Мессия

      — Адское пекло, — в который раз повторил старший Чон, вытирая шелковым платком свой морщинистый лоб, мокрый от пота. — Ну, что ты встал? Я не оставлю тебя в покое, пока ты не покормишь их.       Мальчик, точная копия отца, промолчал, сильнее сжимая в ладонях ведро с рыбой. Запах от нее исходил премерзкий, будто она сдохла еще в океане, до того, как ее выловили.       Тем месяцем, когда маленький Чонгук оказался в бегах вместе со своим отцом, казалось, даже солнце их ненавидело. Дни в Калифорнии, их новом пристанище, тогда выдались особенно жаркими — хуже пекло только в пустынях на границе с Мексикой, где пропадают мигранты. К счастью или к сожалению, вдовец Чон и его сын не пополнили число пропавших без вести иммигрантов и у них получилось обосноваться в одном не очень крупном, но вполне приличном калифорнийском городе. Залечь на дно со свежим гражданством в престижном районе Бельведера — не лучшая тактика для того, кто желает скрыться со всех радаров, но господин Чон слишком привык к роскоши и обласкал ею своего сына.       В их родном Пусане почти никогда не было так стабильно душно. Даже в тени и у воды едва ли удавалось спастись, а редкие дуновения ветра становились манной небесной. Чонгук с трудом привыкал к ощущению извечно липкой кожи и запаху пота. Иной раз солнце раскалялось до такой степени, что легко было свалиться с ударом всего за десять минут, не говоря уже о высокой влажности местного климата.       — Прекрати бояться, Чон Чонгук! Просто брось им эту чертову рыбу, — поторапливал мужчина.       В бассейне, дно которого было выложено желтой плиткой, плавала молодая стайка крокодилов, беспокойно ожидая свою пищу. Плотные щитки рептилий переливались золотом на солнце. Они толкались и распахивали свои длинные пасти в надежде поскорее проглотить сочную рыбину. Больше всего доставалось альбиносу: он был меньше и слабее остальных. Калифорнийское солнце также не облегчало ему жизнь. Его кожа вечно была искусанной из-за драк с сородичами, и Чонгуку каждый раз приходилось бороться с жалостью и желанием забрать животное в свою комнату, чтобы заботиться о нем. Он считал, что хищники не должны жить в бассейне на заднем дворе, но его отец придерживался других взглядов, приобрев этих диких тварей у неизвестного браконьера.       Чонгук испытывал страх при виде одних лишь узких зрачков рептилий. Кровь застывала в жилах, стоило иной раз понаблюдать за тем, как они дробят на части добычу своими кривыми зубами. Меньше всего крокодилы пугали мачеху. По всей видимости, их роднила хладнокровность и луизианское происхождение.       Мальчик искренне ненавидел эту женщину. В ней, казалось, было отвратительно все: ее вечно недовольный голос, выжженные волосы, апельсиновый автозагар, ноги-спички и абсолютно отвратительный, высокомерный характер. Каждое ее слово и каждый ее жест способны были за секунду вывести из себя самого сдержанного человека. Особенно ненавидел Чонгук ту ее часть, которую разглядел в ней его отец.       — Почему твоя жена не может покормить их? Она все равно ничего не делает целыми днями, — дрожащими руками Чонгук бросал в бассейн скользкую рыбу, которую на лету перехватывали крокодилы.       — Потому что она женщина, Гукк-и, то есть ничего не умеет делать так, как надо. Ни разу в жизни я не встречал женщину, которая справлялась с чем-то лучше мужчины. Они откусят ей руку, а мне не нужна уродливая жена.       — А уродливый сын?       — Не испытывай мое терпение, — мальчик начал действовать мужчине на нервы, и он злобно сжал челюсти, а на лице его надулись желваки. — Я хочу воспитать из тебя настоящего мужчину, а не слабохарактерного педика. Крокодилы должны бояться тебя, а не ты их.       — Но мне не нужно все это, папа! — не выдержал Чонгук. — Почему мы уехали из Пусана? Ради двух силиконовых сисек?!       Эти слова стали для отца последней каплей. Его жилистая рука опустилась на мягкую щеку мальчика в громкой пощечине, и тот свалился с ног, роняя ведро. В ушах зазвенело, а из носа хлынула кровь. Пара красных капель растворилась в воде бассейна. Чонгук опустил голову, чтобы спрятать за челкой свои слезящиеся глаза. Отец ненавидел, когда он плакал.       — Ты поймешь, почему нам пришлось оставить Пусан, когда подрастешь, — как ни в чем не бывало ответил мужчина. — А пока подбирай выражения в разговоре со старшими.       Чон любил своего сына. Однако дисциплину любил больше, поэтому растил мальчика в страхе и беспрекословном уважении перед собой. Похожих принципов он придерживался и в отношении своей новой женщины.       Спустя несколько месяцев совместной жизни со старшим Чоном названная мать Чонгука стала как минимум реже улыбаться. Уже через год в собственном доме женщина вела себя, как смиренная пленница. Даже у маленького Чонгука, к которому она, к слову, относилась исключительно с холодным безразличием, было в разы больше прав здесь. Это, однако, не мешало ей в отсутствие мужа пытаться всячески задеть мальчика, который никогда не смел жаловаться. Потому что он не слабак и никогда не позволит узнать отцу о том, что его унизила женщина. Семья научила его быть покорным.

