, и что он не получил сообщение. Что-то такое — потом два грёбаных месяца здесь, в участке, ты просто держал меня и Макса, как домашних крыс в клетках. У тебя было два месяца, чтобы рассказать нам, что, чёрт возьми, происходит, и ты этого не сделал, так ты серьёзно думал, что мы просто будем бездействовать?       Он может крикнуть в ответ тысячу оскорблений, но ничего в прошлом, увы, не изменится. Ему не нужна какая-то победа в споре.       Он резко вдыхает и сжимает губы, кивает и говорит:       — Ты права. — Это сбивает её с толку.       «Забавно, — думает он, — я не боялся её, когда она прокладывала себе путь через мою семью — даже когда Лора повернулась и швырнула меня через полкомнаты прямиком в зеркало».       — Нет, ты права. Я… я хотел бы вернуть всё назад, сделать все по-другому… — Как? — рычит она, сначала сбитая с толку его поведением, чтобы остановить свою тираду. Затем что-то озаряет выражение её лица, и глаза сияют золотым, идентифицируя Трэвиса больше не как угрозу, а как свою добычу, и губы изгибаются в ухмылке либо отвращения, либо жалости, либо всего сразу. — Вы… деэскалируете? Господи Иисусе, Трэвис, я тебе не грёбаная мать! В чём дело? Ты действительно боишься меня. Теперь, когда я вышла из клетки? Макс был прав, ты не такой крутой…       Она снова поднимает руку, только для того, чтобы получить доказательство обвинения, но на этот раз — на этот раз её волчьи глаза замечают, как он вздрагивает. Она замолкает, рука опускается, и на лице Лоры остаётся только жалость.       Хорошо. Хорошо. Достаточно унижений, достаточно соли на рану в один день. Он медленно встаёт, не встречаясь с ней взглядом, и уходит, направляясь вверх по лестнице, глаза Лоры тяжело и хищно смотрят на его спину с каждым шагом, который он делает, один за другим, пока не оказывается в безопасности в комнате отдыха.       Смерть Калеба сломила Трэвиса, но именно поздравительная открытка от матери заставила его жаждать забвения. Она легко сминается в его кулаке, слова матери складываются в голове сами по себе: «Ты хороший мальчик». Так же бесполезны, как и дешёвый картон, на котором они написаны.       Затем он откашливается и плюхается за стол, чтобы разгладить открытку своими трясущимися руками, потому что это всё, что у него осталось от мамы. Он ничего не забрал из дома, никаких фамильных реликвий, которые никогда ничего для него не значили, но их потеря внезапно пронзила его грудь болью. Он не осознавал ранее, что когда-то подобное почувствует.       Это был единственный способ. Это был единственный способ сохранить всё это в себе. Единственный способ для Лоры быть в безопасности, освободиться от проклятия — он обязан ей этим, по крайней мере, обязан ей её свободой. Не только из-за вины или обязательства, но потому, что он не знает, где повернул не туда и стал дорожить Лорой.       Почему ты не сбежала? У неё была прекрасная возможность — она могла бы удрать оттуда, угнать машину, чтобы поехать за помощью, — но она ответила на его замешательство вызовом: ей нужно закончить это, что бы это ни было. В тот момент он более чем уважал ее. Он думал — надеялся, — что она может стать спасением его семьи. Он думал, что это что-то вроде судьбы, не то чтобы он даже верил в нее, даже не был уверен, что все еще верит в Бога после всего этого, но он думал, что может верить в нее. Просто ему повезло, не так ли? Держать в своей камере не только выпускника колледжа с медицинским образованием, но и собирающегося заняться ветеринарией. Если бы кто-нибудь догадался —       Если. Ебать, если.       Он должен ненавидеть ее. Он никогда не простит ей убийства большей части его семьи, а она не простит ему того, что он держал её в заложниках два месяца, но какой смысл в прощении сейчас? Она не может ненавидеть его больше, чем он уже ненавидит себя.       Это худшая стадия трагедии, не так ли? Не сама трагедия, потому что, по крайней мере, тебе есть чем заняться. Это все моменты, которые приходят после, все сценарии, которые вы можете пересмотреть и пожалеть и пожелать, чтобы вы сделали что-то другое. Может быть, если бы он был умнее, если бы он поговорил с Лорой раньше, доверился ей, у него все еще были бы два брата, племянница и племянник, которые не заслужили ничего из этого, может быть, он не был бы одинок в этом мире. комната отдыха со своей скомканной открыткой на день рождения с насмешливыми словами его мамы и его пистолетом со снятым предохранителем на столе рядом с ним, его висок уже предчувствует давление ствола.       