Мессия

      Сегодня Намджун тратит около двух часов на дорогу домой, каждую минуту пути убеждая себя в том, что могло быть и хуже. Непривычно дождливый Бельведер отнюдь не приветливо сопровождает Кима до машины, которая впоследствии долго не заводится, будто специально выводя детектива из себя. Собственно, тут и выводить нечего. Спустя несколько минут безуспешных попыток, так и не услышав заветное рычание мотора, Намджун достает из бардачка черный зонт — подарок коллеги на день рождения — и отправляется в сторону ближайшего торгового центра, коих в Бельведере, с его довольно скромной инфраструктурой, всего лишь несколько. Один — в центре, недалеко от здания полиции, остальные — между центром города и наиболее престижным его районом. Намджун не любит всех этих лощеных бизнесменов, но проблем они создают в разы меньше, чем среднестатистические представители так называемого «помойного района». Это место ненавидит, наверное, каждый третий полицейский в целом и каждый первый полицейский из отдела по борьбе с наркотиками. Никто не любит белое отребье.       Каждый шаг сопровождается звонким всплеском воды из луж, пачкающих идеально выглаженные брюки, но даже это, увы, не отвлекает детектива Кима от гудящего вороха мыслей в его голове. Все вокруг кажется навязчиво давящим и удручающим, когда мысли меняются одна за другой, но совершенно не радуют. Калейдоскоп размышлений относительно работы, где Намджуна окружают то ли беспросветные идиоты, то ли редкостные лентяи, резко сменяется образами до невозможного печального Юнги. Ким готов на все, лишь бы тот улыбался и испытывал обычное человеческое счастье, однако доступ к нему закрыт для Мина, если верить его собственным словам. Иногда он звучит как подросток. Намджун понимает, что Юнги тяжело, он старается проявлять эмпатию и готов на любые жертвы, однако все усилия превращаются в сплошное отчаяние, когда приходится в очередной раз покупать ледяную лапшу в картонной коробке. Одну острую, другую нет. Хотя гарантии, что Мин согласится есть – тоже нет. Нет ничего, кроме заплаканных глаз, в которых раньше, Ким готов поклясться, пылала любовь и неконтролируемая страсть. Сейчас все иначе.       Как и любой занятой человек, больше всего он мечтает об ароматном горячем ужине после тяжелого рабочего дня, но Юнги уже давно не готовит, пусть и умеет. Он сутками сидит в четырех стенах, но никак не находит в себе сил застелить постель или помыть посуду. Вечно уставший Юнги далеко не всегда в силах просто сходить в душ. Казалось, даже улыбка отнимает у него невероятно много энергии.       Из-за ливня и пробок такси приезжает лишь через двадцать минут. Детектив чувствует, как струйка воды ныряет за ворот рубашки и медленно, будто издеваясь, стекает по позвоночнику. В какой-то момент становится невыносимо само существование, но у него нет права сорваться, как и возможности дать слабину. Кто станет опорой их маленькой семьи, если не Намджун? Кто будет складывать паззл их непростых взаимоотношений, кусочки которого уже давно разбросаны восточным ветром? Явно не Юнги, иной раз забывающий расчесать свои волосы.       В половине двенадцатого детектив Ким наконец-то добирается домой. Он старается не думать о том, что его вновь могут вызвать в участок среди ночи. Промокший насквозь, мужчина направляется в сторону кухни, оставляя влажные следы на полу.       — Юнги, я дома! — еще в прихожей сообщает Намджун в надежде услышать что-нибудь в ответ. Он знает, что Юнги дома и не спит в такое время. Его обувь на месте, а ключ в двери повернут всего раз.       Ответа не последовало. Впрочем, как и всегда.       