Vierzehn

День начинается с бурчания куда-то в шею и притянутого одеяла, укрывающего чуть ли не с головой. Шум, медленно вытягивающий из сна, раздаётся откуда-то снизу, предположительно с кухни, но Иван слишком сонный для точного определения. Тем более не тогда, когда Людвиг сладко зевает и приподнимается на чужой груди, прислушиваясь и вглядываясь в мягкий полусумрак спальни. — Мне кажется или..? — Германия негромко фыркает, ощущая ласковые поглаживания поясницы. — Тебе не кажется, что четыре утра и четырнадцать минут — это слишком рано для его активностей? — Зная Гила, могу сказать, что очень даже. Обычно он дрыхнет до обеда. — Пойдём посмотрим, — Людвиг целует Брагинского в лоб, выскальзывая из объятий, а после и с кровати на пол, бросая взгляд на русского и не церемонясь с лишней — не по летнему сезону уж точно — одеждой выходит в коридор в одних боксёрах и тонкой футболке. Иван следует за ним спустя минуту пересиливания желания Гилберта придушить. Выходной день, отпуск, самое то для нежного утреннего секса, но уж точно никак для того, чтобы проснуться от шума гремящей посуды, упавшего стула и чего-то ещё — возможно этот звук был издан собаками, пришедшими поинтересоваться ранней побудкой и узнать о вероятности прогулки на ближайшее болото искупаться. По дороге на кухню Брагинский уже продумывает десяток ответных колкостей, правильную мимику лица и обыкновенное «доброе утро» как вишенку на торте. Чего он не продумывает, так это того, что вместо ехидного «доброе утро, пидор» его встретит по-подростковому высокая и тощая фигура на стуле. Одного поднятого взгляда сидящего становится не по себе настолько, что Иван делает непроизвольный шаг назад — льдисто-голубые глаза из-под капюшона смотрят на него мертвецким холодом, вызывающим мурашки по всему телу. — Где я? — задаёт подросток вопрос соответствующим взгляду голосом — холодным и безэмоциональным. — У нас дома, — мягко начинает Людвиг, подошедший сзади и уложивший руку на плечо России. Наблюдал из далека, как обычно. — Меня зов— Звук падающего стула и резко подскочивший ребёнок по сути на секунду даже пугают. Потому что это не норма. Обычно на кухне сидит Гилберт, делает свои гилбертовские дела и не более того. А тут... — Я... — он оглядывается на стул, дёргает левый рукав несоразмерной кофты и сутулится. — Прошу прощения, — звучит крайне нервно. — Всё хорошо, — ободряюще произносит Германия, делая пару шагов вперёд. — Я Людвиг. Это, — рука немца указывает на Брагинского, — Иван. Ты сейчас в нашем доме, и мы бы хотели узнать, как ты тут оказался. Как тебя зовут? — Меня зовут Гилберт, — он пытается улыбнуться в ответ на мягкость чужого голоса, но получается с натяжкой и едва ли это можно назвать улыбкой, скорее болезненной гримасой, сочетающейся с тёмными синяками под глазами. — Гилберт Байльшмидт. — Сколько тебе? — Людвиг подавляет удивление — как своё, так и России — и задаёт другой вопрос. Вопросы могут помочь и по крайней мере успокоят... Гилберта. — Четырнадцать, — пожимает плечами Гил, чуть запрокинув голову назад. — Могу я задать вопрос? — Конечно. — Какого хера Вы так похожи на мою мать? — Гилберт поднимает голову с достаточной резкостью, чтобы капюшон кофты упал, явив полную картину бледного лица, нескольких царапин, синяков и горькой усмешки на разбитых губах. Будто он дрался с кем-то не так давно — кровь на ранках едва-едва запеклась, став жесткой коркой. Людвиг улыбается. — Если я тебе скажу правду, то ты готов ей поверить? — Учитывая шансы того, что я не так давно вскрыл себе вены, вполне вероятно, что это мой предсмертный бред, — пожимает плечами подросток. — Так что вперёд. Брагинский не привык видеть Гила таким. Смертельно уставшим, измученным и при этом слишком взрослым для четырнадцати лет. Он знает, что пруссу пришлось рано повзрослеть, чтобы воспитать младшего брата, но особых подробностей он не