Сколько раз он был здесь, уставившись на свой пистолет, потягивая дешевый виски? По крайней мере, раньше у него была причина продолжать, проклятие, которое нужно покончить, и семья, которую нужно освободить, потому что семья — это самое главное, так говорил ему его отец — ты старший, Трэвис, ты должен защищать твою семью, это самое главное в мире, единственное, что у тебя есть.       А теперь они все ушли. Спрыгнул на дно колодца, а мертвый груз все ещё на конце веревки, и его тянут вниз вместе с ними.       Он не слышит, как входит Лора, пока она осторожно не зовет его по имени. Он не двигается, даже когда она протягивает руку, чтобы дотронуться до скомканной поздравительной открытки.       — Трэвис, — бормочет она, ее глаза устремляются к пистолету, в воздухе витает незаданный вопрос.       Он качает головой и тянется к пистолету, чтобы снова поставить его на предохранитель.       — Я не… — он запинается, лжёт, с трясущимися руками и бьющимся сердцем, возвращая пистолет в кобуру. — Если бы я… если бы я был… я бы остался в чёртовом доме, если бы собирался…       Он бы тоже позволил огню поглотить его, шесть лет, а Сайлас мертв, и единственное, что он мог показать, это восемь убитых детей и всю его семью, уничтоженную за одну ночь. Так почему, чёрт возьми, он просто не стоял там и не умер вместе с ними? Для чего всё это было? В чём был чёртов смысл…       — Где твой значок?       Она только сейчас заметила? О чём она, блять, думает? Он стоял тогда над телом своей мамы и сорвал значок со своей груди, бросив в огонь. Если он уцелеет, то превратится в ничто иное, как в почерневшую металлическую шелуху. Шутка. Потому что он — Трэвис — такой. Он ебаная шутка, кусок дерьма, ублюдок. Ты хороший мальчик, Трэвис, плохие мальчики не защищают свою семью.       — Трэвис. Они покинули этот мир…       Потому что Лора самостоятельно убила половину из них. Он смотрел, как она выстрелила в лицо его матери, снеся добрую половину лица. Видел, что она тяжело дышит, а глаза горят золотым голодным блеском, сверкающим ещё с того момента, как она свернула шею его отцу. Если бы не она, Крис не вырвался бы на свободу и не растерзал Бобби, а затем не оказался бы на линии серебряного огня обречённого мальчика. Он должен ненавидеть её. Он ненавидит её. Он мог бы убить её этим осколком стекла, но не смог, не смог. Он может убить её прямо здесь и сейчас, чтобы отомстить, но не сделает этого, потому что не защищал своих родных. Потому что видел, как она их убивала. Их всех, и всё, что он чувствовал — было облегчение.       «Ты можешь отпустить верёвку. Тебе не нужно спускаться с ними». Её рука обхватила его затылок. Точь-в-точь как тогда, когда они были в машине, и когти зверя разорвали крышу, чтобы оторвать Трэвису голову… Ей не нужно было этого делать, ей не нужно было спасать его, ей не нужно было сплачиваться с ним. Несмотря на всё, что он сделал с ней и через что заставил пройти. Лора не должна быть здесь… Он зажмуривает глаза.       — Ты наконец можешь их отпустить.       Он всем телом наклоняется вперёд, закрывает лицо руками и плачет.       Ему кажется, что он плачет уже шесть лет, но когда слёзы наконец останавливаются и он может посмотреть на станционные часы, которые всегда становятся, потому что Трэвис забывает поменять батарейки. Прошло всего пять минут.       — Прости, — бормочет он, вытирая лицо грязной манжетой рубашки. — За то, что плачешь? — спрашивает Лора, наконец убирая руку. Задняя часть его шеи теперь кажется холодной, даже без касаний. — Я удивлена, что ты не проводил каждый день своей жизни в течение последних шести лет в слезах.       Не было на это времени. Слишком занят держанием за конец веревки.       Он потирает рукой уставшие глаза.       — Сейчас уже поздно садиться за руль, — говорит он. — Я отвезу тебя туда, куда тебе нужно утром.       Лора фыркает.       — Если я застряну с тобой на всю ночь, тебе нужно принять душ. Ты чертовски воняешь. — Ты сама не благоухаешь, как маргаритка, — замечает Трэвис, но соглашается — от него воняет кровью оборотня, пеплом, потом и горем. Он спускается в душ, раздевается и включает обжигающе горячую воду. Кожу жжёт, и он трёт руками её ещё сильное, пытаясь выжечь воспоминания, позор и боль. Он пускает воду на свои волосы, на лицо, затем поворачивается, открывает глаза и… — Боже, блять, — начинает он, почти соскальзывая назад и врезаясь в стену, потому что Лора стоит прямо там и, блять, смотрит на него.       