«Какой же ты тупой, господи... Даже ответить ничего не можешь. Немой, что ли? Может, у тебя умственная отсталость?»

      Чонгук выслушивал в свой адрес любую снисходительность, гордо подняв подбородок, словно эти слова ничего не значат для него. Взгляд, мастерски демонстрирующий равнодушие, скрывал за собой обиду, беспощадно терзавшую его изнутри. Он не заслужил такого отношения. На смену обиде пришла злость, а злость порождала в голове маленького мальчика больные мысли и жуткие образы. Чонгук любил представлять перед сном, как мачеха падает с лестницы, ломая себе все кости; как он протыкает ее брюхо кухонным ножом, и она истекает кровью; как отец уродует ее ботоксное лицо своей тяжелой рукой, отчего то становится иссиня-фиолетовым и еще более опухшим. Он знал, что отец поднимал на нее руку. Он не был уверен, правильно это или нет. Однако ему казалось, что это было бы очень приятно — ударить ее. Когда Чонгук бил подушку в своей комнате, это помогало снимать напряжение. Быть может, будь вместо подушки лицо этой женщины, он бы почувствовал настоящее блаженство?       Наверное, он никогда не узнает этого. Ему хватает смелости только давить муравьев на заднем дворе. Даже его воздержание от жалоб — сомнительное достижение.       В школе дела обстояли не лучше, чем дома. Мальчику часто хотелось плакать на уроках, потому что он ничего не понимал. Кроме того, азиатский иммигрант привлекал много внимания со стороны местных детей и потому подвергался нападкам. Чонгук безмолвно терпел все, начиная насмешками над его разрезом глаз и заканчивая избиениями после уроков. Чонгук терпел, потому что именно так, по мнению его отца, поступают сильные мужчины. Сильные мужчины не жалуются и не плачут, как «слабохарактерные педики». Он врал отцу, что разбил губу в драке, из которой, несомненно, вышел победителем, а на самом деле его каждый день избивали несколько мальчишек с подачи Барбары. Барбара Робертс — главная задира школы и по совместительству мини-мисс Бельведер, которую Чонгук стал ненавидеть даже больше мачехи.

«Мой папочка на дух не переносит таких, как ты, и считает, что вам, узкоглазым, здесь не место. Как уродам вроде тебя вообще разрешают учиться в одной школе с нормальными детьми? Лучше не появляйся здесь, посмешище, иначе мы тебе все кости переломаем».