слышал. Может, потому что ему хватало той информации, которую Гилберт старательно прятал за дверями и слоями притворства. Иногда — крайне редко — Иван замечал чужой взгляд. И он был до ужаса похожим на взгляд четырнадцатилетнего Гила. — Я Людвиг Крауц, — от слова фамилии Гилберт заметно вздрагивает, понимая некоторые вещи заранее. — Твой младший брат. — Ла-а-адно, — подросток несколько раз кивает, сглатывая. — Младший брат, да? Тот маленький комочек, которого я взял с пола пять месяцев назад? Х-хорошо. Допустим... Если ты мой младший брат, то кто рядом с тобой? — Мой муж, — честно отвечает Германия, на что Россия тихо смеётся. Лицо Гила на это искажается непередаваемой смесью омерзения, отвращения, непонимания и чего-то ещё, что кривит ему рот и вынуждает потянуться рукой к груди, где предположительно должен быть крест. За этим странно наблюдать. Не сходятся образы. В особенности образ верующего человека и Гилберта обыкновенного. — То есть мой младший брат вырос и стал содомитом. И выбрал себе в мужья... православного, — он долго выдыхает, задирает рукав толстовки, обнажая бледное, покрытое сотней порезов запястье, после чего отработанным движением меряет себе пульс. — Где тут дверь? — Гил, я боюсь, мы не можем тебя отпустить, — произносит Иван, получая в ответ обильную волну уничижительной ненависти. Ах, да. Содомит и православный. Когда-то давно Гилберт подобных ненавидел всей душой, да и после не перестал, просто сместил всю свою подобную ненависть на Брагинского. — Ты попал под воздействие какой-то магии, и мы не знаем, что с тобой может случиться. — Магии? — удивляется подросток в смешке. — Очередная ересь. Спасибо, но я откажусь её слушать. Мне хватило уже того, что вы похитили и увезли меня в какое-то странное место, а после попытались мне влить в уши какую-то херню. Так что, — он выпрямляется на выдохе, — где дверь? Иван мысленно отмечает, как странно выглядит то, что четырнадцатилетний Гилберт не верит в магию, но пытается её использовать на базовом подавляющем уровне, доступным большинству людей — аурой пытается задавить. Едва ли у него это получается — кое-как и едва ощутимо, от чего можно просто отмахнуться рукой, но Людвиг принимает этот вызов, и вот уже от него веет истинным ужасом, вынуждающим бежать и прятаться. Брагинский себя от подобного проявления удерживает самым простым методом, и берёт ладонь немца в свою. Так не страшно. — Я не знаю, чем ты насолил Конго. Точнее, знаю, но не скажу. В любом случае, эта магия развеется через четырнадцать часов, и ты вернёшься в прежнее состояние. Просто... Гил, пожалуйста. Мы не причиним тебе вреда. Обещаю, — Гилберт всматривается в лицо "младшего брата" и недоверие опадает мелкими тлеющими обломками. Взгляд выдаёт всё, именно такими глазами на него смотрела мать и улыбался маленький младенец, попавший к нему на руки и радующийся теплу. — Четырнадцать часов. Если после этого ничего не изменится, то я уйду отсюда. И мне совершенно похуй, куда. Иван с Людвигом кивают. Это в любом случае лучше, чем удерживать его силой. — Может ты голоден? — предлагает Германия, оглядывая кухню. — И тебе нужно подобрать одежду по сезону. Гилберт только кивает, поднимая с пола стул и садясь на него, не ожидая, что в ту же секунду к нему на колени прыгнет кот, радостно урчащий от чужого тепла. — Я пока поищу в комнате подходящую одежду. Вань, приготовишь завтрак? — получив в ответ маленькое «да» немец целует своего русского в щеку и уходит наверх, искать достаточные по размеру вещи в комнате Гила. Что-то там должно быть, потому что едва ли экс-Пруссия выкинул что-то из проигравшей битву стиральной машинке одежды. — Иван, да? — начинает диалог Гил, почёсывая подбородок кота и глядя Брагинскому прямо между лопаток. Босс мафии, а не подросток. — Да. Иван Николаевич Брагинский, — Иван переходит на русский, дёргая плечами. — Прекрати меня мысленно