Она поднимает брови.       — Подвинься, — говорит Лора и начинает раздеваться. — Что ты делаешь? — спрашивает Трэвис, отводя взгляд. — Как ты и сказал, — возражает Лора. Краем глаза он видит, как она бросает плохо сидящее, порванное платье и изорванные остатки лифчика на грязный пол. Отшвыривая свёрток в сторону она приближается, не оставляя ему другого выбора, кроме как смотреть ей прямо в глаза. — Я и сам не до конца чист. Так что жди своей очереди. — Я уже раздета, а в этом душе только десять минут будет поток горячей воды. Подвинься. Что это, какая-то ебанутая игра? Расплата за месяцы, которые она потратила на обыски, пытаясь заставить его чувствовать себя некомфортно? Загоняя его в угол, когда он голый, и ему некуда идти и некуда смотреть? Он уже был в её власти. Дважды. Не то чтобы он считал… Трэвис держал глаза опущенными в тот момент, когда Лора поняла, что она была полуголая, и вся в крови. Они были в доме его семьи, и она попросила какую-нибудь чёртову одежду, лишь бы не светить голым телом перед незнакомцем — но, кажется, теперь это её не беспокоит.       Теперь она разделась и на ней нет ничего, кроме вызова в глазах. Было бы легко позволить его глазам скользнуть вниз, но в голове всё ещё твёрдо стоял образ матери. Он неотрывно смотрит на Лору, её глаза сияют золотом в мерцающем свете флуоресцентных ламп, с голодом, который разжигает его вены. Трэвис невольно вспоминает кровь на её зубах и задаётся вопросом, действительно ли оборотень оставил её.       Он отодвигается.       Она подходит ближе, сдерживая вздох, когда горячая вода касается её кожи. Вода стекает, смывая кровь на их коже и смешиваясь в водовороте красного цвета, чтобы смыться в канализацию. Если бы только всё остальное, — последние шесть лет, два месяца и ночь кровопролития, — можно было смыть с такой лёгкостью.       — Стой спокойно, — приказывает Лора. Он подчиняется. Она медленно тянется к его шее и использует воду, чтобы смыть запёкшиеся пятна крови с его кожи. — А теперь повернись. Руки на стену.       Трэвис поднимает бровь.       — Серьёзно?       Только маленькая, с оттенком сарказма, и она едва достигает ее глаз, но это все еще первая настоящая улыбка, которую она подарила ему за все время, что они знают друг друга.       — Я слишком устала, чтобы спорить.       Он поворачивается и упирается руками в плитку, чтобы обнажить к ней спину, позволяя воде стекать по его шее и плечам. Лаура берет мыло и намыливает его кожу под горячей струей, чтобы очистить его от крови, пепла и позора шестилетней давности. Она лишь ненадолго задерживается на старых, выцветших шрамах от пряжек на его коже, реликвиях детства, которое он давно похоронил и сжёг дотла вместе со всеми членами своей семьи. Дольше — на глубоких, зазубренных следах от когтей, которыми усыпан левый бок. Под мышкой, к правой стороне его талии, и заботится о том, чтобы её руки не блуждали где-то в неуместных местах, но, Господи, он уже обнажил перед ней свою душу, тогда она вторглась сюда. Не то чтобы им есть что скрывать друг от друга…       «Боже, помоги мне», — думает Трэвис. Он растерялся из-за неё. Он наклоняет голову вперёд, чтобы упереться в плитку, и стоит с закрытыми глазами, растворяясь в ощущении рук Лоры на своей спине.       — Было бы действительно неправильно с моей стороны сказать: «Не роняй мыло» прямо сейчас? — вдруг говорит Лора.       Он задыхается от смеха.       — Да, это так.       Он прижимается лбом к кафельной плитке и прислушивается к звукам бегущей воды и звукам умывания Лоры. В какой-то момент их дыхание гармонирует — медленное и ровное, глубокое и идеально синхронизированное. Она как будто ждёт, когда он обернётся, чтобы признать странную энергию, усиленную паром, бушующим между ними…       Затем Лора ругается, и он дёргается, когда вода становится ледяной.       — Бля, — шипит он, нащупывает краны и выключает их, и если раньше все было неловко, то сейчас точно стало. Он не смотрит на неё, просто подходит и берёт одно полотенце с металлических вешалок, чтобы обернуть его вокруг талии, и бросает другое в её сторону. — Уже поздно, — кричит он через плечо, вытираясь. — Тебе следует немного отдохнуть. — Нет, — отвечает Лора. — Я не проведу ещё одну чёртову ночь на этой станции.       Справедливо.       — Я знаю одно место, — говорит он.