      Поначалу, как это всегда бывает, жизнь казалась просто невыносимой. Синяки и ссадины проходили, но невыраженные чувства надолго застревали в нем, запутываясь в клубок из проволоки, который невозможно распутать, не поранившись лишь сильнее. Стать жертвой издевок Барбары означало стать дефектным в глазах всех остальных. Никто не пытался защитить Чонгука, а подружиться с ним — тем более. Для своего возраста он испытывал куда больше, чем способен выдержать ученик средних классов.       Со временем невыносимое стало привычным. Мысли о собственной никчемности прочно засели в подкорке, и мальчику негде было скрыться от них. Иногда Чонгук хотел просто сбежать куда-нибудь за мили от Калифорнии и ее проклятого солнца. Окунуться с головой в океан, напиться его соленой воды и увидеть ангелов в золотых облаках. Только Чонгуку некуда было бежать. И не с кем. Чонгук привык к тому, как вечерами, перед сном, его настигало то, что он не мог выразить словами. Застрявший в висках гнев, краснеющая на глазах обида и противный ком в горле. Каждую ночь от слез ему закладывало нос и он не понимал, почему никак не может перестать плакать. Проблемы со сном отразились на бледном лице в характерных синяках под глазами, и от этого они казались еще больше. У него был взгляд испуганного зверька.       Он мог лишь мечтать о том, чтобы кто-то позаботился о нем. Мечтать о ком-то, кто не смотрел бы на него с безразличием или презрением, не хотел избить его и не давил на него своими требованиями. О ком-то, кто не стал бы выбрасывать его рисунки с криками о том, что на них чей-то вспоротый живот, а просто спросил, почему он изобразил именно это. О ком-то, кто не считал бы его безмозглым и понимал, что он просто ребенок, нуждающийся в безусловных любви и принятии. Мальчик осознавал свою беспомощность, но он также осознавал и то, что совершенно не заслужил жить в кошмаре наяву.       «Может, все было бы по-другому, будь мама жива», — часто думал Чонгук, сидя ночью у бассейна с крокодилами и обнимая свои колени. Он больше не боялся их — они разрешали ему плакать.       Вскоре отец настоял на том, что их семья должна посещать католическую церковь, как все люди в округе. Соседи считали их странными, и старший Чон расценивал это как оскорбление. Он не мог позволить себе быть хуже или наравне с кем-то. Обреченный вечно сравнивать себя с другими, мужчина был по-настоящему озабочен тем, чтобы казаться лучше остальных.       Чонгуку не понравилось в церкви. Он увидел там каждую семью, которую дома его отец поливал грязью. Только теперь он пожимал руки этим людям, и это было лицемерием, которое не могло уложиться в голове маленького ребенка. Более того, даже Барбара вела себя с Чонгуком так, будто они приятели. Чон догадывался, что все вокруг него лишь притворяются, в тайне ненавидя друг друга. Собираться по воскресеньям в церкви — это традиция, соблюдаемая всеми нормальными членами общества. Никому, на самом деле, не сдалась вера в Иисуса Христа. В частности детям, с трудом стоящим на одном месте во время службы. Маленький Чонгук едва ли отличался от них своей усидчивостью, однако то, как замирали взрослые, внимая священным словам, не могло не поразить его. Что они слышали в речах священника, такое недоступное ему и навевающее на них этот благоговейный трепет? Что заставляло их слушать так внимательно?       Мальчик решил забрать с собой из церкви старенький том Библии, чтобы разобраться. Он не понимал, что взрослые лишь делали вид из уважения к священнику и собственной репутации. Они, разумеется, не слышали ничего особенного в его словах, а многие из них и вовсе не были людьми верующими, как и отец Чонгука.       Он никогда не любил читать, будучи совершенно далеким от классики английской литературы, которую приходилось разбирать в школе, и только эта книга захватила его с головой. Сказания были жестоки, но справедливы. Откровения заставляли затаить дыхание в страхе грядущего, но они и предостерегали. Слова о том, что каждому воздастся по делам его, казались Чонгуку особенно привлекательными. Он любил своего отца, но все чаще ему казалось, будто правда на стороне священного писания. Иногда ему даже казалось, что Бог разговаривает с ним. Хвалит его за то, что он неплохо справляется с домашним заданием и обещает, что все обидчики Чонгука обязательно получат по заслугам. Обещает, что однажды станет легче. Рассказывает в кровавых подробностях, как стоило бы поступить с Барбарой и с мачехой, пока Чонгук старательно зарисовывает это цветными карандашами. Больше всего мальчик гордился тем рисунком, на котором он изобразил себя серафимом с шестью гигантскими крыльями за спиной, а Барбару — лежащей у его ног в собственной крови и с гримасой ужаса на лице. Сюжет, вдохновленный то ли победой Михаила над Люцифером, то ли картиной Уильяма Блейка из Бруклинского музея.       