Барон Самеди

***

Грязь — Я ненавижу людей

      Серая плитка усеяна старыми прилипшими к ней жвачками, что от времени почернели, пожелтевший вентилятор громко тарахтит поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Невысокий парень, одетый в черную большую худи, в которой буквально тонет, и кепку такого же цвета, ходит между немногочисленных рядов, держа в руке металлическую корзинку, складывая в нее более-менее дешевые продукты. Юнги кидает в корзину пачку недорогих макарон, пару консервов с томатным супом, безвкусные сосиски, которые будут лежать в самой заднице холодильника и вспомнит он о них лишь тогда, когда срок годности полостью истечет, упаковку яиц и пару огурцов с помидорами. Стоя у кассы, Мин стучит по прилавку тонкими пальцами, пока старенький мистер Ли, пробивает продукты и складывает все в бумажный пакет. — Будьте добры еще пачку красных Marlboro. Продавец смеряет паренька грустным взглядом, но пробивает пачку. Мистеру Ли жалко молодого парнишку, что гробит себя, но отказать ему в таком простом удовольствии, как пачка сигарет, не может, пусть лучше балуется этим, чем героином. Порывшись в карманах потертых черных джинсов, Юн достает смятую двадцатку и протягивает продавцу, попрощавшись, покидает магазинчик. Остановившись около деревянной лавочки, парень поднимает голову и видит светлеющее на горизонте небо, он достает из правого кармана зажигалку и сняв пленку с упаковки сигарет, достает одну и прикуривает, медленно затягиваясь, наполняя дымом легкие, а после выдыхает и смотрит на то, как он рассеивается в воздухе. Подхватив пакет одной рукой снизу, а второй поддерживая его поперек, парень идет по дороге, которую освещают парочка, еще целых уличных фонарей. Он идет меж серых пятиэтажек, во многих окнах которых, уже горит свет, а значит большинство уже встали и собираются на свою ненавистную работу, за которую платят гроши, но ничего лучше они найти не могут. Подходя к своему дому, Юнги замечает красные и синие вспышки света, что сменяют друг друга. Что на этот раз? Полиция или скорая? Будучи уже около подъезда, Мин встречает кудрявого черноволосого парня, что стоит и курит, опираясь о стену, обклеенную различными объявлениями, что смотрит не отрываясь за санитарами и полицией, что переговариваются между собой. — Что на этот раз, Тэ? — Спрашивает Юнги, ставя пакет на асфальт. — Опять передоз, — выдыхает сизый дым, — эх, а ведь я его знал, Минхо был старшим братом одного из моих малых в школе. Славный парень, жаль жизнь ебала во все щели. — Стряхивает пепел с сигареты. — Она нас всех ебет на сухую. — И то верно, — кривя губы в ухмылке отвечает Ким, — ты сегодня снова в клубе? — Да, сегодня какие-то важные клиенты будут, ну Чимин так сказал, так что придется выйти пораньше, чтобы нормально подготовиться, может побольше нала сорву, а то у бабули лекарства закончились, а эти цены задрали, так что у меня нет выбора кроме как жопу надорвать, но деньги достать. — Я слышал он вернулся в город. — Тихо говорит Тэ и смотрит из-под челки на друга. Он. Каких-то две жалких буквы, но даже от них у Юнги мороз по коже, сердце начинает учащенно биться, а легкие склеиваются словно два листка бумаги, отказываясь пропускать кислород. Каждый в Сан-Касо его имя знает, как же Барона не знать? Вернулся. Слишком рано. Юнги не готов. У него только начали заживать багровые метки на бледной коже, коими усеяно все тело. Он только начал засыпать без страха, что позади темной фигурой постоянно стоял, только перестали быть вечно красными от слез, глаза. Только начало сердце израненное по кусочкам воедино собираться. — Надеюсь ты ошибаешься. — Тихо отвечает Мин и проскальзывает в темноту подъезда. — Я тоже. — Говорит себе под нос Ким поднимая глаза к восходящему солнцу. Не ошибается, но другу на несколько часов мнимую надежду подарит.