В самой дальней комнате, где Намджун и Юнги обычно делят постель друг с другом, горит торшер, накрытый покрывалом, чтобы яркого света было как можно меньше. Ким уже привык к темноте, отзывающейся неприятной, пульсирующей болью под ребрами и медленно, но верно омрачающей всю его жизнь. Юнги лежит под теплым одеялом, молча глядя на белые помехи в экране телевизора. В его застывшей руке дымится сигарета. Когда Намджун подходит к нему максимально близко, опуская свою сильную ладонь на чужое плечо, незадачливый партнер удостаивает его своим вниманием:       — Привет, Джун... Не услышал, как ты вошел, — улыбается Мин, туша сигарету о стенку чашки, до краев заполненной пеплом и окурками.       Достаточно пары мгновений, чтобы понять: Юнги пьян. Это читается в его тягуче-карамельной интонации, в том, как долго ему приходится фокусировать взгляд, и, конечно же, в едком запахе спирта из его рта. Юнги выпил далеко не один бокал, чтобы немного расслабиться, — он опустошил минимум бутылку красного вина, максимум — всю надежду Кима когда-нибудь наладить их отношения.       — Ты снова пьян.       — Ты бы вел себя так же, окажись на моем месте, — цокает Мин. — Пока у меня не развился абстинентный синдром, я почти в порядке, так что не начинай свои нравоучения, хорошо?       — Юнги... — мужчина медленно опускается на колени.       Он говорил, что алкоголь больше употреблять не будет – солгал. Только Намджун не лжет, опуская голову на чужие колени. Ради их счастливого будущего он сделает все, его поддержки хватит на них обоих. Очевидно, любви уже недостаточно. Хочется разреветься, как маленький мальчик, но толку не будет – его слезы не сорока градусов, чтобы иметь привилегию заинтересовать Мина. Они оба не хотят признавать этого, однако их отношения расходятся, как старая молния.       — Юнги, разве ты не понимаешь, что делаешь этим лишь хуже себе? Не говоря уже обо мне...       В ответ Мин лишь тяжело вздыхает и убирает с себя голову Намджуна. От обиды и разочарования щемит в груди. Он ненавидит видеть Юнги несчастным и не уверен, что готов терпеть это дальше.       — Я провожу слишком мало времени с тобой? Скажи, тебе достаточно моего внимания? — детективу всегда было сложно воспринимать состояние Юнги не на свой счет.       — Не представляешь, как меня бесит твоя зацикленность на себе, — закатывает глаза Юнги. — Почему ты все время думаешь, что дело в тебе? У меня есть свои причины быть таким, какой я есть.       — Хорошо, я понял... — Намджун не хочет злить его сильнее и поднимается на ноги.       Мин вечно делает вид, будто не зависит от Намджуна, хотя фактически живет у него на содержании. Ким совершенно не против, но считает, что Юнги следовало бы быть покладистее в его положении. Таким, каким он был в начале их отношений: робким, застенчивым, скромным — настоящим ангелом. Намджун никогда бы не подумал, что мужчины могут быть такими, каким был его Юнги. К сожалению, отсутствие работы и шаткое психическое здоровье сделали из его ангела совершенно другого человека. Ким уже не помнил, когда они в последний раз спокойно разговаривали друг с другом. Казалось, будто это было в прошлой жизни. Теперь же он обречен терпеть бесконечные скандалы и непроходящее чувство вины.       — Сегодня мне впервые пригодился зонтик, который Хосок подарил на день рождения, — Ким неуклюже пытается сменить тему, пряча руки в карманах, и старается сделать вид, что не чувствует целиком захватившее его нутро разочарование. — На улице шел ливень, а машина не завелась.       В ответ — молчание. Кажется, Юнги не заинтересован.       — Чон передавал тебе «привет».       Снова мимо. Странно, обычно Юнги рад был услышать что-нибудь от Хосока. Намджун даже не ревновал, что не было на него похоже. Ревность занимала огромную часть его существования еще с тех пор, как он только начал встречаться с Юнги.       — Я зашел в торговый центр, чтобы купить нам ужин, — попытки завести диалог продолжаются, но заводится пока только Намджун. — Ты голоден?       Когда ответом на прямой вопрос вновь служит тишина комнат и шум города за окном, детектив воспламеняется. Намджун уже захлебывается собственной усталостью и злостью. Он чувствует, как учащается его сердцебиение, прекрасно ощущает, как потеют ладони. Желание бросить все это и перестать надеяться возрастает в геометрической прогрессии.       — Не голоден, как я понимаю, — в его интонациях возникает некоторое пренебрежение. — Как прошел твой день, Юнги?       — А?.. — Мин, наконец, выходит из алкогольной прострации.       — Я спросил, как прошел твой день, — теперь голос детектива звучит строже и на несколько тонов выше. — Мне кажется, что ты совершенно меня не слушаешь, Юнги, будто ты не здесь сейчас. Сколько это может продолжаться? Каждый вечер дома меня ждет одна и та же картина: ты пьяный настолько, что даже не можешь адекватно поговорить со мной. Я устал, Мин Юнги.       — Прости, — безразлично бросает Юнги, откидываясь на подушки.       — Даже не знаю, есть ли смысл спрашивать, чем ты занимался сегодня...       — Обижаешь. До того, как в холодильнике обнаружилась начатая бутылка вина, я пересмотрел несколько документальных фильмов по делу О. Джея Симпсона.       — Ненавижу этого придурка. Не понимаю, чем тебя могла заинтересовать личность, вроде него, — пытается задеть Намджун.       — Ну, антисоциальные придурки, которых все ненавидят, — это буквально моя работа, — пожимает плечами Мин, отпивая с горла.       «Да уж, работник года. Лучше бы посуду помыл», — мысленно ворчит Намджун, изымая бутылку из рук Юнги. В лицо он, разумеется, не скажет подобного, и дело даже не в присущей Киму вежливости. Как бы его ни злило поведение Юнги, он понимает, что ему тяжело. Парень чахнет, не имея возможности заниматься делом всей своей жизни, будучи еще таким молодым.       С трудом окончив старшую школу в родном Тэгу, Юнги переехал в штаты, чтобы изучать психологию наперекор родителям, склонявшим его к восточной медицине. Врожденное упрямство и живой ум не сделали из юноши отличника в учебе, но помогли приобрести бесценный опыт. Научные работы, посвященные серийным убийствам, позволили хрупкому с виду Юнги твердо зарекомендовать себя еще в университете, когда им заинтересовался соответствующий отдел Федерального Бюро. Несколько раз он оказывал ценную помощь следствию в качестве специалиста в вопросах криминальной психологии. Работать в основном приходилось в городах Нью-Йорка, но пару дел для него нашлось и в тихом Бельведере.       Юнги умеет чувствовать людей. Однако несмотря на развитую интуицию в сфере человеческих отношений, он всеми силами сторонится их, избегает. Иногда Намджун откровенно недоумевает, как у замкнутого и угрюмого с виду Юнги выходит найти общий язык с индивидами вроде беспризорников из трущоб, матерых воров или даже бывших заключенных и убийц. Мин Юнги и сам этого до конца не понимает. Возможно, что-то роднит его с этим контингентом. Возможно, ему было бы откровенно скучно с людьми условно здоровыми и добропорядочными. Истина наверняка где-то посередине.       Особый восторг профайлерские навыки Юнги вызывали у коллеги Намджуна — Чон Хосока, который перевелся в Бельведер из NYPD. В глазах Хосока клинический опрос преступника под видом тактичной беседы делал Мин Юнги никем иным, как волшебником. Юнги провел в их отделе всего несколько таких «допросов», не возлагая особых надежд ни на свои умения, ни на сговорчивость подозреваемого, однако этого оказалось более чем достаточно, чтобы впечатлить его знакомых детективов. Они еще долго вгоняли профайлера в краску своими благодарностями.       