Чем старше становился Чонгук, тем сильнее укреплялся его интерес к богословию. Он с неистовством погружался в библейские сюжеты, а мир вокруг вызывал у него все меньше и меньше эмоций. Без них жизнь как будто налаживалась, становилась проще. Даже когда его в очередной раз избили в школе, он, казалось, ничего и не почувствовал. Кровь стекала с его висков, и Чонгук думал, что заслужил как минимум терновый венок за свои мучения. Он размышлял об Иуде, любил сравнивать свою мачеху с Вавилонской блудницей, думал, каково было Каину убивать собственного брата. В украденной им Библии не менее сотни изречений были подчеркнуты черной ручкой.       Когда Чонгук перешел в старшую школу, он был готов ко всему, кроме хорошего отношения к себе. Однако бизнес его отца начал приносить свои плоды и стремительно расширялся, поэтому карманные деньги юноши теперь составляли баснословные суммы. Это, конечно же, не могло пройти мимо соседей и их детей. В частной школе сложно было впечатлить кого-либо большими деньгами, но у них это получилось. Их семья всегда жила в достатке, и Чонгук догадывался, что переезд в Америку связан с какими-то махинациями, в которые отец не желал его посвящать.       Первым значимым вложением Чонгука стал абонемент в спортзал. Спустя месяц регулярных тренировок никто в школе больше не пытался избить его. Его даже пригласили в школьную команду по футболу, но тот отказался. Как только на счету его карты прибавилось нулей, все резко забыли про узкие глаза юноши, его неудовлетворительные отметки и странные рисунки. Теперь на него смотрели как на парня с тонкой душевной организацией, а не как на неудачника. Всех волновал рельеф его мышц и его внезапно красивые глаза. Даже Барбару. Он невольно стал школьной знаменитостью, о которой регулярно шептались в коридорах.

«Посмотри, это Чонгук идет!.. Он проколол мочку, ты знала? И сделал новое тату... Боже, мое сердце точно не выдержало бы, если бы он заговорил со мной».

      Лицемеры сопровождали каждый его шаг, и потому Чонгук не хотел находить себе компанию, не хотел становиться частью футбольной команды и не хотел заводить отношения. А даже если бы и хотел, то скорее всего не смог бы. Его совсем не радовала популярность. Он не мог просто оставить все то, что уже произошло, и пойти на поводу у иллюзий.       — Мне нравятся твои кроссовки... Это Balenciaga, да?       — Я не знаю, мой папа подарил мне их.       — Они, наверное, дико дорогие...       — Какая разница? — отрезал Чонгук и закрыл свой шкафчик. Возможность препарировать лягушку сегодня на биологии вызывала в нем гораздо больше приятных эмоций, нежели общение с очередной меркантильной девчонкой.       Всем интересно, сколько зарабатывает его отец, сколько денег он тратит на спортзал и сколько стоит его рюкзак. Никто не догадывался спросить, как у него дела. Он понимал, что красив и привлекает внимание, но также был убежден, что друзей ему здесь заводить не стоит. Единственный, кому удалось найти общий язык с Чонгуком, — тату-мастер из салона в центре Бельведера, высоко оценивающий нарисованные юношей эскизы.       Первой татуировкой Чонгука стала тоненькая веточка тернового венца вокруг правого запястья. Затем над ней появилась приглашающая в свои объятья Дева Мария, а ниже, на тыльной стороне ладони, — Святейшее Сердце Иисуса Христа. Точно такое же сердце, но объятое огнем, было вытатуировано и на груди юноши с левой стороны. Чонгук никогда не покидал салон без как минимум нескольких татуировок. Он набил крохотного ангела между большим и указательным пальцем, сложенные в молитве руки с четками между ними на плече, «Adveniat Regnum Tuum» поверх ключиц — список католической символики на его теле можно было продолжать бесконечно. Парень, наверное, и сам не помнил, как много изображений распятия разных размеров покрывают его кожу. Три, возможно? Может, четыре...       