***

Sarah Jaffe — Swelling

      Открыв дверь, парень тихо разувается, ставит бумажный пакет с продуктами на пуфик и идет по старому скрипучему полу в маленькую комнатку, в которой лишь железная кровать да деревянный небольшой шкаф. Он аккуратно открывает дверь, молясь чтобы петли не заскрипели и садится на пол у кровати, накрывая своими холодными ладонями теплую, покрытую морщинами, руку. — Опять руки ледяные. — Тихо, но твердо говорит бабуля Мин и смотрит мутноватыми глазами на внука. — Они всегда холодные, ба, — легко улыбается, — я сегодня ночью не приду, у меня смена, к тебе Тэхен зайдет, побудет с тобой. — Я не немощная, сама могу о себе позаботиться, — недовольно бубнит женщина, — ему тоже деньги зарабатывать нужно, а не со мной сидеть. — Ба, не начинай, пожалуйста, ему несложно. Да и не работает он по ночам, я скоро получу неплохие деньги, куплю тебе те хорошие лекарства. — Улыбается. — Ох, милый мой, — вздыхает женщина, — я… — Нет, мы с тобой об этом говорили, я не дам тебе умереть не попытавшись поставить обратно на ноги. Все, я пойду сейчас что-то быстро перехвачу и завалюсь спать, нужно нормально вечером выглядеть. Поцеловав женщину в щеку, он идет на маленькую кухоньку, где и развернутся толком-то негде. Юн ставит чайник на плиту, а потом лезет в шкафчик у раковины и порывшись там, достает упаковку заварной каши. Он вздыхает — не лучшая еда, но не хочет использовать только что купленные продукты.       Накрыв смесь блюдцем, Мин смотрит на золотистые лучи, уже вставшего Солнца, что ползут по стенам, его рукам, отбиваются от блестящего чайника. Сегодня ночью ему придется выложиться на полную, если он хочет уйти из клуба с приличными деньгами, тогда он сможет купить необходимые медикаменты и еще некоторых вещей. Бабушке Юнги всего 70, но та слегла с болячкой, что врачи не смогли вовремя диагностировать, когда лечение было быстрым и относительно недорогим, а сейчас… сейчас все зависит от дорогущих пузырьков, что продаются только в аптеке на центральной улице, которые Мин себе позволить не мог. Бабушка уже смирилась со своим положением и каждый раз внуку говорит, чтобы деньги с лекарств на себя откладывал, накопил и уехал бы куда подальше из города. Но как, Мин не может бросить единственного близкого человека, который у него есть.       Юнги не помнит своих родителей, в их квартирке нет ни их фотографий, ни каких-либо вещей. Его воспитывала бабушка, смогла убедить закончить школу, которую тот порывался бросить, чтобы помогать финансово, поставила его на ноги. Она утирала его горькие слезы, от постели не отходила когда тот болел. Она его семья, его друг, его все. Он не может позволить ей умереть даже не попытавшись выздороветь. Съев смесь отдаленно напоминавшую овсянку с персиком, парень без сил падает на кровать, слыша скрип пружин и заведя будильник на восемь вечера, проваливается в сон.