распиливать на куски. Гилберт на это непонимающе наклоняет голову, быстро теряя весь запал. Ему слишком мало лет, чтобы спокойно использовать большую часть доступных ему в будущем языков. И, пока что, назвать его Страной не получается. Опять же, ему слишком мало. Что-то есть, но пока что он уязвим. В том числе и к возможным аллергиям на продукты. — Что? — Есть предложения к завтраку? Яичница, каша, пюре... — Единственное мое предложение для тебя — это пойти нахер от моего вероятного младшего брата, — улыбается ещё-не-Пруссия, вызывая смешок у России. Вот это да, это Гилберт. — На хер я хожу раз в неделю, по выходным. — По тебе видно, — фыркает подросток. — Шкаф. — Швабра. — Пидор. — Ребёнок. — Кто ещё тут ребёнок, — по-детски парирует Гил. — Ну, смотри. Тебе четырнадцать лет, — Брагинский разворачивается, указывая пальцем в сторону Гилберта, а затем переводит палец на себя, — а мне двести девяносто два года. — Ты врёшь. — Родерих рассказывал, как его в детстве отец пырнул... то ли ножом, то ли осколком стекла. Ты свидетель. И он не умер, хотя должен был, — прусс медленно кивает. — Родерих — Страна. Я Страна. Людвиг тем более. И ты тоже. Мы не умираем от старости. Если бы не магия, то ты был бы старше меня на двадцать три года. — То есть... Поэтому я не могу умереть. Потому что я такой же, как и Родерих? — это... не тот вопрос, который Иван ожидал. Не от ребёнка, честно говоря. — И от этого нет способа избавиться? — Мы не владеем силами, которые могли бы это изменить, — подобным Гилу тоном отвечает Брагинский, печально выдыхая. Бессмертие — это весело. Гарантия, что с тобой ничего не случится и ты всегда останешься молодым и красивым, но... За всё в жизни нужно платить. И наблюдать за тем, как твои друзья и близкие поддаются напору времени, стареют и умирают, это действительно больно. — Но мы отошли от темы завтрака. Людвиг меня убьёт, если я тебя не покормлю. — Меня не нужно кормить. — От голода мы тоже не умираем, так что есть придётся. — А если я найду ванную комнату, лезвия и вскрою себе вены? — Они зарастут. — Если повешусь? — Впадёшь в состояние анабиоза, скорее всего, — нейтрально отвечает Россия, не реагируя на подобные мысли подростка. И отвечает ложью, чтобы не допустить подобного. — Ана... биоза? — удивлённо спрашивает Гил. — Животные впадают в это состояние при неблагоприятных условиях. Медведи и ежи впадают зимой в спячку, как пример. — О. — У вас получается очень интересный диалог, — отмечает вошедший Людвиг. — Странная смесь мыслей о самоубийстве, оскорблений и... Вань, где завтрак? — Заговорились. Германия неодобрительно качает головой, не пряча улыбки. — Гил, я нашёл тебе одежду. Думаю, подойдёт. Пойдём. Немец утаскивает брата, пока Иван достаёт из холодильника всё то, что после станет яичницей. Они позавтракают несколько позже, не в четыре утра. Вернувшийся Людвиг соглашается с подобным, доставая из отдела свежести яблоко, откусывая треть сразу. В выходные, да к тому же столь рано, они не едят. Спят, возможно. Иногда. В шестидесяти процентах случаев. Остальные сорок они тратят на обычные супружеские удовольствия в постели. Не долг, нет, они друг другу не должны. Просто любовь. Гилберт возвращается в едва-едва подбитых под него вещах, что видно по достаточно большой для него футболке и шортах ниже колен, которые точно не были на подобное расчитаны. Тихий хохоток со стороны Брагинского Людвиг прерывает движением локтя под рёбра. — Чьё это? — интересуется подросток, оттягивая полы футболки с нарисованной на ней девушкой с мечом. — Твоё, — отвечает Россия, стараясь игнорировать полуудивлённый взгляд, в котором без проблем и слишком открыто читается «неужели будущий я ограничен в развитии?». — И те вещи в комнате..? — Тоже твои, — соглашаются и Людвиг, и Иван. — Охуительно, — кивает Гил. Даже за короткое время он успел оценить загнанный в небольшую комнату хаос из