Терновник вскоре разросся по всему туловищу, обрамляя другие рисунки своими шипами. Нетронутыми оставались только ноги и шея, но в будущем Чонгук планировал изменить это. Его самой большой татуировкой был шестикрылый серафим на спине. Тонко прорисованные перья ангела, скрывающие за своими черными узорами полчище внимательных глаз, полностью закрывали лопатки, ребра и позвоночник юноши до самого копчика.       К окончанию старшей школы Чонгук полностью ушел в себя. Отец редко появлялся дома и еще реже общался с сыном, откупаясь от него дорогими подарками. Говорил, что скоро подыщет Чонгуку работу в его бизнесе, так что о поступлении в университет ему переживать не стоит. На деньги, которые юноше выделяли каждый месяц, он смог собрать целую коллекцию ножей и забить татуировками почти половину своего тела. Мачеха, будучи изрядно выпившей, называла его красивым пару раз и недоумевала, почему он вырос таким молчаливым. Регулярные отъезды мужа по работе вынудили ее пристраститься к алкоголю. Чонгуку казалось, что никто в его доме даже не заметил, как он окончил школу и как ему исполнилось двадцать лет.       Однажды вечером мачеха, одетая в один лишь черный пеньюар, зашла к нему в комнату с начатой бутылкой просекко.       — Гукк-и, — женщина прильнула к дверному косяку, отвлекая парня от чтения. — Поговори со мной, Гукк-и. Мне так чертовски одиноко.       Чонгук поднял на нее свой взгляд, молча наблюдая, как она приближается к нему своей шаткой походкой. Ее руки и колени дрожали. Он с детства не мог произнести ни слова в ее присутствии, даже если к нему обращались напрямую. Будто игнорирование могло заставить ее исчезнуть.       — Почему жизнь так несправедлива?.. — мачеха сделала глубокий глоток вина, пеньюар упал с ее плеч. — Твой отец твердит, что занят на работе, а сам наверняка трахается с кем-то на стороне. Все они так говорят, мужчины.       — Что ты хочешь? — тихо спросил Чонгук, откладывая в сторону книгу. — Уже поздно, иди спать.       — Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, открылся мне... — ее тонкие пальцы стянули с парня одеяло, и она неуклюже уселась на его пах. — Пожалуйста, дай мне это...       От женщины исходил удушливый, терпкий запах спирта. Вся она — сосредоточение всего самого мерзкого в глазах Чонгука. Терпеть ее прикосновения на своем торсе — то же самое, что и позволить извалять себя в грязи. Когда морщинистые руки мачехи поднимаются по его груди, он выходит из оцепенения и, не раздумывая, скидывает с себя ее пьяную тушу, направляясь прочь из комнаты. Прочь из этого гнилого дома.       — Вернись, сукин сын! — завизжала мачеха, когда парень уже спускался по лестнице. — Вернись, или я скажу твоему мудаку-отцу, что ты изнасиловал меня!       Чонгуку все равно. Он знает, что отец скорее поверит его молчанию, чем перегару из ее гадкого рта.       Ночи в Бельведере теплые, как и по всей Калифорнии, поэтому Чон уходит из дома в одних лишь шортах и кроссовках. Сейчас ему хотелось плакать больше, чем когда-либо в жизни, но он, казалось, уже разучился делать это. У него было все, чего можно желать в его возрасте, и одновременно с этим он не имел ровным счетом ничего. Чонгук шел по шоссе в сторону пляжа, мечтая стать чем-то большим. Господь всегда говорил, что он создан для чего-то большего. Но для чего?       Все, что наполняло его голову сейчас, — кровавые фантазии расправы. Похоть — это грех, и Бог знает, насколько глубоко погрязла в нем его мачеха. Она возжелала его плоть и должна поплатиться за это. Она так долго причиняла ему боль. Как посмела эта падшая женщина притронуться к нему после всего этого? Чонгук никогда не хотел видеть ее, не хотел делить с ней дом. Больших усилий стоило держать себя в руках, когда хотелось за все отомстить.       Он сел на теплый песок, чувствуя себя самым одиноким человеком в мире. Ни одна звезда на небе не могла указать ему правильный путь. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в сумраке, но все, что он мог сделать сейчас, — это уйти под воду.       Когда дышать стало совсем невозможно, Чонгук услышал знакомый с детства голос, доносящийся до него из самого мрака водных глубин.

«Не уходи на дно, сын мой, ибо ты избран стать моим новым Мессией».