перед тем, кого

— так вот ты каков — нарушитель границ? сяо замирает, на четверть согнутый, и стебель сесилии в его руках с хрустом ломается; сам он не слышит — чувствует — потому что хруст этот услышать может, наверное, лишь ветер. к сожалению или к счастью, тот, кто ловит его, и есть ветер. — мой тайный поклонник, я чую, силён, — мелодично продолжают сзади, и сяо не может двигаться, когда его обволакивает этот голос. — о! и силой анемо, гляжу, наделён… обманчиво скромен твой хрупкий вид — бессмертный дух в нём недремлюще бдит; фигура твоя со спины горяч… хм… хороша; изволишь свой лик мне явить, о душа? вопрос — нужно ответить, думает сяо и наконец-то выпрямляется; пока он оборачивается, вихрь взметает в воздух сотни мыслей, барбатос, умирает он, как я мог попасться, не заметил, спрятать цветы, он уже видел? положить или подарить в руки, горячо, горячо, жарко, как смотреть в глаза? — сяо, — представляется он за мгновение до того, как увидит, потому что после говорить выходит плохо. — уже ухожу. — ся~яо, — пробует на вкус его имя венти и радуется простоте и мелодичности. — зачем же тебе уходить? ведь что-то со мной ты пришёл обсудить? — да… о многом хотелось мне вам рассказать, но надолго ли юэ нельзя покидать. что это с ним, удивляется сяо, откуда стихи? барбатос смеётся, и сяо хочет оказаться не здесь и не сейчас, потому что как же глупо; но одновременно всем сердцем желает оставаться под лукавым взглядом бирюзовых глаз ещё столько же лет, сколько навещал статую, и немножко больше. — я рад, что стихами тебя заразил! — снова смеётся барбатос, и сяо несмело улыбается в ответ. — когда улыбаешься, ты очень мил! — подмигивает он, и сяо думает: вот бы милосердный властелин камня разверзнул под ним землю и проглотил. чувства — слишком много чувств за раз — теснятся в груди и душат его, и сяо думает: может, выпил ненароком яда, а иначе почему ноги обессилены, по телу жар, трудно дышать и думать не хочется, только смотреть и смотреть? потому что барбатос красив; пусть совсем не такой, каким сяо себе рисовал поверх туманного силуэта из тысячелетних воспоминаний, а более человечный, более приземлённый. он даже не в воздухе — стоит на двух ногах — и в одежде, как у обычного человека; если бы глаз бога на руке сяо не подрагивал в резонанс, он бы ни за что не догадался. (врёт: он узнает всегда). и всё-таки ему пора: когда барбатос шагает ближе, неизвестный яд уже не то что мешает дышать — не даёт совсем — и жар усиливается, и сознание мутнеет — словом, в таком виде нельзя быть перед тем, кого. кого. сяо шагает назад и вбок, хотя, честно говоря, забыл, в какой стороне ли юэ; — уже уходишь? — расстраивается барбатос. — что, даже не признаешься? — в чём? барбатос хитро-хитро улыбается, и сяо предсказывает новую порцию стихов: — поведай историю, зачем каждый год ты оставляешь ли юэ порт? — и не просто стихи: личные для него (яд поражает щёки). — зачем рвёшь малышек-сесилий моих — о знал бы, как ужасен предсмертный их крик! — я не знал… — шутка, шутка, — смеётся второй его бог. — ладно, хватит уже рифмовать… м-м-м, в общем, я венти. сяо знакомо это имя, но он думал, что оно лишь для близких друзей, а не для первых встречных вроде него. (а робкую мысль о том, что для барбатоса он, быть может, не первый встречный, сяо безжалостно затаптывает). — так всё-таки зачем ты здесь? сейчас и раньше? это то, чего сяо ждал столетиями и чего боялся сильнее всего: что однажды барбатос застанет его и заставит рассказать. это то, о чём сяо мечтает, но ещё больше он желает в ту же секунду сорваться с места и в три прыжка очутиться на изученной до последнего камешка земле ли юэ. хотя здесь, в мондштадте, ему не хуже — даже, если честно, спокойнее: больше умиротворяющей зелени, ласковые ветра, тень исполинского дерева; сяо один-единственный раз позволил себе задремать в его разветвлении, и нигде больше за тысячи лет ему так сладко не спалось, и нигде он не видел таких приятных снов. проснувшись и осознав грех предательства, он поклялся никогда не проводить в долине ветров больше времени, чем нужно для того, чтобы возложить цветы и прошептать всё, что наболело. каждый год он ждал встречи со статуей и готовил речь. ритуал его посещений не менялся столетиями, пока в этом году не по плану пошло всё, что только могло пойти, и сяо, чтобы вернуть хотя бы крупицу стабильности и порядка, протягивает