***

      Резкий звон будильника бьет по ушам, отдаваясь пульсацией в висках, Мин морщит нос и тыкает пальцем в побитый экран смартфона, стараясь попасть по кнопке выключения. Достигнув цели, парень садится на кровати и фокусируя мутный взгляд на окне, за которым уже стемнело, потягивается. Юнги быстро ополоснулся в душе и вернувшись в комнату, натягивает худи с джинсами и выбегает из дома. На этот раз полиция стоит у дома напротив. Картина все та же, для их района это норма, не задерживая внимание, он доходит до подземки с яркой «М» на столбе рядом и спускается в метро.       Людей в вагоне, на удивление, много, так что Юну приходится забиться в дальний угол и быть прижатым к стене чужими спинами, стараясь уловить хоть глоток свежего воздуха. Доехав до своей станции, что расположена в центральном районе он оказывается в свете неоновых огней клубов, дорогих ресторанов, где одно блюдо стоит целую его зарплату, и стеклянных небоскребов, что облака разрезают. Как Мин умудрился выбить себе место именно здесь, он не знает, но благодарен судьбе, что та позволила.       Подходя к черному входу самого дорого заведения Сан-Касо, Юнги проскальзывает внутрь, отчитывается в журнале и проходит в гримерку, где к нему подбегает Сонми, молодая миловидная девушка, и говорит тому быстренько переодеваться в костюм, что в чехле лежит на белом кожаном диванчике, а сама кому-то звонит, сообщая, что парень пришел и сбрасывая, тут же усаживает парня в кресло. Она протирает прохладными влажными ватными дисками его лицо и тонкими слоями начинает наносить тональную основу, когда дверь распахивается и в помещение входит светловолосый парень, который плюхаясь на диванчик, сразу же начинает взволновано говорить. — Юнги, у нас сегодня очень важные шишки будут, подчеркиваю — очень. — Подняв в воздухе указательный палец. — Так что от тебя сегодня требуется максимальная отдача. — Я понял, Чимин. Пак Чимин. Не смотря на то, что парню всего 26, он является управляющим самого элитного клуба города. Именно он разглядел в худом бледном пареньке ту необычную красоту, что теперь того кормит, сделав звездой их заведения. — Сонми, сделай ему акцент на глаза, смоки там или яркие стрелки, моя лисичка должна быть на высоте, правда, querido? — Улыбается Чим. А Юнги даже бровью повести не может, лицо будто онемело, ладошки вспотели, а пульс в ушах стучит. Querido. Обыкновенное слово, но только один человек использовал его так, что у Мина колени подгибались, а тело отказывалось слушаться. Только один человек так его называл, что сразу становилось понятно, кому всецело принадлежит Юнги, пусть и сам он того не желал. — Да, конечно. — Давит улыбку, пока девушка мажет кисточкой по его глазам. — Вот и отлично, — Чимин, казалось, не заметил запинки, — ты выступаешь почти в самом конце после других ребят, я сразу скажу, когда тебе идти. — О, Сонми, ты сотворила нечто, — смотрит на преображенного парня, — все тот же ты, только с выкрученными на максимум достоинствами. Удовлетворенный Пак покидает гримерную, вместе с ним и девушка, а Юнги, сидя в кресле смотрит на себя в отражении большого зеркала, что по периметру подсвечивают белые лампочки. Угольные волосы небрежно уложены, челка легкими волнами спадет на лоб, на губах растушеван винный тинт, а глаза… лисий разрез кофейных глаз подчеркнут черной подводкой, а на веках мерцают блестки цвета шампанского. Весь его видит так и кричит: «бери и трахай». Что же, значит он точно уйдет с приличной пачкой денег. Сидя на черном бархатном диванчике в коридоре, Юн поправляет воротник черной рубашки и портупею на ней, что красиво подчеркивает его хрупкий силуэт. Пальцы замирают на маленьких пуговичках, когда парень слышит от выступивших девушек обрывки разговора, те воодушевленно перешептываются, проходя мимо него. — Дьявол! Поверить не могу, сам Барон Самеди! Самеди. Юнги, казалось, не дышал. Приехал значит. Из оцепенения парня вырывает Чимин, что подталкивает его в сторону сцены. Мин глубоко вдыхает, закрывает на пару секунд глаза и выплывает кошачьей походкой на сцену.

Kaleida — Think

      Юнги плавно двигается в такт мелодии, стреляя глазками в зал, где на мягких диванчиках сидят «кошельки» одетые в самые дорогие брендовые вещи, сверкающие кастомными ролексами на своих запястьях. Парень выгибается у шеста, он гипнотизирует своими движениями, его руки плавно движутся по телу вверх-вниз, оглаживая бедра, талию. Но вся уверенность пропадает, когда он встречается с черными омутами, что смотрят на него в упор, не отрываясь с самого начала. Юнги чувствует, как кровь в венах огнем горит, как взглядом его пожирают, облизывают косточки, как впиваются в молочные ключицы зубами, как снова синяки на коже багровым расцветают, а антрацитовые глаза лишь смеются в ответ. Парень из последних сил заканчивает номер и быстро уплывает за кулисы. Он бежит к гримерке, собираясь максимально быстро переодеться и поскорее смыться отсюда, а деньги он заберет у Чимина в следующий раз. Плевать. Сейчас главное сбежать от черных глаз, чей взор память прокручивает снова и снова, словно заевшую пластинку, но как только Юнги открывает дверь гримерки, он натыкается на препятствие, которое ему не миновать.       Чон Хосок. Чонгукова гончая, которую тот не боится с цепи всякий раз спускать, сидит в его кресле и танто своим играется, прокручивая меж пальцев, губы в ухмылке кривит: — Лисичка, — плотоядно облизывается, а глаза нездорово блестят, — босс соскучился. Соскучился. Мину хочется истерично рассмеяться. Чонгук? Самеди? Скучать? — Нет. Никогда. — Пошел в задницу! — Рявкает Юн. — Я никуда не поеду! Так и передай своему боссу. Парень собирается выскользнуть за дверь, намереваясь убежать, но крепкие руки намертво хватают его поперек талии, не давая удрать. — Ну уж нет, — улыбается, — босс хочет свою любимую игрушку, хочет свою любимую шлюху. Хосок ведет обмякшего парнишку к темно-синему роллсу, открывает дверь и швыряет того прямо на пол, Юн чуть не впечатывается носом в дорогущие лаковые туфли, если бы не вовремя выставленные руки. Он поднимает глаза и встречается с двумя угольками, что смотрят на него с легкой усмешкой. Юнги чувствует, как время остановилось, как под кожей пожар начинается, как глупые бабочки с переломанным тонкими крылышками бьются о ребра, как все, что толстыми бетонными плитами было накрыто да еще и цепями обмотано, вылезает наружу. — Mi querido. Его личный ад воспылал синим пламенем с этой самой секунды, как только с чужих уст сорвалось обманчиво-ласковое обращение.

