Двое в лодке, не считая мазохиста

Пробуждение оказывается не из приятных. На самом деле я уже устал считать, сколько было таких вот «неприятных» пробуждений с тех самых пор, как я связался с этим парнем… в буквальном смысле, потому что связался так, что эта, извините, «вязка» как петля сдавила мне шею, жизнь, даже член! Мой бедный член, который он хотел расхреначить медицинской иглой, чтобы засунуть мне туда какой-то жезл какого-то Альберта, чтобы у меня, видите ли, стоял всё время, а почему?! Это он себе хотел такой комплимент сделать, точнее своему раздутому чувству самодовольства, дескать, если он рядом, у меня всегда стоит! А то, что так оно, собственно, и было, потому что этот черт неугомонный всегда, всегда хотел трахаться, и никакого жезла в… в моем жезле мне никак не нужно было, чтобы этого эффекта достичь, его нисколько не волновало! Достаточно было просто не суметь скрыться от него, или когда он гнездился у меня в квартире, бил мои чашки (в его понятии это было просто «аккуратно» поставить на стол), бил мою посуду и крушил мою мебель, если мы ссорились! А мы постоянно ссорились, потому что он хотел, чтобы его били, а потом трахали (иногда и наоборот), и я, который ни сном, ни духом в такой практике отношений (я вообще был девственником!), вот и провоцировал меня, то оскорблял, то ластился, то угрожал, то сбегал, потом возвращался, снова обижался, скандал начинался по новой, но в итоге виноватым всегда оказывался я! И я помню, как даже сорвался один… два… ну, один раз точно помню. Да, я сорвался. — Так, всё, Сюэ Ян, это конечная! — Что еще за конец? — он еще не понимал, что я не подыгрываю ему, а говорю серьезно. Он тогда так классно выглядел, майка открывала тело, шорты до колен открывали вид на безупречно ровные ноги. Красивый, блин, хотя тот еще черт. — Твой? Хочешь, чтобы тебе отсосали? — Нет. Это конец между нами. — Какой еще конец между нами? — он сказал это, едва ли разжав зубы. — Между нами только два конца — мой и твой, ты и я. — Да нет, я не про то! Я расстаюсь с тобой! — Что??? Мда, истерику он тогда закатил мне знатную. Сначала орал так, что его слышали, наверное, даже соседние дома, потом плакал, потом орал, что я начал «подплакивать» ему в ответ и стал обвинять меня в моральном издевательстве над ним. А что я мог сделать, если я такой чувствительный, что и правда не могу смотреть как кто-то плачет, тем более парень, и тем более тот, с кем я сплю! Ну да, так получилось, вылезти из этого я не могу и хочу хотя бы беречь этого странного мазохиста от его же собственных повесточек в сторону самоистязания, которым он болеет через одно место! И так уж вышло, что завожу это место (ну просто коробчонка с сюрпризами) своим «ключиком» именно я! Ну прости, что это все-таки оказался я, я тоже этого не хотел, я вообще не понимаю, как я в такое вляпался. Единственное, чем оправдываю себя и от чего мне хоть немного легче, что я 100% был не в себе. Наверное, солнечные бури шалили или лунные циклы не совпали, или… меня прокляли или я сам себя сглазил, не пойму никак. Я был обычным студентом, рисовал, никого не трогал. А тут бац — и я просыпаюсь в чьей-то заднице! И это в самом, что ни на есть, прямом смысле, точнее и прямее просто не скажешь. На самом деле скандалов между нами было куда больше, и иногда закатывал их даже я, потому что… — Почему ты видишь во мне только член?! У меня, чтоб ты знал, еще мозги есть! — Я им не доверяю. — Почему?! — Ну, тебе же хватило мозгов остановить свой выбор на мне. — Чего? — я аж чертыхнулся. — Да ты… это же ты мне выбора не оставил, я вообще не выбирал! — Вот именно поэтому твои мозги меня не интересуют, а вот мышцы… мышца, если быть точнее. — Ты ей тоже выбора не оставил! — А там и думать не о чем, поскольку с ним, в отличии от тебя, зануды ворчащего, разговор куда приятней. — Ну увидь ты во мне человека, а не только мышцы! — Зачем? И вот так каждую ссору. Я его к любви, а он ко мне задницей. Да, я понимаю, что я от этого только выигрываю, и не то чтобы этот выигрыш мне приелся… но почему он продолжает видеть во мне только член?! Боже, не жизнь, а Дом-2 по-китайски, и ведь я на такое ни разу не подписывался! — Серьезно? Было накатившее похмелье сдуло с меня как налет усталости в конце экзамена, когда я получаю зачетку и вижу в ней одно, а слышу совершенно другое! Оглянувшись я понял, что, похоже, окончательно тронулся умом, потому что место вокруг меня, ну… не имело стен. Пола. Потолка. Только серость, дымная, с темно-синим сизым отливом серость. И почему-то этот цвет, этот оттенок, так похожий на что-то связанное с ночью, показался мне до жути знакомым. — Расцветку собственной тюрьмы не помнишь, болван? Так, ладно, это просто бури. Надо лечь спать, закрыть глаза, а проснусь я либо в дурке, либо в Сюэ Яне. Да, понимаю, оба варианта проигрышные и далеко не ахти, но если уж проигрывать, то хотя бы в ожидании места, которое встретит меня после пробуждения. Блин, как подумаю, что это может быть за место… хотя, собственно, чего я жалуюсь? Да нет, мне есть на что жаловаться, я накопил приличный список претензий всех неприличных дел, в которые он меня втянул, заставил, принудил! А если кто спросит, чем же я недоволен, раз уж вставлял именно я и отдавались именно мне, то на это я скажу, что все последствия после разгребались именно мной! А еще я подорвал здоровье на этом бесконечном сексуальном марафоне! Видишь, я уже брежу, у меня крыша поехала, и я попал в какую-то галлюцинацию. — Эй! — голос звучал разозленно, когда я и правда улегся спать на этот, эту… пустоту? — Поднимайся, Сяо Синчэнь. Кто-то ощутимо пнул меня по ребрам. Я тут же обернулся, так как лежал к нему спиной, вскинул голову… и совершенно точно побледнел. Во всяком случае должен был, ибо развернувшаяся ситуация была еще более нестандартной, чем встреча с Сюэ Яном… в Сюэ Яне… короче с ним. — Ты… — я не мог поверить тому, что вижу. — Э… — Э? — лицо скривилось в издевке. — «Э» — это что? Что это ты мычишь, как корова на дойке. Здесь Сюэ Яна нет, подоить тебя некому. Я продолжал пялиться, потому что ничего не мог сделать. И, думаю, никто бы не смог, если бы точно знал, что в семье он один, а потом вдруг видит напротив себя… э, себя же? Как это вообще объяснить? — Ты кто такой? — я смотрел на свое собственное лицо и воображал себе, что это просто зеркало, что сейчас оно повторит за мной и я облегченно выдохну. — Какой же ты тупой, — покачал головой второй я. — Как был тупым, таким и остался, даром что в универ пошел. Вот же я, во плоти. И ты всё еще не понимаешь, кто я такой? — Э… — Вот же заладил, — продолжало злиться «я». — Тебя что, заело? Ты не Алиса в Зазеркалье, и на твоё тупое «э» я не отвечу таким же тупым набором звуков. Давай, подключай речь, поговорить надо. — Что? — Ты грохнулся в