Только это было давно и заплатили ему не так уж и много. Имя криминального психолога Мин Юнги уже успели забыть в отделе. Юнги был уверен, что даже восторженный Хосок едва ли помнит его лицо. Из-за того, что он совсем не выходит на улицу, а Намджун регулярно появляется на работе в скверном настроении, можно было подумать, будто Мин и вовсе умер. Ему даже нравилась эта мысль. Лучше быть мертвым, чем жить в запойном забытье, как он. Будь в нем больше силы воли, он бы наверняка наложил на себя руки, раз и навсегда покончив с этим каждодневным синим блюзом.       Дни, наполненные пустотой, тянулись один за другим, погружая Юнги в глубокую тоску. Его большой потенциал словно затерялся под толстым слоем пыли, как паркет в их квартире. Большие планы и смелые надежды уступили место слабости столь многих мужчин — алкоголю. Быть может, он проводил бы меньше времени за бутылкой, если бы чаще рассказывал о своих чувствах Намджуну. Но какой смысл говорить об одном и том же изо дня в день? Это ничего бы не изменило. Юнги не верил в утешение. К тому же, ему не хотелось лишний раз тревожить своего любимого человека. Ким работает денно и нощно — лучше тихо рыдать в подушку, чем забивать его умную голову своими проблемами.       Юнги не мог заниматься делом всей своей жизни, как художник, лишенный рук, и это было равно жизни без воздуха. Нельзя заменить часть себя чем или кем попало. Ничто иное не станет для него стимулом покидать постель, принимать душ, расчесывать волосы и стирать одежду. Жизнь без страсти — всего лишь существование. А при таком раскладе мысли о смерти уже не кажутся чем-то страшным или подвластным настроению. Они становятся голосом разума, рационально предполагающего, что другого выхода нет.       Он не хочет сидеть в уютном кабинете, смиренно слушая личные драмы незнакомых людей. Скучно — увольте. Не хочет работать психологом в школе, потому что ненавидит школы с детства. Антисоциальные придурки, которых все ненавидят, — вот его специализация. Юнги никогда не проникался сочувствием к своим знакомым психопатам, но умел сделать вид, будто они хорошие приятели. Он не плевался в них ненавистью, а они не давали ему соскучиться. Недопустимость убийства — всего лишь социальный конструкт.       — Почему ты не можешь просто поговорить со мной о том, что тебя беспокоит, Юнги? Неужели ты думаешь, что я совсем ничего не пойму? Я ведь люблю тебя, черт возьми.       — Ты никогда меня не поймешь, Намджун. Начнем с того, что твои родители во всем поддерживали тебя и ты вырос обласканный их вниманием. С их поддержкой ты всегда делал успехи во всем. У тебя есть работа, которую ты любишь, пусть она и паршивая, а мои услуги никому, блять, не нужны, даже твоему отделу. Все любят тебя, не правда ли? Это на меня смотрят, как на сумасшедшего. Ты ответственный детектив, я — второсортный профайлер. Ты родился здесь, в Америке, а я — сраный иммигрант. Сколько различий между нами я должен назвать, чтобы ты осознал, что тебе меня не понять?       — Тогда что я могу сделать для тебя? Предлагаешь просто наблюдать за тем, как ты медленно забиваешь гвозди в свой гроб?       — Я не знаю. Ты здесь детектив — вот и реши эту загадку.       — Ответ прост, — Намджун поджимает губы, глядя на партнера с осуждением и разочарованием. — Сегодня я снова ухожу спать на диван, а утром выношу из квартиры весь алкоголь, который найду. С похмельем сам как-нибудь разберешься.       — Думаешь, это многое изменит? — Юнги чувствует, как его начинает тошнить, поэтому говорит с трудом. — Я никогда не стану тем, кем ты хочешь меня видеть, ясно?! Я не буду прибираться в доме, не буду готовить вкусный ужин, не буду послушно раздвигать ноги в постели, как примерная жена! Мои амбиции гораздо выше этого...       — Что ты несешь?.. — Ким устало потирает переносицу, надеясь, что завтра Юнги будет стыдно за эти слова. — Ложись спать, а?       Юнги, однако, спать не собирается. Пока Намджун проверяет их спальню на наличие бутылок и острых предметов, Мин продолжает вовсю его терроризировать.       — Я говорю правду. Ты ведь не просто так решил переехать из Нью-Йорка сюда, чтобы я оставил свою работу и федералы не претендовали на меня. Я не глупый, Джун... А ты помешан на том, чтобы контролировать меня, не так ли? — горькая ухмылка.       Намджун знает, что Юнги прав, но признавать это ненавидит. Ему самому от себя временами становится тошно. Ким считает, что так будет лучше для Юнги, — быть под его присмотром. Ему в разы спокойнее, когда он сидит дома, а не рвется в расследование, ставя себя под опасность наравне со следователями. Намджуну проще рисковать собой, нежели им, а он, как назло, слишком пытливый и без лицензии на оружие. Детектив знает на собственном опыте, как глубоко может погрязнуть Юнги в очередном деле, и убежден, что это пагубно для него. Мин Юнги в его глазах — эмоционально неустойчивый ребенок, который не в состоянии как следует о себе позаботиться, но явно не взрослый мужчина.       — Спокойной ночи, Юнги, — только и может ответить мужчина, стоя в дверном проходе с парой бутылок, зажигалкой и ручками от окон в руках. — Я запру тебя на ночь, чтобы ты не натворил глупостей, хорошо?       Ответа не следует, и детектив с тяжелым вздохом закрывает спальню на ключ.

***

      Чонгук возвращается домой глубокой ночью, насквозь промокший и дрожащий от холода. Пришлось идти под ливнем, но ему даже понравилось, ведь в Бельведере редко бывают дожди. Он очень нуждался в свежем воздухе сейчас: это помогало очистить мысли от скверны прошлого вечера. Чонгук понял, что произошедшее с ним — это не трагедия и не повод умереть, а суровая цена за то, чтобы увидеть правильный путь. Бог всегда был жесток к своим земным слугам.       Когда он пришел, мачеха спала на диване в гостиной, окруженная пустыми бутылками из-под вина и шампанского. У ее ног стоял поднос с персиками, поодаль от которого лежал телефон с горсткой белого порошка и кредитной картой на экране. Черный пеньюар упал с плеч женщины, оголяя неестественно упругую грудь с торчащими сосками. Юноша испытал омерзение при виде этого зрелища: ее тело, костлявое и непропорциональное, выглядело словно самый страшный грех. Чонгук молил Господа о том, чтобы она не приснилась ему сегодня в ночных кошмарах.       Внезапно в сознании парня возникли пугающе приятные мысли, суть которых сводилась к очевидному выводу: сейчас был идеальный момент для мести. Чонгук знал, что ничто не способно разбудить мачеху раньше полудня, и это было его преимуществом. Как и то, что она в два раза меньше Чонгука и ей абсолютно некого звать на помощь. Он застал бы ее врасплох. Он мог бы сходить за кухонным ножом, всегда заточенным просто на всякий случай, или подняться наверх, чтобы использовать что-нибудь особенное из своей коллекции. Он также мог сделать это собственными руками, чтобы сполна насытиться чужими конвульсиями. Было что-то жутко притягательное в том, чтобы представлять, как женщина в ужасе распахивает глаза, чувствуя его руки на своей шее, но не может даже вскрикнуть. Юноше безумно хотелось пережать голосовые связки мачехи так сильно, что она не смогла бы издать даже жалкий писк. Если честно, Чонгук начал думать об этом еще в детстве, когда впервые услышал ее гадкие стоны из родительской спальни.       «Еще не время, Мессия», — неожиданно окликнул его Голос, когда младший Чон развернулся из гостиной в сторону кухни, закончив размышления об орудии своей мести.       — Почему? — прошептал в темноту юноша. — Когда, если не сейчас?       Голос, однако, ничего не ответил, оставив Чона наедине со своим влечением к расправе.       Раздраженно вздохнув, Чонгук бросил пренебрежительный взгляд на пьяное тело и нехотя поплелся в свою комнату, расстроенный упущенной возможностью. Он не смел ослушаться Господа, но с трудом поддающееся контролю желание заставляло его глаза дергаться в нервном напряжении. Ей обязательно воздастся за ее похоть — это лишь дело времени. Она и не подозревает, как ей повезло этой ночью. Бог жесток, но он и снисходителен.       В своей комнате, лежа в постели, Чонгук на протяжении нескольких часов сверлит глазами потолок и перебирает в голове ругательства, которые справедливы в отношении его мачехи. Это занятие не доставляет ему особого удовольствия, но остановить наплыв мыслей кажется невозможным. Он никогда не мог высказать этой мегере ровным счетом ничего, обреченный проигрывать несуществующие сценарии у себя в голове. Не только с ней, но и с участием отца, одноклассников и всех остальных, кто когда-либо причинял ему боль.       Чонгуку удается заснуть лишь в преддверии рассвета. Обычно в это время он просыпается в холодном поту, испуганный очередным сном по мотивам самых худших воспоминаний, но в этот раз ему повезло. Он просыпается в районе десяти утра от настойчивого стука во входную дверь. Мачеха, очевидно, еще спит, если не впала в алкогольную кому прошлым вечером, поэтому ему приходится спуститься.       На пороге его встречает Барбара Робертс, поэтому Чонгук считает это утро худшим в своей жизни.       — Привет, Гукк-и, — Барбара улыбается так очаровательно, что становится сложно сдерживать рвотный рефлекс. — Никто из моих знакомых не знает твоего номера, и я не смогла найти тебя ни в одной социальной сети, поэтому пришлось прийти к тебе домой. В общем, ты приглашен на сегодняшнюю вечеринку, причем мною лично, так что отказ не принимается.       — Я думал, у тебя уже была вечеринка в честь окончания школы, — безразлично замечает Чонгук, воспринимая происходящее за примитивный розыгрыш.       — Да, но теперь все будет, типа, в разы круче, потому что меня приняли в Беркли... Короче, ты приглашен, потому что я считаю несправедливым, что у меня не получилось застать твою милую мордашку на выпускном, — пару мгновений Робертс разглядывает лицо Чона, а затем спрашивает: — Почему твои глаза такие красные? Бурная ночь?       — Можно и так сказать, — Чонгук складывает руки на груди, надеясь закрыть своей спиной полуголую мачеху, спящую в гостиной беспробудным сном.       — Не такой тихоня, каким кажешься, да? Я так и думала... Что ж, до встречи в девять, Гукк-и, — подмигивает Барбара.       — Я приду, — тихо отвечает Чонгук, представляя один из своих керамбитов в ее глазнице.       Его согласие было ничем иным, как пустым звуком, имитацией вежливости. Сейчас ему было совсем не до этого: невозможность расправиться с мачехой оставила неприятный осадок, который, казалось, стал лишь больше после ночи и занимал все мысли. Скопившееся внутри напряжение сводило с ума, и когда держать себя в руках стало совершенно невыносимо, Господь вновь заговорил с Мессией.       «Кто любит серебро, тот не насытится серебром; и кто любит богатство, тому нет пользы от того, — вещал Голос. — Кто спешит разбогатеть, тот не останется ненаказанным и честным».       Чонгук сразу понимает, что тот имеет в виду. Вчера ему не разрешили наказать мачеху за ее похоть, чтобы сегодня он осудил Барбару за ее алчность. У него еще будет возможность разобраться со своей названной матерью. Барбара, к тому же, — та еще лицемерная дрянь, а мачеха никогда не скрывала своего настоящего отношения к младшему Чону. Что ж, пока что Бог по-прежнему на ее стороне.