***

SYML — The war

— Тэхен, — хрипит Юнги, — прошу, просто дай мне лошадиную дозу морфина иначе я сейчас внутренности свои выблюю. — Дурак, ты же откинешься! Сейчас, погоди секунду, я компрессы тебе сделаю и обезбол посильнее дам. Ким суетится вокруг друга, что на его кровати лежит, совершенно без сил, бледный, синяками и укусами весь усыпанный. Юнги с цветом простыней сливается, сухие губы покрыты трещинками, он тяжело дышит и лишь тихо горячие слезы на подушку пускает. Мин позвонил ему в дверь коло пяти утра, тогда сонный Ким обнаружил сидящего на холодном полу, подпирающего спиной стену, Юна. Лохматого и с разбитой губой. Так быстро Тэхен еще не просыпался, он, поддерживая парня под ребра, довел его до своей кровати, снял ботинки, а стянув футболу и джинсы, в ужасе отпрянул, прикрывая рот ладонью — синяки разных размеров были повсюду: на ребрах, груди, ляжках. На шее даже был отчетливый синий след крупной ладони, а на ключицах красовались следы от укусов. Ким тогда чуть не заплакал. — Юнги, дорогой, кто тебя так? — Гладит нежно по угольным волосам, а другой рукой аккуратно мазью каждый синяк покрывает. — Ты не поверишь. — Тихо говорит, а после грустно улыбается. — Чон Чонгук. — Барон?! — Расширяет глаза шокированный Ким, — пиздец… за что. — От большой любви, в клубе у Чимина меня снял, бабки бешенные заплатил. Привез к себе в апартаменты и с порога накинулся. Господи Тэхен. — Дрожащим от подступающей порции слез, голосом говорит Юнги. — Я рядом, я с тобой. — Сжимая чужие ладони своими теплыми, успокаивает. — Он просто монстр, — сипло говорит, — он брал меня на всех поверхностях, он делал все, что только хотел, а когда я попытался вырваться, приставил к виску пистолет и сказал, что он за меня заплатил, а я, как порядочная шлюха, должен быть покорным и позволять делать с собой что угодно. — Мин уже рыдает, захлебываясь собственными слезами. — Господи… — Тэхен обнимает друга, стараясь разделить его боль. — Я никогда так сильно не ждал утра, а когда солнце наконец появилось на горизонте, сперма уже стекала по моим бедрам, макияж поплыл, оставляя под глазами черные разводы, он повернул меня за горло к себе лицом и скривился, будто видит перед собой нечто ужасное, — всхлип, — сказал, «какая же ты жалкая продажная шлюха, посмотри на себя, на свое опухшее от слез лицо, когда ночью твоя глотка принимала мой член, querido, личико было как с полотен Микеланджело. Чтобы в следующий раз было так же, не люблю трахать грустные, залитые слезами и соплями, мордашки. А теперь — выметайся.» И выкинул меня на улицу. Вот я и приполз к тебе, в липких от спермы штанах, не мог же я к бабушке в таком виде заявиться. — Слезы катятся бусинками из красивых глаз. — Блять, у меня нет слов чтобы описать насколько я зол на этого ублюдка, за то что он с тобой сотворил. — Тэхен, — смотрит глазами полными стараха, — он сказал, что будут еще разы. — Дьявол, если бы можно было на него написать заявление. Но его же не просто так Бароном Самеди называют, заявление на того, кто владеет всеми казино, частью клубов и портами, у тебя же на глазах на кусочки порвут и в урну выкинут. Тому, у кого смерть черным шлейфом за спиной тянется не хотят переходить дорогу. Юнги тогда умолчал, что где-то в глубине души, он желал встречи снова, но старался задушить эти мысли, ибо как можно желать снова ощутить этот ужас. Тогда первая бабочка расправила крылышки где-то под ребрами. Они встречались еще не раз и не два, а несколько месяцев, и каждая встреча заканчивалась одинаково. Снова еле дышащий парень, снова Ким его ставит на ноги, снова Чонгук. Замкнутый круг. Пока Чонгук не улетел на две недели в Китай, дав Юнги свободно дышать.