обморок от переизбытка чувств, забыл? — улыбнулся «я». Я с каким-то секундным удовольствием заметил, что улыбка уголком рта мне чертовски шла, я становился прям такой… плохой. — Слушай ты, бэдбой с просроченной гарантией, прекрати думать этот цирк. — Чего? — удивился я. — Ты… мысли мои читаешь? — Ну ты тупой, — он снова удрученно выдохнул. — Да до тебя дойдет или нет? — Да что дойдет?! — вскипел я. — Что у меня крыша вконец поехала?! — Не волнуйся, пока я тебя пасу, до этого не дойдет, — он присел возле меня и с жалостью, вот действительно как на дурного ребенка посмотрел на меня. — Я — это ты. Теперь понятно? Ты впервые свалился в такой густой обморок и это дало возможность нам с тобой напрямую, если можно так выразиться, встретиться. Усек? Твое сознание до этого упорно блокировало меня, я никак не мог напрямую к тебе обратиться. А вот вылезти наружу мог, но опять же — ты, красотка, была вне доступа моей сети. Хотя, честно сказать, нафиг ты мне тогда не сдался, я всего самую малость успел пожить, когда меня отбросило от прочих серых жидкостей в твоей голове. Ну да ладно, разговор не об этом. Он остановился и внимательно посмотрел на меня, главным образом потому, что я молчал. И моргал. Второе я? Когда я успел так заболеть, я же… никогда… — Ну да, откуда же тебе помнить, — вдруг печально выдохнул он, — все те кошмары впитал в себя один только я, а ты… — он поджал губы, брови его надломились в тихой жалости, — тебя там главным образом не было. Я спас тебя, чтобы сегодня ты мог жить так, как живешь. Смекаешь? Я молча отрицательно покачал головой. Он снова выдохнул, встал. Я встал на ноги следом за ним. — Мы с тобой… одно целое, Синчэнь. Извини, но такую фразу я явно бы хотел услышать… — От хорошенькой скромной булочницы, которая пекла бы тебе сладкие пирожки каждый день? — снова ухмыльнулся он. — Всегда считал твои «сексуальные» фантазии в разы извращённей моих. И, кстати, хорошо что ты, герой-недолюбовник, не проболтался об этом кое-кому, иначе велика вероятность, что твоя любимая булочная, да и все булочные твоего района были бы сожжены, а тебе пришлось бы разгребать новый фетиш с фартучком, и не дай бог бы у тебя не встал! Страшно даже представить, в какую твою физическую, а то и моральную, травму вылилась бы его обида за, в лучшем случае, запоздалую эрекцию. Вот серьезно, кому-то кольца, кому-то стихи, а этому психу в качестве залога любви одну эрекцию подавай. — А ты откуда о булочках знаешь? — я был ужасно шокирован. — Трудно чего-то не знать, сидя в твоей голове. — А что ты там делаешь?! — Живу, — просто ответил он. — Как живешь? — возмутился я. — Постой… так это… — Доперло наконец-таки, — закатил глаза он. Мои бегающие от накопляющихся мыслей, точнее шокирующих выводов глаза готовы были выскочить из глазниц и пробежать запредельно быстрый марафон. — Это ты! — закричал я. — Это… всё время был ты! — Добрый день еще раз, — не взглянув на меня, он состроил лицо спокойной отрешенности, и я, снова скрипя зубами, сделал вывод, до чего же я у мамы все-таки красивый, а не как мне говорил отец «с пивом пойдет». — Да, согласен, у папаши был свой личный пивной фильтр на жизнь. И мы этот кастинг прошли. Ну, пока они не сдали тебя в дурку. — Это был ты! — Тебя что, заело? — скривился он. — Ну да, это был я. Все эти пять или сколько там лет. — Это ты… — я стал махать пальцем прямо перед его носом, что он воспринял с настороженно удивленным лицом. — Ты… — Да хватит мне перед лицом своими щупальцами махать, криворукий, — ударив меня по ладони, грубо сказал он. — Знаю я, где ты эти пальцы держал, точнее куда вставлял. — Не я, а ты! — Согласен лишь частично, — развел руками он. — Ведь сейчас трахаешься в основном ты. — Ублюдок! — я был вне себя от гнева. — Значит, пока я был… где-то там, ты бродил в моем теле и творил всю эту хуйню?! — Бродил ты от спермотоксикоза, и если бы не я, тебя бы на передержанную сыворотку можно было бы выжимать. Это же просто праздник: едва дотронься — и он стреляет со всех пушек. Ты удивительно вынослив, тебя не то что на ночь, а на добрую часть утра хватало. Я в курсе! — Как и многие из тех, в ком мы были, — заржал он. — Хотя, признаюсь, бывали осечки. Ты невовремя приходил в себя и приходилось глушить тебя. Согласен, с лампой был перебор, но я отомстил за тебя. — Так те синяки на его теле твоих рук дело?! — Вообще-то твоих. — Но меня там не было! — Но это всё равно был ты, — дернув плечами, а потом разведя руки, с улыбкой сказал он. — И вот об этом я хотел с тобой… У меня закружилась голова и я просто схватился за неё, чтобы окончательно не потерять то последнее, что еще могло вывести меня из этого ужасного… ну не сна, а если и сна, то определенно кошмара. Этот… хрен пойми кто, но с моим лицом, овладевая моим телом просто ходил и трахал всё, что ему хотелось. Моим телом! Вот почему у меня борода порой месяц не росла, ведь весь тестостерон уходил в совершенно незнакомые мне задницы! — Ну почему это незнакомые? — а я и забыл, что он слышит мои мысли. — В последнее время одна конкретная задница очень даже знакомая. Правда ревнивая, кошмар. Норов у этого парня, честно сказать, то еще испытание, даже мне его приструнить не всегда по силам. — И за это ты его бьешь?! — Сяо Синчэнь, — он обратился ко мне по имени, — ты… всё еще не до конца понимаешь. Бьем его не мы, и даже не я — бьешь его, любишь его и хочешь его именно ты. — Не неси эту чушь, — прошипел я. — Как ты вообще попал ко мне в голову, ты, олицетворение порока, законченный и безнадежный содомит! — О-о, ну всё, это чтение морали надолго. — А ты послушай! — Однако делать мне больше нечего, так что валяй. Нам друг от друга никуда не деться, разве только… — и он с цыком обогнул большим пальцем свое горло, повернул ладонь в сторону затылка и характерно вздернул руку вверх. Этот его «тонкий» намек я встретил с раздраженной иронией. — Не дождешься. — И сам о таком не думал, — улыбнулся он. — Просто хотел провести аллегорию на тему единства. Ну, то есть, глупо избавляться от себя же, особенно если этому ты должен за то, что имеешь сейчас. Кстати, во всех смыслах. Тебе же всё-таки нравится Сюэ Ян, правда? Ну нравится же? — Не морочь мне голову своими уловками. — Я так этому рад, — возбужденно продолжал он, — ведь поскольку он тебе так полюбился, я могу быть совершенно спокоен, что между вами не возникнет недопонимания, в котором вы просто грохните друг друга. А так легче легкого — потрахались и любой конфликт решен. — Чего? — А что такого? Немножко напряжения, эмоций, легкий секс на дорожку… где бы эта дорожка ни начиналась или заканчивалась. Парень-то без комплексов, готовый на всё и везде практически без ограничений. Не любовник, а просто сказка. У меня прям такое чувство, словно гора с плеч свалилась. Я аж онемел от