книг, чего-то странного, мебели и одежды. У него самого было всё гораздо упорядоченнее, пусть иногда некоторые вещи приходилось находить в самых странных и неподходящих местах. Гилберт послушно садится за стол, начав ковырять вилкой яичницу и угрюмо смотря в стол, изредка окидывая странную обстановку кухни, задаваясь бессмысленными вопросами. В них нет смысла, всё происходящее абсурд и, скорее всего, галлюцинация, так смысл узнавать что-то во всём этом? В это время русский с немцем медленно окидывают тощую фигуру, отмечая не самые хорошие вещи для такого нежного возраста. И плевать, что четырнадцать в те времена это уже совершеннолетие, когда делают уже какого-то там по счёту ребёнка — сейчас и здесь Гил ребёнок, подросток. — Откуда у тебя это всё? — не выдержав веса собственных вопросов спрашивает Иван, игнорируя недовольное шипение со стороны. Ещё-не-Пруссия беззвучно наклоняет голову к плечу. — Раны, — уточняет Брагинский. — Ты же взрослый, должен знать, — отвечает Гил, а затем заученным — настолько, что это вызывает дрожь — вытягивает руки и правой последовательно и совместно со своими словами сообщает. — Три попытки вскрыть себе вены, — ноготь утыкается в вертикальные и продольные царапины, — попытка удушения, — палец переходит на шею, не задевая тёмного на фоне бледной коже следа, — попытка отравления, — пятно под ухом, — тут я попытался зарезать себя, — Гил задирает футболку, обнажая ровный след, идущий от аппендикса и до подреберья. — Мне продолжить? — ...Зачем? — в непонимании выдыхает Россия, искреннее ужасаясь. — Потому что единственный человек, ради которого я хотел и мог жить, умерла. И меня не было рядом, чтобы ей помочь. — И ты уверен, что это то, чего бы она хотела для собственного сына? — с толикой укоризны произносит Людвиг. Кажется, это семейное. — Как ты..? — Я знаю всё, Гил, — качает головой Германия. Он знает всё и всегда. Даже те вещи, которые звучат абсурдно-привычно. И сейчас ему нет смысла врать, потому что пусть он и не знает свою мать, он знает, что она была очень хорошей и заботливой женщиной, и наверняка она желала своим детям самое лучшее. — Если вы думаете, что сможете меня разубедить и заставить перестать это делать, то вы пиздец как ошибаетесь. — Мы и не собираемся, — немец ласково смотрит в сторону русского. — Я знаю тебя, ты сам перестанешь. — Уверен? — по-детски упрямится Гилберт. — Очень. Иначе я бы не сказал этого. Гил открывает рот, собираясь поспорить, но закрывает его с тихим стуком зубов. Если бы он не прекратил, то едва ли бы он дожил до тех больших лет, которые назвал ему Брагинский. — Тем более наши с тобой дети очень бы плакали, если бы узнали, что их отец умер, — вставляет с ухмылкой Иван, вынуждая подростка в шоке посмотреть на него. — Я не буду рассказывать тебе, сам дождись этого момента. Испытай тот же шок, что и я когда-то. — Ваня... — Брагинский, — начинает медленно Гилберт, — ты пидор. Неожиданный тихий «пуф» прерывает возможный диалог между ними, оставляя вместо разочарованного в жизни и своём младшем брате подростке уже взрослый вариант Гилберта, удивлённого таким поворотом событий не меньше сидящих за столом. — Какого..? — Meine Liebe, ты что-то говорил про четырнадцать часов? — Такова была суть заклинания, но ты как обычно всё сломал, — пожимает плечами Людвиг. — Как ты себя чувствуешь, Гил? Экс-Пруссия открывает рот, закрывает его, пару раз моргает, а затем выдаёт: — Пиздец, нахуй, блядь, — а затем переводит взгляд на Ивана. — Ты сука. — Я тоже тебя люблю, Гил. Очень скучал по привычному тебе. — Сдохни, — крайне мирно произносит Гилберт, падая на стул. — Надо будет с Конго поговорить как-нибудь. — Если что Ваня меняет тебе подгузники, — произносит Людвиг, вспархивая с места, целуя своего мужа и трепля брата по волосам, чтобы после этого многозначительно оставить их в одиночестве под синхронное: — В каком это смысле?!