***

— Mi querido, — хватает пальцами подбородок, крепко его сжимая, — я так скучал, надеюсь, что мои следы на твоей молочной коже еще остались, люблю когда все видят, кому принадлежит шлюха. — Нет, — дрожащим голосом говорит, — они почти зажили. — Вот как, — недовольно цокает, — значит придется их обновить. — Скалится. Юнги тихо сглатывает, надеясь на то, что его лишь просто выебут, как и всегда, и он вновь приползет домой зализывать раны. Как же он ошибался.

***

AG — Terrible Thing

      Машина останавливается у высокого здания. Чонгук вытаскивает за руку Юнги, и ведет парня, что перебирает ватными ногами словно тряпичная кукла. Стоя в стеклянном лифте и смотря на то, как стремительно уменьшаются под ногами машины и люди, Мин чувствует теплое дыхание, что опаляет ушную раковину, а после горячий язык, посасывающий мочку и, к своему ужасу, чувствует, как по спине от удовольствия бегут мурашки. Двери лифта открываются и Гук выталкивает Мина в сторону большой черной двери, которую открывает ключом-картой. Зайдя, Чон сразу же сбрасывает пиджак и впивается жадным грубым поцелуем в Юнги. Он кусает губы до крови, ведет по кромке зубов, небу, залезая холодными ладонями под белье, сжимает с силой в руках молочные ягодицы и Мин, к своему стыду, стонет прямо в поцелуй, на что Гук хрипло смеется. Чон разрывает рубашку прямо под кожаными ремешками и скидывает ту на пол. Он ведет парнишку за собой в гостиную и швыряет на черный пушистый ковер около рояля. — Твоя молочная кожа так хорошо смотрится на контрасте с черным. Быстро стянув с худеньких ног узкие кожаные брюки, Чон расстегивает собственный ремень и поставив парня в коленно-локтевую, оставляет на нежных ягодицах несколько болезненных шлепков, заставляя расцвести на коже алым след от собственной ладони. А после раздвигает половинки и плюет на розовое колечко. — Не хочу тратить время на растяжку, надеюсь не порвешься, ибо жалко терять такую игрушку. — Говорит Чон потираясь членом о ложбинку меж ягодиц. Юнги скулит когда член входит в неподготовленный вход, мышцы огнем горят, а слезы катятся тонкими струйками из глаз. — А ну не ныть! — Шлепает по щеке, заставляя ту покраснеть. — Ты же знаешь, не люблю, когда твое красивое личико в соплях, — шепчет на ушко, — хочу чтобы ты был, как на сцене сегодня, я глаз от тебя оторвать не мог, такой красивый, невероятный, неземной, querido. — А у Юнги в ответ на эту незамысловатую ласку сердце разгоняется, он с ужасом осознает, насколько ему нравится слышать эти слова из уст Чонгука. — Какую же красивую шлюху я выбрал. Чон зарывается пальцами в черные шелковые волосы и вдавливает Мина лицом в ковер. — Не хочу слышать твой жалобный скулеж. Гук кусает лопатки, сжимает талию, шею — возобновляет следы, как и обещал. Он брал Юнги жестко, грубо, заботясь лишь о своем удовольствии, а когда сперма начала выливаться из распухшего ануса, брезгливо оттолкнул от себя еле держащего равновесие Мина и ушел в душ, оставляя парня, измазанного в выделениях посреди комнаты на темном ковре. Накинув бордовый махровый халат, Гук усаживается на диван и закуривает глядя на парнишку. — Сыграй мне. — Выпуская дым изо рта, кивком головы указывает на рояль, что стоит позади хрупкого тела. Юн слишком устал, чтобы удивляться на столь необычную просьбу, а потому медленно подойдя к инструменту, проводит кончиками пальцев по клавишам, он вспоминает самую незамысловатую мелодию и начинает играть, быстро перебирая тонкими пальцами, чувствуя, как горит кожа меж лопаток от взгляда Гука. — Слышал от Пака, что ты был лучшим в музыкальной школе, что же случилось, лисичка? Чонгуку интересно? Быть такого не может. Когда его волновала хоть малейшая деталь чужой жизни? Осознание того, что Юнги первый — приятно греет душу. — Жизнь случилась. — Охрипшим голосом отвечает. Он действительно был лучшим, выступал на конкурсах, забирая первые места, но денег стало не хватать, потом болезнь бабушки и Юнги забыл о белых клавишах. Чон в ответ лишь хмыкает, а после кидает тому в руки кожаные штаны и пару крупных купюр, от чего Мин непонимающе на него смотрит — Чонгук никогда не давал ему и цента. — На конфетки, малыш, — едко ухмыляется смотря на него снизу-вверх в силу роста, — все, давай, выметайся. — Подгоняет натягивающего брюки парня шлепками по заднице.