того, насколько охренел от услышанного. — Нихрена себе! — возмущенным возгласом воскликнул я. — С твоих, значит, свалилась, а на мои приземлилась?! Да еще и с тем постыдным грузом, причина которому такая испорченная сволочь, как ты?! Прозвучал легкий смешок. — Да ладно тебе, багаж-то завидный. Бери не хочу. — Всё то, чем ты его испортил, он всецело воплощает на мне, и моим яйцам, а не твоим, разгребать это. Тоже мне, турист недоделанный, я тебе не рикша для исполнения потребностей твоей оборзевшей задницы, а он не Эрмитаж, что ты безвылазно в нем пасешься! Отвел мне главную роль в этой второстепенной порнухе, а я глаза закрыть не могу, оно даже там непрерывно болтается! Не развидеть, так на глазной сетке отпечаталось! — Ах ты баклан неблагодарный! Это моя заслуга в том, что он так к тебе привязан. Ну, как моя? Я — это ты, так что… твоя. Целиком и полностью. — Я не понимаю… — веки мои сузились, голова разболелась. — Как… как это возможно? Неожиданно он выдержал паузу и вздохнул. — Если бы только люди понимали, что всего один поворот не туда способен менять карту мира в глубинах человеческого разума, — довольно серьезно начал он. — Дело это… началось давно. Очень. Тебе тогда стукнуло лет тринадцать, наверное. Ты уже и забыл, каким был, ведь верно же, всегда думал, что с самой малости был тихим и послушным пай-мальчиком, такой себе безешкой, которая не сдуется и не опадет. А на деле тебя так вздули в свое время, так испугали, что попросту… сломали. А я чинил то, что они сломали, Сяо Синчэнь. — Что? — голос мой сник, я не понимал, о чем он говорит. А он просто смотрел на меня. Пространство вокруг нас начало меняться, и я, завороженный этими переменами, наблюдал прыжок в свое собственное прошлое. — Ты был обычным, — продолжил он, когда кадры начали сменяться, — не таким тихим, куда более активным. Нормальным, знаешь ли. А потом… — кадры начали сменяться, и я увидел себя на каком-то дне рождении, увидел мальчика, что был рядом со мной, — проявилось твое половое влечение. К своему полу. До этого ты всегда предпочитал компанию лишь себе подобных, и никто на это не обращал внимания. Но мы, как будущие мужчины, вступаем в эту часть жизни, то есть в половое созревание, раньше, и вот приблизительно к пятнадцати годам ты сам, и нисколько этого не отвергая понял, что тебе нравятся парни. И далеко не это осознание сломило тебя. Кадры снова двинулись, и я увидел… свое собственное испуганное лицо. — А сломило тебя то, что об этом узнали твои родители, — вздохнул он. — Ну, как узнали, поймать тебя было не на чем. Но они видели, как ты смотришь на парней, как ты играешь с ними в спортивные игры, и что впервые у тебя встал в мужской раздевалке футбольного клуба они узнали из записи в твоем блокноте. Да, они рыскали у тебя в комнате, когда начали подозревать. И нашли твои записи. А вот то, что случилось потом… И я увидел, как меня, плачущего, садят в машину и везут в какое-то заведение, где нас встретили несколько людей в белом. Увидел кабинет, в котором вели опрос, увидел себя, дрожащего на кресле. — Твои родители были выходцами из такого умственного дерьма, которое призывает лечить своих детей, если их заподозрили в однополом влечении, — тихо сказал он, — и тебя сдали в такую богадельню, когда тебе было всего пятнадцать. Твои родители очень боялись, что ты пойдешь по стези тех американских движений свободной любви, станешь наркоманом, сгниешь в какой-нибудь канаве… и объятые этим страхом совершенно не видели, на что сами обрекают тебя. Врачи ведь обычно не говорят, как будут лечить, убеждая, что все методы неопасны и законны. Тебя то лечение… сломило. Очень. Ты потерял разум и впал в состояние подобное глубокой умственной коме. Ты… очень испугался, тебе было больно и страшно. Когда они поняли, что могут потерять твое «умственное» лицо, то прекратили и остановили лечение. Но повернуть назад уже было невозможно. Мои губы дрожали, когда я наблюдал за тем, что показывали кадры моего собственного прошлого. — Тот шок, который ты испытал, совершенно не понимая своей вины, не признавая свое влечение нездоровым, вызвал в твоем мозге защитную реакцию, похожую на те, которые испытывают жертвы насилия. Вот только вместо «стереть память», понимая, что тебя всё равно будут лечить, твой мозг отделил тебя, именно тебя от восприятия, а взамен «дал глаза» и доминирующее сознание той части тебя, которая могла бы выдержать этот удар, чтобы не пострадали главные функции личности. По сути, очнулся тогда не ты, а… я. Ты уснул, очень глубоко в себе уснул, а все удары, все беды и весь ужас… пал на меня. Понимаешь теперь, почему мы с тобой одно целое? Никакого раздвоения личности нет, я не отдельный разум, не твоя противоположность. Я — это ты, я та крайность, которая до этой трагедии гармонично сливалась с другими чертами твоей личности и была полноценным тобой. Но ты добрый, хороший человек, который всё же мог проявить твердость, но без излишнего зла. Эту-то твердость и отделил мозг, вот почему после, ты был таким сахарным и воздушным, хоть и не без левой резьбы, этого у тебя никаким шоком не отобрать. Кадры снова пришли в движение, и я увидел… Сюэ Яна. — Я очень сопротивлялся тому, что они делали, — продолжал он, — и доктора, учитывая новое поведение сразу поняли, что произошел слом личности. А родителям этого не сказали, списав агрессию на побочку от таблеток. В итоге они пудрили им мозги еще два года, потому что я был хорошим учебником для них, а родителям врали, что я всё еще не «вылечился». А я и правда не вылечился, потому что никогда и не болел. Но теперь я «не болел» еще более ожесточенно, я восстал, сдерживающих факторов больше не было, и я принялся рьяно исполнять твои самые крайние желания, сформированные именно «такой» стороной тебя, то есть мной. Я, можно сказать, делал это из чувства долга и уважения к тому, каким ты должен был быть. А тебя просто-напросто сломали и лишили спокойствия. Ты не был ни в чем виноват, тебе просто… добра желали. Твои же родители. И они правда желали, но пропуская понятие добра через безответственный и уродливый фильтр своего собственного скудоумия. — А ну-ка постой, — до этого лишь молчаливо слушая, я впервые посмотрел на него. — Стой… — Что, шокирует? — слабо ухмыльнулся он. — Я бы тоже был в шоке, но, как ты понимаешь, пережил я столько, что уже ко всему готов. Моя челюсть плотно сжалась. — Чьи, говоришь, желания ты исполнял? — я взял его за ворот одежды черной длинношерстной шубы с торчащими концами, и гневно посмотрел на него. — Ты просто ходил и трахал всё, что тебе хотелось! И меня из-за тебя… трахали! Если поначалу ты был как щит против шока… то как, черт возьми, ты объяснишь то, что делал потом! — Я никак не мог встать на место, — оправдывался он. — Ну, в смысле, сцепить тебя со