венти изрядно помятые сесилии. — с днём рождения… я не подготовил подарок — не думал, что вас встречу. удивительно то, что он смог вымолвить предложение такой длины. удивительнее то, что барбатос перестаёт улыбаться и, спустя бесконечную трёхсекундную паузу спрашивает тихо: — ты правда… правда проделал весь длинный-длинный путь лишь для того, чтобы подарить мне цветы? сяо кивает. кажется, что он сказал что-то не то, потому что барбатос больше не улыбается. нет, не сказал. сделал. он сделал что-то неправильное, и ему нельзя здесь быть. глупо. всё это глупо. сейчас и раньше. ему не стоило приходить — ни сегодня, ни в прошлые столетия. сяо шагает назад и готовится прыгать, но его хватают за запястье. — стой! даже без приказа сяо остался бы на месте: прикосновение утяжеляет все части тела, кроме пойманной руки, и он думает с благоговением, что вот она, настоящая сила архонта. «попался», — радуется сяо. он не знает, куда деть непойманную руку и себя заодно, и потому протягивает букет барбатосу — нет, венти — и тот принимает. пальцы их соприкасаются — нарочно — и сяо вспоминает, что хотел сказать при встрече. — я рад, что вы очнулись. с возвращением. венти не понимает. венти не понимает, что на него влияет: то ли голос сяо, то ли взгляд, то ли запах сесилий, но что-то делает момент особенным, запоминающимся, дорогим; у него неудобно ноет сердце, и он спешит заболтать неловкость: — так ты знаешь? приятно. мало кто в мондштадте знал, а ты, из другой страны… но не зря же ты мой тайный поклонник. возможно, он повторяет это прозвище в надежде, что сяо возмутится и возразит, что никакой он не тайный поклонник; чего-то такого венти от него и ждёт — но сяо неожиданно тихий и покорный, и это, вкупе с его многовековым поклонением его статуе, пугает. и всё же… замышляй сяо что-то недоброе, давно напал бы на него — а он только стоит на месте и проглядывает до костей пробирающим янтарным взглядом. венти он определённо интересен — сказывается привязанность, кусками всплывающая в памяти, привязанность к голосу и туманному образу сяо, к историям, что он нашёптывал, к запаху — смеси каменной пыли, крови, горьких цветов и белой сладости — запахам, что ветра бережно приносили ему. — так чего ты желаешь, сяо? — торжественно спрашивает он, отпуская руку, потому что от прикосновения по телу покалывание: наверное, какая-то защитная магия адептов. — твоя преданность меня тронула, и мне интересно, что ты за неё хочешь. в конце концов, ты служишь богу контрактов и ничего не делаешь просто так, верно? сяо мотает головой. даже обижается: — нет. ничего у вас я просить не посмел бы — достаточно того, что вы однажды спасли мне жизнь. цветы… это самая ничтожная плата за это. «я? спас? — удивляется венти. — спас целого адепта? да я крут!» венти думает: а когда это сяо мог быть настолько слаб, что его пришлось спасать? венти верит: чем дольше стоит с ним (не наслаждаясь близостью), тем громче и понятнее голоса в голове — многовековой шёпот сяо, его тайны, страхи и боль, боль, боль, о которой он не рассказывал никому — никому, кроме его статуи. среди всех молитв, которые возносили ему за столетия сна — требовательных, умоляющих, покорных — голос сяо был особенным. он не просил и не требовал — он исповедовался. как будто не с кем было ему говорить все столетия, как будто лишь одному богу он мог вверить свои тайны. и когда последняя нота укладывается в голове, венти вспоминает: — погоди! — волнуется он. — так это для тебя… вот для кого… он замолкает, хмурится, бессильно кусает губы, как будто внутренне в одиночку копает дыру разлома, не меньше; а потом лицо его светлеет, и он — десятки и сотни ты лет приходил, и дуб храброй львицы все тайны хранил, — мягко прикасается к щеке сяо. — то, что от боли кривясь мне шептал, — как днями-веками ты кровь проливал, как все уходили — один за другим, зато порт ли юэ стоял — невредим, зато жили люди, рожали детей в счастливом неведеньи, сколько смертей уже пережил ты — но ждёшь лишь одну — одну, но такую, чтоб закончить войну, мучительно-долгий сон наяву, о котором и богу своему промолчал, но мне — почему-то — всё рассказал. — я думал… вы спите, анемо архонт. — а если проснусь — буду рот на замок? сяо кивает. молчит, говорит: — и если все знаете тайны мои — то главную тоже?.. — конечно. замри. порывом ветра взметнуло траву — и ласковый ветер коснулся ко лбу.