Agnes Obel — Familiar

На улице все еще ночь, Юнги стоит посреди элитного квартала в одних кожаных штанах и портупее, с деньгами в руках. Бегло осмотревшись вокруг, он замечает аптеку и быстрым шагом направляется туда, переживая, впустят ли его в таком виде. К счастью, сонному продавцу было вообще до лампочки, во что был одет посетитель. Мин называет названия тех дорогих медикаментов, что нужны бабуле и с осадком счастья, что на дне этой горькой ночи лежит, покидает аптеку, пытаясь поймать такси. Уже сидя в теплом авто, Юн смотрит на высотки, что остаются позади, а на смену им приходят старые пятиэтажки, по мере приближения к своему дому, все ярче горят сине-красные огни, которые заставляют сердце парня пропустить пару ударов, он все надеялся, что скорая здесь из-за очередного передоза или драки, но увидев Тэхена, что о чем-то переговаривался с копами, Мин быстро выбегает из такси, оставив на сидении деньги и бежит к Киму. Тот, завидев приближающегося парня, смотрит на него глазами полными грусти и необъятной вселенской тоски. — Что прои… — Она умерла, Юнги, несколько часов назад. — Бесцветным голосом тихо говорит Тэ. Пузырьки с лекарствами падают на асфальт разбиваясь на сотни мелких осколков. Юнги мокрыми глазами смотрит на друга, а тот быстро подходит и кутает его в объятия, крепко держит, не давая упасть, ибо ноги Юнги его больше не слушались. Он плакал тихо, заливая слезами толстовку Кима, пока тот гладил его по спине. — Фельдшеры сказали, что шансов не было, она чудом продержалась прошлый вечер, прошу, не кори себя за то, что тебя с ней тогда не было. — Я потерял ее, — хрипло говорит Мин, — Тэ, у меня никого не осталось. — Сжимает в кулачках кофту друга, хватаясь за ту, словно за спасательный круг. — У тебя есть я. И правда, у него есть друг детства, что ему почти как брат, но достаточно ли этого?