мной. Они сломали тебя, а я, как часть тебя, обрел собственное сознание и не мог повернуть этот процесс вспять. Я был именно твердой стороной твоего характера, моя воля подпитывалась безусловными инстинктами и будучи основой в этой пирамиде они всё еще занимают главное место. Это было… самоутверждение. — Это была похоть! — закричал я. — Ты, «твердая» часть моего характера, откуда ты вообще вылез? И тут же оборвал себя, прикидывая, из какой твердости могло вылезти… вот это! — Пусть так, — согласился он, — но это… тоже был слом. Ты был бы другим. Ты сам по себе нежный, но страстный, податливый, но настойчивый. А я, выступая крайностью и не имея ограничений усиливал это не по своей воле, поверь. Просто… это так работает. Я, конечно, не сам по себе основной инстинкт, но и занимать твое тело, как отдельная личность, мне тоже не хотелось, поверь. На меня так же давил этот слом, мне было тяжело, верь мне! Это был… способ успокоиться, сказать себе, что всё хорошо, что сил достаточно, что я — всё еще я! Я так упорно сопротивлялся, потому что тоже боялся, ведь на тот момент само твое существование полностью зависело от меня, и возвращаться ты начал только потому, что я, я впитал в себя то, что ты отвергал, боясь вновь очутится в богадельне! Ты как мусорный бак, который я должен был вытряхивать, опустошая. — Охренел?! — Не возмущайся, — он вдруг ухмыльнулся. — Забыл, что произошло на баках? — Это был ты! — Но желания-то были твои. — Вздор! — Да неужели? — он склонил голову. — Чем взрослее ты становился, тем ярче это давало о себе знать. Твой мозг очень аккуратно вернул тебя, залатав дыры в отсутствие тебя моими мыслями и моими воспоминаниями, подкорректировав то, что могло тебя шокировать или что вызвало бы вопросы. Ты забыл всё, и это обеспечило тебе покой и уверенность. А я постоянно вытряхивал эту корзину желаний и потребностей через… — Мое тело?! — закричал я. — Но ведь ты не можешь утверждать, что именно я хотел такого… такого… — Даже я не объясню тебе как это работает, — вскипел он, — мы с тобой две крайности одного и того же! Ты ведешь основную игру, потом что-то происходит и появляюсь я, и вести приходится уже мне. Вся твоя уверенность, твой нежный нрав, твой покой — это я тебе обеспечивал! Я выл на луну, пока ты беспечно гулял под солнцем, я вытряхивал через тебя твой же внутренний хаос, лишая тебя ответственности за это. Твои желания, особенно сексуальные желания, фильтровались через меня, мозг просто не позволял доброму мальчику Синчэню нарушить уже установленный порядок таким вот шоком! Поэтому всё, где было сломано, пряталось и поддерживалось мной, а то, что построил ты, не знало вмешательства и, говоря твоими словами, осквернения. Но настоящий ты всё еще любил парней, всё еще хотел секса и всё еще жаждал любви! И я вынужден был появляться, когда требовалось вмешаться, когда такие вот желания опасно подступали к твоему сознанию. — То есть ты… — хмуро протянул я, — мое бессознательное? — В каком-то смысле да. — Ладно, это еще худо-бедно понятно, и я могу это понять, — я снова обозрел его, — но не могу понять этой уродливой шубы, в которую ты вырядился! — О, нравится? — он покрутился с мастерским упорством жрицы шеста. — Черный мне всегда шел. Я просто подумал, что должен в достойном виде предстать перед тобой и выбрал шкуру зверя. Знаешь, это… намек такой. Тонкий. — Ты точно моя крайность, — выдохнул я. — Я ненавижу шкуры. — Я с ними никогда и не связывался, — ухмыльнулся он, — со шкурами. Ты нищ как сокол, с тобой только на приличного размера член и ловить, вот на что всегда безотказно клюет. Ну и на мою врожденную харизму, которую похерили мамка с папкой. Ну, серьезно, шкуры тебе не по карману. А самым лучшим, или, точнее сказать, доступнейшим из вариантов оказался развращенный донельзя мазохист с жарким огоньком в одном месте и весьма громкой глоткой, которую он с удовольствием надрывает, пока ему хорошенько толкаются в задницу. От гнева мое лицо, кажется, аж побагровело. — Не смей называть его доступным! — возмутился я. — И это вообще что такое, что значит «вариантом»? — Да то и значит, — дернул плечами он, — вариант, как по мне, безотказный. В любом месте, в любой позе, и совершенно безвозмездно. Ну, правда, сейчас он вконец обнаглел, пользуясь бедами с твоей башкой. Втерся тебе под бок в твоем же доме! Я его отшлёпал за это знатно, выгнал, так нет же, язык шлепков для него неблагозвучен, он всё равно обратно приперся. Вот об этом и хочу поговорить. — О чем? — О многом, касающимся этого юнца. Как ты уже успел увидеть, знакомы мы все трое уже давно, и я бы даже сказал, что для нас он член… семьи, и глубина… наших пороков. — Твоих, — фыркнул я. — Ладно, моих, — спокойно согласился он. — Но он знает о твоей… нашей проблеме. Знает, что нас двое, и даже научился различать. В итоге, используя тебя, он не дал мне окончательно прогнать его, даже пытался шантажировать меня. — Погоди-погоди, — шестеренки в моей голове стали крутиться громче, — так он что, знал, с кем конкретно спит?! — Боюсь, что да. От шока моя челюсть явно бы улетела вниз, если бы этот самый низ тут был! Поначалу я вскипел от гнева и ревности, но больше от гнева! Ах ты сучёныш! Значит ты всё знал, втискивался мне под бок, а оказывается, спал даже не со мной! И еще претензии мне предъявлял, лампой мне по башке заехал, лишь бы своего «любовника» вызвать, прыгал на мне, но по сути, был не со мной! Я настолько разозлился, что даже тот, второй, замолчал и не смел надо мной подшучивать, потому что меня почти разрывало от праведного гнева, от этого унижения и обмана, в который Сюэ Ян меня вверг. Однако очень быстро я снова взял себя в руки, поскольку первая волна, которую я не признавал последствием такого чувства, как любовь, сошла, а на смену ей пришел гнев в рамках куда уместного, как мне казалось, чувства собственного достоинства. — Так почему именно я просыпался в тех странных позах, пугающих местах, в его заднице, в том числе и с ебанным пирсингом в сосках!!! Какого хрена я вообще появлялся в самом процессе, почему ты это не предотвратил, не стер?! Куда, блин, делся тот щит, о котором ты мне так громко пел! — Чувак, я был против, клянусь, — развел руками он, — это всё Сюэ Ян. Он уже давно понял нашу проблему и, блин, притерся к нам как к шведской семье. И его, что самое печальное, всё устраивает. И, как ты понимаешь, тебя он использует, чтобы не дать мне его прогнать, потому что в тебе он сразу пронюхал, что ты… добрее, мягче, на тебя действуют слезы и минет на скорый рот, с тобой хорошо срабатывает его талант к «напиздеть» и абьюзить одновременно. Вот рядом со мной он шелковый, лишнего резкого движения себе не позволяет. — Потому что ты его бьешь, — рыкнул я. Он улыбнулся. — Защищаешь? — Гневаюсь. — Сюэ Ян, знаешь ли, тоже