***

      Полный решимости и праведного гнева, Чон Чонгук появляется в доме Робертс ровно в девять вечера. Однако отыскать Барбару за десятками пьяных тел становится настоящей проблемой. Людей так много, что Чон с трудом понимает, как выглядит дом изнутри. По крайней мере, музыка звучит неплохо и агрессивные басы придают уверенности, пусть и не жалеют барабанные перепонки. Довольно скоро Чонгук привыкает и к гудящим колонкам, и к тусклому неоновому свету, необратимо погружаясь в поиск своей цели. Он бродит по дому, словно хищник, медленно и сосредоточенно разглядывая в облаках электронного пара знакомую фигуру. Недобрая ухмылка мелькает на его губах от мысли о том, что Барби обречена.       Попытки найти ее, однако, не заканчиваются успехом, поэтому Чонгук занимает место на длинном велюровом диване в центре гостиной, скромно положив ладони на свои колени. Многие из присутствующих здесь довольно похожи на него самого, если судить по внешности, разве что пирсинга и татуировок у Чона несколько больше, чем у остальных. Да и смысл в эти рисунки он вкладывает особенно исключительный, собственными руками рисуя эскизы по мотивам библейских сюжетов и христианской символики.       Чем пристальнее парень изучал толпу, тем сильнее она напоминала ему огромный клубок змей. Этот праздник алчности заставляет его чувствовать себя чужим среди своих; он здесь тайный блюститель правосудия и немой свидетель грехопадения совсем юных душ. Происходящее вокруг напоминает развлечения императора Калигулы в современных реалиях: приглашенные ходят без верха, пьют виски с газировкой из чужих ртов и ублажают друг друга прямо в прихожей, изрыгая из пропахших спиртом ртов то хохот, то стенания. В некоторых случаях — содержимое своих желудков.       Перед диваном стоит стеклянный кофейный столик. Какая-то девушка присаживается на колени рядом с ногами Чонгука, отставляя в сторону банки пива и бутылки с алкоголем покрепче, чтобы положить на стол свой телефон. Она достает из поясной сумки скидочную карту и пакетик с белым порошком. Чонгук молча наблюдает за тем, как девчонка пудрит свой нос двумя дорожками.       — Будешь? — она поворачивается к парню, глядя на него снизу-вверх. Тонкая струйка крови стекает к ее верхней губе — порошок поцарапал слизистую.       — Нет, — Чон кладет руку ей на голову, поглаживая жесткие волны сбитых кудрей. — Одумайся, заблудшая душа.       Незнакомка в ответ на это хрипло смеется, всем своим видом излучая кокаиновую эйфорию. В этот же момент юношу обнимает за плечи другая девочка, легонько кусая его мочку уха и, будто в горячечном бреду, нашептывая что-то про его тату. Кто-то кладет горячую ладонь на колено Чонгука, кто-то пытается стянуть с него майку, сопровождая свои неуклюжие движения липкими, наглыми поцелуями в шею.       Чонгуку не составляет труда скинуть с себя пьяные туши, после чего он уходит к бассейну, потому что внутри стало слишком мало свежего воздуха и слишком много внимания к его персоне. Юноша находит себе бокал шампанского и присаживается на край самого дальнего шезлонга, чтобы ему открылся лучший обзор на присутствующих. Возможно, Барбара где-то поблизости.       Но и здесь укрыться от чужого внимания практически невозможно. За все время, которое успел провести здесь Чон, как минимум пятьдесят случайных людей пытались заговорить с ним. Только он слишком занят, чтобы заниматься пустым трепом или трогать в ванной чужое доступное тело. Чонгук даже не воспринимает эту возможность за соблазн. Вскоре он абсолютно перестает реагировать на хаос вечеринки, продолжая блуждать по первому этажу в поисках своей жертвы. Он чувствовал себя охотником; преследование пробуждало в нем азарт игрока, интерес ребенка и голод дикого зверя одновременно.       