***

Amber Run — I found

      Несколько дней Юнги провалялся в кровати, вставая только чтобы поесть или сходить в туалет, и то, лишь потому, что ему об этом напоминал Тэхен, который заглядывал к нему утром, перед тем как уйти на работу в школу и после нее. Мин был опустошен, в груди была такая дыра, что казалось никогда не зарастет. Стены давили, но идти было некуда, он просто лежал, сверля пустыми глазами потолок, слезы давно высохли, а на груди будто лежала наковальня, что не давала нормально вдохнуть.       На шестой день тишину разрезал дверной звонок, что эхом в ушах у Юнги отдался, но парень был настолько морально истощен, что не нашел в себе сил подняться с постели, к которой намертво прирос, да и зачем? У Тэхена есть ключи, он бы никогда не стал звонить, Чимин ему не друг, чтобы приходить и оказывать моральную поддержку, кто бы не стоял за дверью — его там быть не должно. Поэтому Мин отворачивается к стенке, когда слышит, удар и грохот, когда слетевшая с петель дверь падает на пол, а после слышны тяжелые шаги по скрипучему дереву. В дверном проеме его комнаты появляется высокий силуэт. — Querido. Черт. Всего одно слово, а пробирает до самых костей, кровь в лаву превращает. — Я заждался. Ты пропал с радаров, а такое позволительно только мне. — Проводит костяшками по бледной щеке. — Посмотри на себя, синяки под красивыми глазками, впалые щеки и спутанные волосы. Тебе повезло, что даже в таком виде у меня на тебя стоит, лисенок. — Скалится Чон, а Юнги просто бегает глазами по его лицу, не в силах заставить себя посмотреть в черные омуты. — Молчишь? Ладно. — Переворачивает несопротивляющегося парня на живот. — Знаешь, я скучал, все думал о твоей прелестной попке на своем члене все эти дни. Ни одна девчонка, ни один парень не смог тебя затмить, просто член на них не вставал, не то что бы они не были эффектными, нет — все как с обложек, но тебе нет равных. Они все лишь безликие картонки, на фоне тебя— Проводит подушечками пальцев по белоснежной спине, а у Юнги мурашки табунами бегут о касаний и слов. Господи, как же он жалок, раз ведется на это, но поделать ничего с собой не может. — Моя любимая шлюха, — шепчет на ушко, прикусывая мочку, — хочу чтобы ты стонал и тогда, может быть, я не буду так строг, наказывая тебя за то, что ты так внезапно пропал. Чонгук смачивает вязкой слюной колечко мышц, параллельно надрачивая себе, а после резко входит. Больно. Очень. Но у Юнги нет сил даже чтобы просто тихий скулеж из горла выдавить. Он так и лежит, вдавленный лицом в подушку, растрепанный, на скрипучей кровати, пока Чон вгоняет в него толстый член до упора, шлепает руками ягодицы, мнет талию, кусает выпирающие лопатки, но Мин молчит. Чонгук злится, когда не может выбить из мальчишки и тихого всхлипа. Он выходит так и не кончив, от чего гневно раздувает ноздри и с силой дернув парнишку за руку так, что тот аж на пол упал, кидает в него большую черную толстовку и спортивные штаны, что валялись скомканными у кровати. — Надевай! — Рявкает Чон, а когда видит в глазах напротив замешательство и немой вопрос, добавляет: — иначе поедешь голым. Видя полные решимости взгляд Чонгука, Юнги решает не испытывать судьбу и быстро натягивает на себя одежду, после чего его тащат вон из квартиры не дав даже обуться. Мин чувствует стопами холодный шершавый асфальт и маленькие кусочки стекла, пока они доходят до припаркованного роллса и его швыряют на заднее сидение, о кожаную спинку которого Юн больно ударяется. Самеди пристраивается радом и подав какой-то знак водителю, машина трогается. Тишину в салоне разбавляет лишь гул машин на дороге, Юнги, сглатывая вязкую слюну, осмеливается спросить: — Куда мы едем? — Хлопает глазками. — Узнаешь. Больше ничего Мин не услышал, а задавать дополнительные вопросы побоялся, да и вообще старался даже дышать максимально тихо, ибо страшно было не так вздохнуть.

Tom Waits — Goin' out West

Машина остановилась у какого-то серого двухэтажного здания, напоминающего промышленный склад. Гук открывает дверь и тянет мальчишку за собой, на входе двое амбалов в черных костюмах коротко поклонились мужчине и пропустили того внутрь. Они идут по каким-то темным узким коридорам, когда в конце Юнги замечает проблеск света — это оказывается дверь, приоткрыв шире которую, Чон пинком под зад выпихивает Мина, а после исчезает. Юнги чувствует под ногами какое-то покрытие, но ничего не видит из-за яркого света, что слепит глаза. Он слышит голоса, и это заставляет сердце испуганно забиться, когда глаза наконец-то привыкают к освещению, то Юн с ужасом понимает, что стоит в центре арены, в свете прожекторов, а за сеткой стоят по кругу ряды лавочек. На них сидят люди в дорогущих костюмах, они все переговариваются между собой, даже взглядом его не удостоив, парень прилипает лицом к сетке, когда видит приближающегося к нему Чонгука. — Что это за хуйня?! — С накатывающей истерикой спрашивает. — Октагон, querido, — скалится, а глаза безумием блестят, — я же говорил, что хочу услышать твои стоны, но тогда ты молчал, так что я буду слушать как из тебя их выбивают мои лучшие бойцы. У Юнги в ужасе округляются глаза. Он хоть и вырос в самом дерьмовом районе Сан-Касо, но драться никогда не умел. Он последние дни жил на курином бульоне и заварных кашах, откуда ему силы хоть на один удар взять? Но Гук уже сидел в первом ряду, рядом с Хосоком и какими-то крупными мужчинами, и о чем-то увлеченно с ними разговаривал. Мин забился в угол, его трясло от страха, а когда прозвучал удар в гонг, от которого парень думал, что оглохнет, его звон даже в висках пульсацией отдался, на арену вышел высокий мускулистый парень. Черт. Юнги окинул его полным ужаса взглядом: тот выше на голову, в два раза шире в плечах, а каменные мышцы так и говорят худенькому Юнги: «Сегодня ты уйдешь со сломанными ребрами и легкими, полными собственной крови, если вообще уйдешь». Мин посмотрел на Чона, в надежде, что тот лишь хотел его припугнуть и сейчас все закончится, они поедут к нему в апартаменты и пусть хоть всю душу из него выебет, Юнги будет стонать так, что его услышат в Нью-Йорке, но Чонгук на него даже не смотрит.