беду имеет, хоть и не такую как наша, — печально вздохнул он. — С ним… нелегко, он очень вспыльчивый, и его проблема врожденная, а не приобретенная. Я… — Ты испортил его! — снова схватив его за ворот одежды, я встряхнул мерзавца. — Это ты! Моим телом! Моими губами говоря ему все те гадости, и моими руками, и членом совершая весь тот ужас! Это ты испортил парня, довел его до того, что он готов отдаться даже в туалете! — Извините! — он со злостью стряхнул мои руки. — Но вообще-то я был тем, кто спас его от причинения себе увечий, господин праведник! Я перевел его необходимость в боли в другую плоскость, удовлетворяющую его личные глубинные желания. И, чтоб ты знал, мы были у этого пацана первыми, и похоже всё еще остаемся! Знаешь, я ведь не ожидал, что он найдет нас, он так неожиданно появился, что я даже не поверил. Но он так рвался к нам, так настойчиво преследовал, что я просто не смог… не ответить. — Похотливая свинья, — враждебно цыкнул я, понимая, каким местом был дан этот «ответ». — Думай, как хочешь, — гневно ответил он. — Да, далеко не из учебника любовная ситуация, тут учебник нужен малость другой, но этот парень зациклился на мне… — Ты просто использовал его и пренебрегал им, — мой гнев не знал предела, я начал расхаживать, чтобы хоть как-то сбросить напряжение. — Нагибал его как тебе вздумается, а просыпался рядом с ним я! И видел то, что ты делал моими руками, и выхаживал его! Старался ласку дать, обнежить, сберечь. А он, оказывается, всё это время караулил одного тебя! Изменял мне со мной! Как это вообще называется?! — Вот и я о том же, он ведь, по сути, использовал нас обоих, — его взгляд неожиданно потемнел. Я почему-то сразу напрягся. — Как… делить его будем? — Делить? — мой голос немного осел. — Мм, — кивнул он. — Как власть над ним делить будем? Власть? — Понимаешь, поначалу он и правда был мне безразличен, я, как ты и сказал, лишь развлекался, и это правда было весело. Но когда он вернулся и стал преследовать, принимая меня таким вот, с «пунктиком», я вдруг понял, что… влюбился в этого человека и не хочу его ни с кем делить, — лицо его разгладилось, став суровым, — в том числе и с тобой. Тишина, возникнувшая между нами, стала почти звенящей. — Что? — это был словесный максимум, на который меня в тот момент хватило. — Л… любишь? — и вдруг я взорвался бешеной бранью: — Это мое сердце, это мои чувства, не смей бренчать по ним своими извращениями! Всасывайся обратно в мой мозг и перестань появляться, когда тебе вздумается! — Раньше я этого хотел, — повысил голос он, и мне показалось, что мой крик что-то в нем возбудил, — а теперь вот не хочу. Я люблю Сюэ Яна и хочу с ним жить. Ты мешаешь, так что… — Я мешаю?! — шокировано закричал я. — Это мое тело, это мой Сюэ Ян! Вон из моей головы! — О как заговорил, — сказал он, выставив грудь вперед. — Он же тебя так смущал! Какой еще «мой Сюэ Ян», он меня, вообще-то, жаждет и во мне нуждается. Так что свалить придется тебе. Мои глаза отчетливо налились кровью, я впал в такое бешенство, что попросту перестал это контролировать. — Это мой парень, понял?! — подбежав к нему, я схватил «себя» за грудки и начал трясти. — Вон! — Нет! — Я вырежу тебя из себя, даже если придется вскрыть себе башку! — Скатертью дорога, сдохнем оба, — засмеялся он. Паскуда, он просто светился от откровенного веселья. — Ты!.. — Ты его не любишь. — Я… — Ты его не хочешь! — Это не… — И выберет он в итоге всё равно меня! — Нет! — мой голос становился всё отчаянней. — Это я его трахал, это я его ублажал. А ты… ты просто переноска для меня. — Ты его трахал? — вдруг засмеялся я. — А вот и нет! Он и со мной спал, и знал об этом. И мы занимались любовью, а не как ты, еблей с побоями! И я любил его, я люблю его! Вот почему ты стал пропадать даже в «процессе» — я так его люблю, что это излечит меня от тебя! Он снова издал короткий смешок и становился только спокойней, в то время как я напротив, лишь рассерженней. — Не вешай себе эту лапшу на уши, он всё равно тебя не выберет. Продолжай жить так, как жил, пока я постепенно не сотру тебя в долгоиграющий сон, как это когда-то сделали те паршивые доктора, — весьма спокойно сказал он, имея донельзя бесстрастное и даже сказать хладнокровное выражение лица. Мое же лицо напротив, становилось лишь живее, а сам я кипел и всё больше терял контроль. Признаюсь, не столько ревность обуяла меня, сколько эта абсолютно ничем не прикрытая провокация… нет, угроза, угроза того, что у меня отнимут то, что мне дорого, что для меня важно. Снова… снова отнимут, он хочет отнять мою жизнь, мою сумасшедшую, ругающуюся, порой угрожающую и бьющуюся, но такую сладкожопую «жизнь». Мою, мою жизнь, мою, это моё! Это, наверное, выглядело странным со стороны, ведь если посмотреть, то два абсолютно одинаковых человека яростно вцепились друг в друга и ссорились, хотя были лишь отражениями друг друга, и я это понимал. Понимал, что это не кто-то там, а я, и борюсь я сейчас именно с собой, который хотел вытеснить того меня, которым я стал. Но совсем не из-за этого я был так разозлен. Ужасный гнев охватил меня оттого, что он хотел у меня Сюэ Яна забрать, хотел присвоить его, чтобы и дальше ублажать свои (ну ладно, частично и мои) похотливые желания. Это осознание резануло меня по живому, я вскипел как чертов вулкан, у меня бы кровь пошла через горло, если бы это была явь. Понимая, что это полный бред, учитывая ситуацию, я замахнулся и со всей силы ударил его/себя по лицу и тотчас же мы отлетели друг от друга ударом волны из-за импульса приложенной силы. Идиот! Он — это я, конечно и меня отшвырнуло, ведь по итогу я ударил самого себя! Но это вообще не важно! Я изобью ему его наглую морду, даже если все последствия в итоге окажутся у меня на лице! И это не худшее, что бывало у меня на лице, ведь повторюсь, я живу с сумасшедшим нимфоманом, и мне это, твою мать, нравится! Я уже не «живу с ним», а «жить без него не могу»! А если не смогу по более осязаемой причине, то есть физически, то и ты не сможешь! Если я смог вынести тот удар лампой, те унизительные сношения в негигиеничных местах, крик, драки и слезы, угрозы и соблазнения, мольбы и еще более громкие угрозы, а также то, что этот человек просто не умеет поставить посуду на стол так, чтобы её не надколоть, то что мне до тебя, мое собственное Я, чем ты можешь быть для меня опасно? Моя опасность караулит меня днем и ночью, живет со мной, спит со мной… и хотеть будет только меня, понял?! Вот поэтому ты и сбегал, сволочь, потому что справиться с ним могу только я, и так и будет!

***

Милый, я так тебя люблю! В тебе что-то есть, что я могу с собой поделать? Милый, я вращаюсь вокруг тебя… Земля все еще вертится, но я не чувствую ее под ногами… Каждый раз, когда ты смотришь на меня, Мое сердце выпрыгивает — это заметно.