Стоило Чонгуку вновь вернуться в гостиную, как Барбара сама дала о себе знать.       — Поднимите бокалы те, кому я чертовски нравлюсь! — пропела Барби, наслаждаясь одобрительными возгласами той части гостей, которая еще находилась в сознании.       Чонгук, стоящий поодаль от сборища, столкнулся взглядом с юной хозяйкой дома и поднял свой бокал с шампанским, не сводя глаз с девушки. Этот зрительный контакт, наверное, был самым длинным за всю его жизнь. Юноша улыбнулся, и Барбара ответила тем же. В этот момент он понял, насколько глупа Робертс, раз думает, что действительно нравится ему спустя годы школьных издевательств.       «Тупая сука», — мысленно выругался Чон.       Ловко обходя танцующих гостей, молодая хозяйка поднялась на второй этаж, что не могло скрыться от внимания Чонгука. Он оставил бокал на кофейном столике и последовал за ней. Незнакомые руки так и норовили прижать парня к свободной стене, но Чон не поддавался, ведь то были руки грешников, пытающихся затянуть его в свой неоновый Стикс.       На втором этаже людей было меньше, но происходящее здесь оказалось куда менее терпимым, чем внизу. Молодые люди, одержимые наркотическим бредом, как трупы распластались по ворсистому ковру, усыпанному конфетти. Чонгук не был уверен, что все из них придут в себя к утру. На полу лежало много мусора: использованные презервативы, пустые пакеты из-под чипсов и пачки сигарет, разбитые бутылки. Какой-то парень, до этого ковырявший ногтем стену, при виде Чона вжался в угол, округлив глаза в диком ужасе, словно понимал, кто перед ним и зачем он здесь. Бедный наркоман будто чувствовал, что в притон явился сам Мессия. По крайней мере, Чонгуку нравилось думать так.       Вся музыка осталась на первом этаже — здесь были лишь несдержанные стоны и болезненное мычание, сливающиеся в одной сплошной какофонии разврата. В пурпурном свете ламп, подернутым пеленой белого дыма, Чонгук не спеша двигался вдоль коридора, аккуратно обходя бессознательные тела. Он заглядывал в каждую комнату, но нигде не находил свою цель. Все, что он видел за дверями, — это живые иллюстрации камасутры или очередные наркоманы, пускающие слюни под крепким приходом. Сам Чонгук уже был не против выкурить хотя бы пол косяка, чтобы избавиться от этих фантасмагоричных картин у себя в голове. Ему и без них хватает гадких воспоминаний.       В конце коридора парень, наконец, находит ту самую дверь, за которой его уже ждет Барбара, вальяжно сидя на широкой кровати. Она медленно закидывает ногу на ногу, демонстрируя свои туфли Versace, словно она снимается в рекламе. Чонгук глядит на нее беспристрастно — внутри него закипает давно знакомая ярость. Интересно, насколько бы в ней поубавилось высокомерия, будь она на его месте тогда, в далеком детстве?       Барбара игриво улыбается, глядя на юношу из-под густой челки, и, наверное, представляет себя настоящей хищницей, когда манит его к себе пальцем. Чон принимает правила игры, из которой на этот раз точно выйдет победителем, склоняя голову на бок в притворной заинтересованности. Девушка ложится на шелковые простыни, и ее белые локоны беспорядочно рассыпаются по постели. Самоуверенность внутри нее вызывает у Чона откровенную ухмылку — эта сучка не представляет, что ее ждет. Думает, что судьба на ее стороне, что ей никогда ничего не аукнется. Думает, что он все забыл и без ума от нее; что его царапины по всему телу, побитые костяшки и заплаканные глаза с синяками под ними ничего не значат.       — Какая честь: никогда не видела, как ты улыбаешься, — пьяно шепчет Робертс, раздвигая ноги. — После такого и умереть не страшно.       — Посмотрим, — закрывает за собой дверь Чонгук.