Lana Del Rey — Ultraviolence

      Толпа взревела, она жаждала крови, стонов боли и зрелищ. Соперник не дал Юнги и секунды на мнимую подготовку, а сразу накинулся, первый удар пришелся в солнечное сплетение, боль была настолько сильной, что Юнги показалось, что он сейчас выблюет свой желудок и легкие в придачу. Парень даже не пытался нанести удар, он лишь свернулся клубочком на полу, прикрываясь руками. Боль пронзала ребра, на них уже расцветали гематомы, она молниями проносилась по ногам, вискам. Из рассеченной брови и разбитой губы на пол октагона капала его алая кровь, Юнги чувствовал, как ломаются ребра, как каждый четкий удар раз за разом забирает его жизнь. Лежа распластавшись на полу, мутными глазами, Мин смотрит на Чонгука, немые мольбы посылает, чтобы тот остановил бой, пока Юнги не отдал душу Самеди прямо на окровавленном октагоне, он надеялся увидеть в обсидиановых глазах хоть проблеск света, надеялся, что Чон не будет ждать, пока Юн испустит последний вздох на глазах у ревущей толпы, но когда их глаза встретились, Мин понял — он будет смотреть до последнего. Потому что в Чон Чонгуке нет света. Лишь тьма. Холодная, липкая, всепоглощающая. Та тьма пожирает миры, галактики. Чонгук ею рожден, ею воспитан, ею живет, ей же поклоняется. Она его божество. Он ее верный пес, ее спущенная с цепи адская гончая. Юнги уже не слышал гонг, не чувствовал, как его бессознательное тело тащат по полу. Его окутывала темнота, и в ней было так хорошо, весь мир затих и он обрел покой. Юнги не хотел просыпаться, не хотел открывать веки и снова в боль окунаться. Он хотел вечным сном уснуть.

***

Nancy Sinatra — Bang bang

      В глаза будто песка насыпали, а веки свинцом налились, все тело простреливает болью при малейшем движении. Юнги встает на кровати и понимает, что он дома, в своей квартирке, Чонгук даже не удосужился отвезти его в самую дешевую больницу, просто кинул на кровать полуживого и ушел. Он осматривается по сторонам и замечает сложенный вдвое листочек бумаги, тонкие пальцы слегка дрожат, когда парень разворачивает листок, на которым красивым почерком было выведено: «Надеюсь, что в следующий раз ты сразу будешь делать то, что я говорю, иначе октагон покажется тебе раем, querido.» Бумага падает на пол, а Юнги горло сдавило тисками, из глаз брызгают горячие слезы, что тяжелыми каплями катятся по щекам. При каждом вдохе ребра пронзает боль, но Мин не может остановиться. Чонгук может сделать еще больнее, и он сделает. Юнги покачиваясь идет на кухню, роясь в шкафах трясущимися руками, находит почти новый пузырек со слегка потертой этикеткой, на которой красуется «морфин». Он крепко сжимает тот в руке и бредет в ванную комнату. Выкрутив кран на полную, залезает в холодную белую ванну, что постепенно наполняется теплой водой. Из кофейных глаз не переставая текут слезы, а грудь содрогается от болезненных всхлипов. Мин откручивает крышку и высыпает на ладонь все красные капсулы, долго на них смотрит, а после одну за другой проглатывает. Слезы высохли, оставив соленые дорожки на побитом лице, Юнги стеклянными глазами смотрит в белый потолок, что покрыт маленькими трещинками, он чувствует, как комната теряет яркость красок, как звуки затихают, собственное сердце замедляется, а глаза закрываются. Перед тем, как навсегда сомкнуть веки, Юнги слышит сладкий хриплый шепот: — Нету более боли, querido.