— Синчэнь? — голос казался таким далеким, словно звучал из глубокой толщи воды. — Сяо Синчэнь! «Он не тебя зовет, — знакомый, то есть собственный голос со смешком прозвучал в моей голове. — Заметил, что ты для него безымянный, а вот я — Сяо Синчэнь». «Иди в жопу, паспорт всё равно оформлен на меня». «Сам иди в жопу и башку свою там проветри. Какая разница, кому вручили паспорт, тем более, что в тот день это я переспал с тем бесноватым юнцом, из-за чего в очереди за документом меня резко подвинули вперед». «Ублюдок, тебе лишь бы вставить». «А тебе лишь бы поныть на пустые яйца. Опорожняю их всё равно я». «Да иди ты! Тоже мне, герой нашего времени, чем тебе гордиться? Усадил меня на два стула и оба с ху…» «Цыц! То был не я!» «Ты!» «Это был Сюэ Ян, — заныл он. — Он так отомстил…» «Да, но обидел-то его ты!» «И что?» «И что?! Облажался ты, а натянули меня!» — Сяо Синчэнь! — продолжал трясти меня Сюэ Ян, обрывая мой внутренний монолог… или диалог. Можно ли назвать диалогом разговор с собой, пусть и это «с собой» имеет свою волю и делает тебе постоянные подставы! — Скажи что-нибудь! Ты так неожиданно в обморок свалился, что я так перепугался, что чуть не свалился на пару с тобой. Сяо Синчэнь, ты же не убил его, с ним всё хорошо?! Лицо у него было испуганное. Прозрение наступило мгновенно. — Так этот ублюдок хотел втянуть тебя в мое убийство? — схватив его за плечи, крикнул я. — Ах он садист проклятый, не прощу! Сюэ Ян испуганно отшатнулся. — Ты? — только и прошелестел он. Взгляд его мгновенно стал грустным. — Да, я, — вся решимость и весь мой гнев бросились мне в голову, — а ты что, ожидал вновь увидеть того испорченного насильника? Всё, можешь не скрывать, я знаю, что ты знаешь, что у меня раздвоение личности. Причем удивительно, что из всей нашей компании я узнаю об этом самым последним! Как ты мог предпочесть мне этого, этого… сукиного сына! — Этот сукин сын мое самое большое счастье в этой жизни! — воскрикнул он. — Сяо Синчэнь был… был и остается для меня единственным человеком, который понимает меня лучше, чем кто бы то ни было. Боже, верни, верни мне его, не отнимай его у меня! — Я буду лучшим парнем, чем он! — схватив его за руки, откровенно крикнул я. Глаза Сюэ Яна стали большими от удивления. — Да, верно, я буду лучше, чем он! — Н-нет… — с сомнением протянул он. — Не будешь. С какого это чуда? — А с такого, что в отличие от этого ублюдка, я хотя бы люблю тебя! — Что?! — теперь он казался окончательно пораженным. — Да, — слова рвались из меня так же быстро, как прежде я порывался сбежать от самого Сюэ Яна. — Да, люблю, обожаю, жить без тебя не могу! Признаюсь, познакомились мы с тобой не очень, и история наша вообще странная, учитывая, что третий лишний в нашей паре — мое собственное второе Я. — Он не третий лишний, — Сюэ Ян зло пихнул меня в грудь, — он вообще был первым. И остается! — Нет! — я снова схватил его руки. — Это всё время был я, просто… ты раньше был как сон, а теперь я проснулся и больше не хочу засыпать. У Сюэ Яна приоткрылись губы, и я сам только сообразил, что, кажется, прозвучало это… чёрт возьми, так романтично. Но вдруг моего слуха достиг всхлипывающий выдох, и я снова переключил всё свое внимание только на него одного. — Врешь… — неверяще и очень тихо, почти смущенно протянул он. — Я… ты… он… Да, я понял, что с тобой что-то не так, как когда-то и он понял, что и со мной что-то не так. И я подумал, ну… что, если он принял меня таким, какой я есть, то почему бы мне не принять его вот таким. И я правда не хотел… чтобы ты мне нравился, просто, когда всё больше начало проявляться тебя, я заметил, до чего большая разница между вами. Ты мягче, ты такой пугливый, такой добряк со смешной потребностью к ответственности. И ты сказал, что хочешь… любить меня нежно, хотя вы оба любили пожестче. — Сюэ Ян… — Нет… нет! — он снова закрылся в себе. — Вру я всё, я сделал это для себя! Но потом, когда тебя становилось всё больше, я вдруг почувствовал, что, кажется… тоже тебя люблю, и даже чуточку больше, чем его. Он ведь был… сложно его удержать. И он изменял мне, я никак не мог его удержать, он всё время порывался быть как можно дальше от меня. Вот я и решил, а что, если… тебя я соблазню, чтобы уже ты не мог отказаться от меня. А он начал ревновать, и чем больше ревновал, тем больше тебя появлялось. А потом… потом я начал замечать, что жду тебя больше, чем его. — Сюэ Ян, — я продолжал гладить его руки, он поднял на меня свой грустный взгляд, — я… уберу его, будем только вдвоем. Я один буду любить тебя, я… всё знаю. И о той богадельне, и о нашей связи тогда. Мне кажется, что ты всегда, всегда был мне особо симпатичен, что, когда я очнулся, и ты был рядом… да, я испугался, но сейчас понимаю, что из всех людей в этот момент я хотел бы видеть только тебя. Сюэ Ян… пожалуйста, я не хочу быть безымянным отростком своей собственной личности, я хочу, чтобы ты звал меня по имени, меня, именно меня. Почему это он присвоил себе и мое имя, и моего возлюбленного и… да вообще всё! Я буду лучшим парнем, чем он, обещаю! — Но он куда смелее тебя… и в постели тоже. — Плевать! — Не плевать, это для меня важно, — возразил Сюэ Ян. — Я не хочу быть грузом, не хочу, чтобы ты меня бросил! А иначе я в ответ сброшу тебя с крыши! — Даже сопротивляться не стану. Сюэ Ян с недоверием посмотрел на меня. — А ты будешь давать мне пощечину своим членом? «Ах ты сукин сын, — вдруг возмутился я, думая о том парне, — ты что там вытворял с моим членом и его лицом!» — Да хоть каждый день! — запально выкрикнул я. — А шлепать по заднице, перекинув через свои колени? — До самого рассвета! — А связывать меня и привязывать к кровати? — Сегодня же закуплю три тележки веревок! — А минет в публичном туалете позволишь сделать? — Э-э… — вот тут я немножко приостановился, дав по тормозам. — Давай будем рассматривать каждую такую просьбу в отдельности? — Я так и знал! — он быстро подорвался с места, направившись к столу, на котором стояла красивая такая хрустальная вазочка, тяжелая и опасная. Таки опыт с близким знакомством подобных предметов у меня есть, давление сразу подскочило. — Постой! — я схватил его за руку. — В квартире я сделаю с тобой что тебе будет угодно, но в публичном месте я… смущаюсь, вроде как. Ты возбуждаешь меня, всегда возбуждаешь! Я даже сейчас весь извелся, так хочу раздеть тебя и понаставлять на тебе меток! Он молчал. — Темно-лиловых? — недоверчиво спросил он, стреляя на меня напряженным взглядом. — До посинения? — Пока мои губы не отомрут, когда я буду отсасывать тебе кожу, — и тут же склонился к нему, — в разных местах. И разную кожу. Его плечи немного зашевелились. — И ты будешь делать это только со мной? — Только с тобой. — И больше никаких клубов? Тебе ведь понравилось, когда тебя имели. «Так это был всё-таки он!» — подумал я, вспоминая клевету отростка. — Это вранье! — я был непреклонен. — Ты ведь знаешь, что смотрел я только на тебя, и лишь потому, что был в тебе, так остро чувствовал свою задницу. Я не сторонник таких игр, я люблю только твою задницу. И снова мелкая дрожь коснулась его плеч. — Честно? — Честно! — И любишь только меня? — Только тебя! — И не бросишь, даже если я буду чудить? — Только если не на людях. — А если на людях? — глаза его сверкнули знакомым отблеском, и он начал идти на меня. — А если я вот так схвачу тебя в публичном месте за член и начну приставать, если мой собственный вдруг встанет и я срочно захочу секса! — Тогда мне придется выдрать тебя в первом же закаулке, — я схватил его за то же место, за которое он схватил меня. Лицо Сюэ Яна явственно покраснело. — Перегну через первую же балку и так отлюблю тебя, что у тебя задница не сомкнется, или прижму к стенке и изнасилую, если будешь сильно бодаться. И вообще, уясни себе наконец — ни черта я не добрый! Ты выбешиваешь меня, и у меня так подгорает, что даже во сне я вижу тебя связанным и перекинутым через мои колени, я так хочу тебя, что дал себе же по морде, когда эта морда заявила, что избавится от меня, а сама будет кувыркаться с тобой всласть! Это я, я люблю тебя, это я тебя трахаю, и это подо мной ты стонешь! Мазохист проклятый, да я жить без тебя уже не могу! И благодарю бога, что очнувшись тогда, увидел именно твою задницу и твое лицо! Да, мне нравится твоя задница, хочу видеть её красной от шлепков и в метках от укусов! И лицо мне твое тоже нравится, хочу видеть его с закатанными глазами и широко открытым ртом, хочу толкаться в этот рот и скользить членом по этим призывно красным губам! Черт подери, почему я должен делить тебя со своим диагнозом, ты только мой! Уясни это себе уже наконец! Сюэ Ян дрожал и смотрел на меня глазами полными счастливого удивления от моих весьма грязных ругательств. Но он так возбудился от того, как я говорил, как будут трахать его и, что самое главное, что буду любить только его одного, что он запрыгнул на меня и почти обглодал мне лицо своими неудержимыми поцелуями. Его пах прижался ко мне так, что животом я чувствовал, как он возбужден и он так сильно сжал меня ногами, что я чуть не упал, отступая назад. — И ты больше не будешь переключаться? Будем только вдвоем? — Да. — И играть во все наши игры тоже будем? — Еще и новые придумаем. — И ты никогда не разлюбишь меня? — Да чтоб я сдох, если такое произойдет. Я даже после смерти буду врываться в твои сны и там резвиться с тобой, так ты мне желанен! — И ты будешь без стеснения иметь меня в любое время, позе и месте? И кровать большую купишь, и горы подушек? У него всегда была слабость именно к количеству подушек, он был словно кот, которому бы всего да побольше, и чтобы кучей было свалено там, где он бы растягивался, отдыхая. — И снимать наши игры тоже будем, а потом будем вместе смотреть? — Эй, а ты не хочешь сказать, что тоже любишь меня? — шутя произнес я, чисто ради того, чтобы остановить поток его желаний. А то того и гляди дойдет до чего-то совсем уж крамольного. Уж я-то тебя знаю, маленький дикарь. Сюэ Ян неожиданно смутился. — Если… если ты и правда любишь меня вот таким, — говоря о себе, его тон становился немного уничижительный. — То я просто не могу не любить тебя. Если я тебе желанен, а не противен, и если ты хочешь меня, а не сбегаешь… то как же мне не любить тебя? Ты мой первый мужчина, мой сладкий рок, мое лекарство, моя надежда и избавление от всех моих невзгод. Я так сильно полюбил тебя, вас обоих, ведь вы оба — один и тот же человек, и оба… выбрали меня. Как я счастлив! Ты чувствуешь? Я рассмеялся, понимая, какое же место сильнее всего выдает его счастье, хотя справедливости ради стоит заметить, что и сердце его лихорадочно билось, и глаза блестели, и дыхание было тяжелым и жарким, очень горячим. Он смотрел на меня влюбленными глазами, а я знал, что никому его не отдам. Он только мой, всегда был только моим. Если бы только я очнулся раньше, чтобы это понять… но теперь у меня есть вся жизнь, чтобы любить, любить этого сладкого, ручного и непослушного одновременно мерзавца, этого чувственного мазохиста, не знающего никаких преград. Он извращает меня, и ответ на это незамедлительно откровенен. Люблю его, до смерти хочу его, хочу портить его так, как мог бы я и только его. Потому что я люблю его. Потому что он любит меня. И потому что мы, сломанные, оба любим друг друга, и нам от этого охренительно хорошо… Где-то в той глубине людского существа, где вместе обитают и ангелы, и демоны, и бог, довольная улыбка растянула такие же довольные, ибо непередаваемо алыми они были, губы, которых и коснулся этот удовлетворенный оскал. «Еще бы тебе не было хорошо, — подумало его второе Я, — покуда всё это время за этим удовольствием гнались ни мы, ни я… а ты один». Улыбаясь, он слегка склонил голову, чувствуя потоки, которые всё сильнее растворяли его, уводя обратно домой… Приняться за точное объяснение таких тяжелых форм кривизны самосознания, как слом личности, до сих пор не представляется возможным, но всё же случай Сяо Синчэня был во многом уникальным. Да, бесспорно, действия врачей в столь хрупком, поскольку сам по себе он не был человеком тяжелым ни по нраву, ни по желаниям, возрасте возымели на него эффект валуна, который круто прокатился по нему и изрядно поломал. Тот Сяо Синчэнь, который рос в соответствии со своими возможностями и потребностями столкнулся с проблемой, когда у него его свободу забрали и заменили её страхом насильственного принуждения по фактору полового влечения. Но так как за это половое влечение цеплялось за многое из его личного и чувственного восприятия мира, то чтобы не потерять это, что было бы равно полному сумасшествию и тотальной потере себя самого, его мозг сделал довольно любопытный зигзаг, и то сознание, которое пытались перекроить, уснуло, а на его место была выдвинута одна из крайностей личности Сяо Синчэня, такой себе Сяо Синчэнь 2.0, который стал сражаться и защищаться, но без ущерба для главного сознания. Этот Сяо Синчэнь был тот же Сяо Синчэнь, но без… сдерживания. Доброта, смущение и нежность как факторы равновесия между, так скажем, Инь и Ян, были спрятаны в надежных чертогах разума, дожидаясь приемлемой для своего существования обстановки. А поскольку нынешняя требовала борьбы за свое существование, то Сяо Синчэнь 2.0, выступая крайностью известной личности, вел себя прямо противоположно привычному поведению Сяо Синчэня. Но это не значит, что это был кто-то совершенно другой. И именно Сюэ Ян стал тем, кто лучше всего дал это понять. Когда они столкнулись взглядами в том коридоре, Сяо Синчэнь 2.0 сразу понял, что реакция была мгновенной, но это была не его реакция — среагировали именно сокрытые факторы сломленной личности. На Сюэ Яна прежде всего отреагировал внутренний поиск красоты Сяо Сичнэня, он увлекся им так неожиданно и так сразу, что Сяо Синчэнь 2.0 оттого и так широко улыбнулся. Он понял, что это было желание их общего Я, но подпитываемое именно теми факторами, для которых не было благоприятной среды. Можно сказать, что это была любовь с первого взгляда, любовь самого Сяо Синчэня, пока он пребывал в глубоком сне, которым для него было сознание Сяо Синчэня 2.0. Можно сказать, он бессознательно видел сон, в котором… умудрился влюбиться, а покуда во сне нет разделяющего ума, то и бросился сломя голову к причине своего чувственного беспокойства. Но поскольку сама личность действовала именно через Сяо Синчэня 2.0, то вся потребность к близости и в принципе контакте проявила себя в довольно крутой форме. Опять же: разделяющего ума не было, плюс в первом ряду стояла одна из крайностей основной личности. Проще говоря, первостепенно было сделано то, чего захотелось сразу, а первой потребностью было желание… в близости. Да, Сяо Синчэнь нехило так потерял голову, настолько сильно влюбившись буквально с первого взгляда. Сяо Синчэнь 2.0 сразу раскусил подлинные потребности Сюэ Яна и это только усилило его желание. Он чувствовал, что именно Сяо Синчэнь так сильно его хочет, он по какой-то причине льнет к нему, буквально ищет спасения в нем. Кажется, в юноше он увидел отражение своей собственной боли, и понимая, что Сюэ Ян значительно сильнее, инстинктивно потянулся к человеку, который примет его и даже оградит от собственных кошмаров. Вступив с ним в близость, Сяо Синчэнь 2.0 чувствовал, как Сяо Синчэнь всё больше вылезает наружу, пусть делая это через крайность в виде Сяо Синчэня 2.0 (особенно это касалось постели), но тут Сюэ Ян сам виноват: он ни в чем его не ограждал, тяжелое удовольствие пришлось ему по вкусу и, похоже, он тоже влюбился. Так что парой они стали, в каком-то смысле, идеальной, они оба чувствовали слом внутри другого и абсолютно это принимали. Именно из-за Сюэ Яна сознание изначального Сяо Синчэня в итоге проснулось. Юноша и стал той самой благоприятной средой для так называемого возвращения героя, но получилось так, что поскольку с Сюэ Яном так же было связано и пространство психбольницы, а значит и всех пережитых кошмаров, то разуму, дабы не был нанесен вред внутренним резервам, пришлось скрыть вместе с плохими воспоминаниями и Сюэ Яна тоже, поскольку он слишком крепко был с ними связан. Собственно, врачи думали, что вылечили его и от раздвоения личности, которому были виной, и от однополых сексуальных предпочтений. Но это были иллюзии. Без присутствия Сюэ Яна личность снова стала впадать в крайности, врачи сломали Сяо Синчэня, и поскольку именно Сюэ Ян стал гарантией целостности изначального сознания Сяо Синчэня, то без него «башенка» снова стала кренится в одну из крайностей. Так Сяо Синчэнь 2.0 вновь обнаружил себя у руля этой подбитой посудины, и, Сяо Синчэнь об это не знал, но именно Сяо Синчэнь 2.0 начал упорно искать Сюэ Яна, причем стараясь искать в местах таких, в которых, как он думал, мазохист бы точно засветился, то есть в клубах и закрытых клубах, в перерыве удовлетворяя естественные желания, которые проходили через фильтр двух крайностей. Вот это-то и было сложно объяснить. То ли так дало о себе знать времяпровождение с самим Сюэ Яном, а оно было очень страстным и очень жестким, что в попытке воплотить эти чувства Сяо Синчэнь через Сяо Синчэня 2.0 искал ему достойную замену, то ли вообще все наклонности Сяо Синчэня тоже поимели кривизну из-за того слома. Но, кажется, таким образом он искал именно замену Сюэ Яну, он интуитивно тянулся к тому виду взаимодействия, который бы его успокоил, то есть тот, который был у него с Сюэ Яном. Когда Сюэ Ян был найден, так неожиданно заявив о себе и обнаружившись, Сяо Синчэнь 2.0 почти сразу дал понять ему, чем страдает. Это было сделано намеренно. Во-первых, для оценки чувств самого Сюэ Яна, прощупывая нет ли в его чувствах места, где могло бы порваться, ведь с учетом того, какую важность имела его фигура нужно было понимать, к чему идет его самая сильная привязка и за какие нити, в случае конфликта, нужно было дергать. И секс всё-таки оказался на втором месте. Сюэ Ян… действительно любил, он был очень сильно влюблен, в нем играло чувство потребности в самом человеке, а не исключительно в сексе с ним. Но, со смехом отмечал Сяо Синчэнь 2.0, не видя смысла в разглагольствованиях, Сюэ Ян предпочитал словам дело, а что за дела он продвигал и так понятно. Из-за чего Сяо Синчэнь 2.0, можно сказать, и рассчитывал, что Сюэ Ян всеми силами будет пытаться сохранить их связь и сделал верную ставку на то, что в этой игре Сюэ Ян попытается давить на него через Сяо Синчэня и намеренно создавал такие ситуации, чтобы Сюэ Ян начал цепляться именно за Сяо Синчэня. Но вот чего он сам не предвидел, так это того, что чем больше времени он проводил с Сюэ Яном, тем быстрее просыпался сам Сяо Синчэнь, причем самостоятельно. Нет, сперва он сам его «будил» и буквально выталкивал наружу, типа, «посмотри, что творишь и оцени наши приключения». Поэтому в первый раз Сяо Синчэнь очнулся в туалете как раз в самом процессе, ведь, а куда было бежать в самом-то процессе! Создавая для него всё больше таких вот тревожных и непонятных ситуаций Сяо Синчэнь 2.0 наблюдал, как потерянный Сяо Синчэнь, тем не менее, сам тянется к задорному и очень горячему мальчишке, как тот начинал манипулировать им и… влюбляться постепенно. Для этого Сяо Синчэнь 2.0 вел себя максимально грубо и грязно больше в моральной стороне вопроса, где у Сюэ Яна была куда большая слабость и мягкое место, чтобы всё больше Сюэ Ян находил утешения именно в Сяо Синчэне и всё сильнее переключался бы на него, но так как влюбленный в него Сюэ Ян был слишком упрямым, секс как и раньше слишком круто наклонял чашу весов в вопросе первенства, несмотря на все попытки всё же перевешивая, за что Сюэ Ян и цеплялся, а Сяо Синчэнь всё больше очухивался и всё больше влюблялся, то решил, что пришла пора расставить все точки над і. Его целью было «починить» то, что сломали, и снова раствориться в цельной личности себя самого, поскольку они и были одним целым, просто разделенным на крайности. Его нисколько не интересовало существовать в отдельности, драться с Сяо Синчэнем за Сюэ Яна, нет. Он просто его провоцировал, он все больше отдавал себя вовнутрь Сяо Синчэня, отчего тот и стал меняться, к нему вновь вернулся его врожденный тихий запал и его равновесие между этими крайностями. Вот почему он всё больше разъярялся, становился всё тверже, настойчивей. Сяо Синчэнь 2.0 понимал, он это чувствовал, что именно внутренняя борьба за Сюэ Яна будет провоцировать Сяо Синчэня самому возвращать себе свою «крайность», делаться сильнее, отнимать превосходство. И когда он напрямую дал понять, что отнимет его, Сяо Синчэнь… ну, его реакция уже была ожидаемой. Сяо Синчэнь 2.0 выбрал для провокации предмет наибольшего, так сказать, «торга» — единоличное обладание Сюэ Яном. И Сяо Синчэнь, разозленный, задетый, кипящий от ревности выстрелил из всех пушек. Он… сам вылечил себя, неосознанно принявшись затирать все трещины и щели, откуда «дуло» его вторым Я. А делая это не осознавал, что просто возвращает себе свое, две крайности начали поглощаться друг другом, возвращая цельное, когда-то травмированное Я. А всё из-за Сюэ Яна. Сяо Синчэнь очень, очень влюбился в него, он влюбился в него, можно сказать, во сне и окончательно потерял голову в реальности. Разумеется, что влюбившись в него «во сне», он и не мог объяснить своих чувств в реальности, даже себе, но постепенно сон и явь сливались для него в единую картину, в центре которой был он, его самый желанный, самый любимый юноша, из-за которого и для которого он сам, можно сказать, починил себя и соединил, лишь бы ничего не могло отнять его у него. Даже он сам. Ведь и в больнице его так часто пытали по той причине, что уже тогда манипулировали этим человеком. И Сяо Синчэнь 2.0 ясно чувствовал, что это не его гнев так яростно через него выходит — это был гнев Сяо Синчэня. Сломленного, разбитого униженного подростка, у которого отняли его свободу расти в соответствии со своими потребностями и желаниями, и если спасти подавляющую часть целостности личности мозг еще мог, то спасти и вырвать из чужих лап самого Сюэ Яна могло только прямое действие, осуществленное через любую из крайностей. Поэтому в больнице Сяо Синчэнь и действовал через Сяо Синчэня 2.0, и поэтому спустя года он стал с ним же и бороться, одураченный манипуляцией своего Я, так сказать, последнего «врага», который остался из прошлого, «пытаясь» захватить его будущее. А единственным способом выиграть было вновь втянуть в себя обратно отделенную мозгом крайность и стать самим собой окончательно, то есть не тем, кто воплощал какую-то из крайностей, а тем, кто представлял собой их единство, то есть полноценную, разностороннюю, гармоничную личность. Потому что Сяо Синчэнь хотел быть с Сюэ Яном, ведь однажды потеряв всё и сломавшись он увидел луч света в лице этого человека, а Сюэ Ян отражал все его спасенные «бегством» желания и хотения, то, как он мог бы и хотел бы любить, каким вообще хотел быть. Но у него это забрали и пришлось выживать. А потом он встретил его и снова захотел жить. Любовь, друзья, любовь. Собирает воедино то, что было разбито, возвращает то, что было отнято или потеряно. Чудо, кажущееся невозможным, надежда, кажущаяся слепой… и чувства, которые уже и не ждут отклика, но вдруг обретают его, а вместе с ним и свою потребность принимать и отдавать любовь.

Ты сводишь меня с ума, а я только этого и хочу, ты сводишь меня с ума, и я весь от этого трепещу. Нельзя сломать уже сломанное, не добиться боли у разбитого меня, поэтому я прыгаю тебе на грудь, закрывая раны сломленного тебя. И ты знаешь, что всё равно прижмешь меня к сердцу, два искалеченных тебя всё равно выберут меня, ну а я, влюбленный и тобою воскрешенный, шепчу тебе: "Ты сводишь меня с ума..."